Академия Амбрелла: Восьмая Книга первая: Число, повёрнутое набок

Т/И не спала трое суток.

Это не было проблемой — её организм давно приспособился к нагрузкам, которые обычный человек не выдержал бы и дня. Нервная система работала как отлаженный механизм, подпитываемый силой, которая текла где-то глубоко под кожей, горячая, как магма. Но даже бесконечность имеет пределы. И Т/И чувствовала, как приближается к своим.

Она сидела на подоконнике в своей комнате — самой маленькой, в самой дальней части восточного крыла. Комната, которую Регжинальд выделил ей нехотя, скрепя сердце, потому что "восьмой ребёнок не вписывается в симметрию семи". В этой комнате не было портретов. Не было личных вещей предыдущих жильцов. Только голые стены, кровать, письменный стол и окно.

И тишина.

Относительная тишина.

Потому что даже здесь, даже в четыре часа утра, даже когда весь мир спал, Т/И слышала их. Мысли. Семь пар голосов в одной Академии. Семь способов быть несчастными.

— Лютер проснулся. Снова приснился отец. Снова снилось, как он посылает меня на Луну. Я хочу домой. Но я уже дома. Так почему я чувствую себя изгнанником?

Т/И закрыла глаза. Лютер. Номер Один. Силач с телом обезьяны и душой брошенного ребёнка. Он думал, что она не замечает, как он смотрит на неё — с подозрением и надеждой одновременно. Подозрение — потому что она была другой. Надежда — потому что, если есть Восьмая, значит, правила можно менять. А он так хотел изменить правила.

— Диего мечет ножи в подвале. Третий час. Опять не спит. Опять думает о матери. Опять злится на отца. И на меня. На меня он злится особенно сильно. Потому что я могу читать его мысли, а он не может спрятаться. Бедный Диего. Он думает, что я — вторжение. А я просто хочу, чтобы он перестал бояться.

Диего. Номер Два. Метатель ножей с комплексом спасателя и вечной потребностью доказывать, что он лучше Первого. Он избегал Т/И. Не потому, что презирал. Потому что боялся. Боялся, что она прочитает его самую постыдную мысль: «Я никогда не буду достаточно хорош».

— Эллисон не спит. Конечно, не спит. У неё бессонница после того, как она использовала свою силу на муже. Она внушила ему любовь. А теперь не знает, настоящая ли эта любовь. Она хочет спросить меня, вижу ли я правду. Но боится ответа.

Эллисон. Номер Три. Та, чьи слова становятся реальностью. Самая одинокая из всех, потому что никто не знает — её успех или её сила. Она несколько раз пыталась подружиться с Т/И. И каждый раз отступала в последний момент. Слишком страшно было услышать: «Твой муж тебя не любит. Ты заставила его».

— Клаус. О боже, Клаус. Он в своей комнате. Пьёт. Опять. Снова. Всегда. Призраки вокруг него — целая толпа. Они кричат. Они плачут. Они требуют внимания. А он не может их выключить. Так же, как я не могу выключить мысли. Мы похожи, Клаус. Только ты используешь вещества, чтобы не слышать мёртвых. А я использую дисциплину, чтобы не слышать живых. Кто из нас больнее?

Клаус. Номер Четыре. Медиум, который ненавидит свои способности. Он единственный, кто иногда пытался пошутить с Т/И по-настоящему, без фальши. Однажды он сказал: «Мы с тобой, Восьмёрочка, как два радиоприёмника, которые поймали все станции сразу. Только ты слушаешь живых, а я мёртвых. Хочешь, поменяемся?» Она тогда не засмеялась. Но внутри что-то дрогнуло.

— Бен молчит. Он всегда молчит. Даже в мыслях. Потому что внутри него живёт такое, о чём нельзя думать вслух. Щупальца. Тьма. Голод. Он боится, что однажды потеряет контроль. Он боится, что я увижу в нём чудовище. Бен, глупый Бен. Ты не чудовище. Ты мальчик, который слишком рано узнал, что внутри каждого есть монстр.

Бен. Номер Шесть. Тот, чьи способности убили бы любого, кто посмел бы назвать его слабым. Он был единственным, кто никогда не избегал взгляда Т/И. Он смотрел прямо, спокойно, с тихой грустью. Однажды он сказал ей: «Ты видишь всё, да? Но ты не судишь. Почему?» Она ответила: «Потому что судить может только тот, кто сам безгрешен. А я — нет».

— Виктор. Бедный, забытый, ненужный Виктор. Он сидит в своей комнате и играет на скрипке. Тихо. Так, чтобы никто не слышал. Он думает, что он нормальный. Что он единственный, у кого нет сил. Он не знает. Он не помнит. Отец стёр ему память, запечатал его силу. А я знаю. Я всегда знала. Иногда мне хочется крикнуть ему: «Ты самый сильный из нас! Ты можешь уничтожить мир одной нотой!» Но я молчу. Потому что не мне раскрывать секреты, которые спасают жизни.

Виктор. Номер Семь. Тот, кого исключили из команды. Тот, кто вырос с мыслью, что он неудачник. Тот, в ком живёт сила, способная разорвать Луну на куски. Регжинальд знал. Регжинальд боялся. Регжинальд сделал из него послушного, тихого, безопасного мальчика, не спросив, хочет ли сам Виктор быть безопасным.

А потом были мысли Пятого.

Т/И открыла глаза.

Потому что Пятый никогда не думал так, как другие. Его мысли не были громкими или тихими. Они были… отсутствующими. Как будто он научился прятаться даже от неё. Как будто он был единственным, кто знал, как обмануть её силу.

Но сегодня, в четыре утра, когда дождь наконец прекратился и луна выглянула из-за туч, Т/И почувствовала его.

Не мысли.

Присутствие.

Он стоял у неё за спиной. Там, где секунду назад было пусто.

— Ты знала, что я приду, — сказал Пятый без вопросительной интонации.

— Я всегда знаю, когда ты приходишь. — Она не обернулась. Смотрела на луну. Большую, жёлтую, равнодушную. — Твоя телепортация оставляет след. Как рябь на воде. Я чувствую её за три секунды до того, как ты появляешься.

— Три секунды — это много.

— Для тебя — да. Для меня — целая вечность.

Он подошёл ближе. Она слышала шаги — по три скрипа половицы. Он специально наступал на самые громкие? Или просто не заботился о тишине? С ним никогда нельзя было быть уверенной.

— Ты не спала, — сказал он, останавливаясь в метре от неё. Достаточно близко, чтобы говорить тихо. Достаточно далеко, чтобы у неё было пространство. Пятый уважал границы. Этому научил его апокалипсис. Когда ты один на пустынной планете, границы — единственное, что у тебя есть.

— Я никогда не сплю, — ответила Т/И. — Я отключаюсь. На два часа в сутки. Мозг перезагружается, а тело продолжает функционировать. Автоматически. Я могла бы отключиться и сейчас, но тогда пропущу твой визит. А ты редко приходишь ко мне в комнату.

— Ты тоже редко бываешь в своей комнате.

— Потому что это не моя комната. — Она наконец повернулась. Села на подоконнике лицом к нему, скрестив ноги по-турецки. Волосы растрепались, под глазами залегли тени, но взгляд был ясным и острым, как лезвие. — Это комната, которую мне дали. Как номер Восемь. Как прозвище «Бесконечность». Как роль «девочки, которая всё знает». Ничего из этого не моё. Всё это — ярлыки. А я устала быть ярлыком.

Пятый молчал. Он умел молчать так, что тишина становилась тяжелее слов. Он смотрел на неё — и его взгляд не был взглядом брата. Не был взглядом друга. Он был чем-то иным. Чем-то, что Т/И боялась назвать, даже в собственных мыслях.

— Ты поэтому ушла вчера? — спросил он наконец. — Потому что устала?

— Я ушла, потому что ты сказал то, чего я не готова была слышать.

— Что именно? Что ты — наш центр? Что без тебя мы рассыпемся?

— Нет. — Т/И покачала головой. — Ты сказал: «Ты — та, из-за кого мы все ещё держимся вместе». Ты назвал меня причиной. А я всю жизнь была следствием. Я никогда не была причиной. И когда ты это сказал, я испугалась.

— Чего?

— Того, что это правда.

Она спрыгнула с подоконника. Прошла мимо него — медленно, почти вплотную. Он мог бы протянуть руку и коснуться её. Не протянул.

Т/И подошла к стене. К единственной вещи, которая висела в её комнате — старой фотографии в деревянной рамке. На фотографии были все семеро детей. Снято через год после её появления в Академии. Все они стояли в ряд — Лютер, Диего, Эллисон, Клаус, Бен, Виктор, Пятый. И она, Т/И, на полшага позади. Не в кадре. Приклеенная к истории, в которой не участвовала.

— Почему ты держишь эту фотографию? — спросил Пятый, подходя сзади. — Она же напоминает тебе, что ты была лишней.

— Она напоминает мне, почему я должна остаться. — Т/И провела пальцем по стеклу. Провела по лицу Пятого — маленькому, серьёзному, с глазами, которые уже тогда видели слишком далеко. — Посмотри на нас. Семёрка. Число магии, гармонии, совершенства. А потом пришла я. Восьмёрка. Число хаоса, разрушения, бесконечного цикла. Я не вписалась в их историю. Я создала свою. И в этой истории, Пятый, ты — главный герой.

— Я?

— Ты. — Она повернулась к нему. Теперь их разделяло всего несколько сантиметров. Она чувствовала его дыхание — мятное, свежее, как будто он только что чистил зубы. Маленькая деталь, которая делала его человеком, а не просто оружием времени. — Потому что ты единственный, кто посмотрел на меня не как на Восьмую. Ты посмотрел на меня как на Т/И. И спросил: «Как тебе живётся в голове, полной чужих голосов?» Никто никогда не спрашивал меня об этом. Только ты.

Пятый отвернулся первым.

Это было необычно. Он всегда выдерживал её взгляд. Всегда. Но сейчас его глаза скользнули в сторону — к окну, к луне, к чему угодно, только не к ней.

— Ты слишком много на меня полагаешься, — сказал он глухо.

— А ты слишком мало на меня полагаешься. — Она улыбнулась — грустно, с ноткой горечи. — Мы квиты.

В коридоре послышались шаги. Тяжёлые. Медленные. Лютер проснулся окончательно и теперь брёл на кухню — за молоком, как делал каждое утро в четыре тридцать. Ритуал. Ещё один способ не сойти с ума.

Т/И вздохнула.

— Скоро все проснутся. Начнётся обычный день. Тренировки, споры, холодные взгляды за завтраком, отец за своим столом с видом на город, который он считает своим. И никто из них не знает, что через семь месяцев всё это исчезнет.

— Ты сказала, что в этот раз апокалипсис начнётся с тебя. — Пятый снова посмотрел на неё. В его глазах зажёгся холодный огонь решимости. — Расскажи мне. Всё. Без утайки.

— Не сейчас.

— Когда?

— Когда ты будешь готов услышать правду о том, кем я была до Академии.

Пятый замер.

— Что ты имеешь в виду?

— Именно то, что сказала. — Т/И подошла к кровати. Села на край. Усталость навалилась внезапно — тяжёлым одеялом, от которого невозможно избавиться. — Ты думаешь, что я появилась в день, когда отец купил нас всех? Нет. Я появилась позже. На два года и семь месяцев позже. Откуда я пришла, Пятый? Где я была до того, как переступила порог Академии? Ты никогда не задавался этим вопросом?

Он молчал. Потому что он задавался. Много раз. Но каждый раз отбрасывал вопрос, потому что ответа всё равно не было.

— Я задавался, — сказал он наконец. — Ты отказывалась отвечать.

— Потому что ответ изменит всё, что ты обо мне знаешь. — Она посмотрела на свои руки. На ладони, в которых танцевал синий огонь — её сила, её проклятие, её единственное настоящее сокровище. — Я не родилась в этом мире, Пятый. Я пришла из другого. Из места, где нет времени. Из пустоты между секундами. Отец не купил меня. Он нашёл меня. Или я нашла его? Я до сих пор не знаю.

— Что значит — нет времени?

— Буквально. — Она подняла голову. Её глаза — обычно спокойные, расчётливые, всевидящие — вдруг наполнились чем-то древним, бесконечно печальным, как звёзды, которые уже погасли, но чей свет всё ещё идёт к нам. — Ты прыгаешь во времени. Ты перемещаешься между секундами, минутами, годами. А я живу вне времени. Моя база — пустота, где прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно. Твой апокалипсис, Пятый, был для меня не событием. Он был воспоминанием. Я видела его задолго до того, как ты в него попал. Я видела тебя там — одного, с трупом манекена, сходящего с ума от одиночества. И я хотела прийти. Но не могла.

— Почему?

— Потому что если бы я пришла, ты бы не стал тем, кто ты есть. А ты мне нужен именно таким. — Она встала. Подошла к нему вплотную. Положила ладонь на его грудь — туда, где билось сердце. Быстро. Сильно. Напугано. — Я знаю, что говорю загадками. Знаю, что ты ненавидишь, когда я не договариваю. Но поверь мне: та правда, которую я скрываю, спасёт тебе жизнь. А ложь, которую я говорю остальным, спасёт их.

— А тебя? — спросил он хрипло. — Кто спасёт тебя?

Т/И убрала руку.

Шагнула назад.

Улыбнулась — светло, почти счастливо, так, как улыбаются люди, которые уже знают свой конец и приняли его.

— Никто. И это нормально. Потому что Восьмой номер не нуждается в спасении. Восьмой номер — это и есть спасение.

В дверь постучали.

— Т/И? — Голос Эллисон. Тёплый, мягкий, с ноткой беспокойства. — Ты проснулась? Я слышала голоса. Пятый у тебя?

— Да, — ответила Т/И, не отводя взгляда от Пятого. — Мы просто разговаривали.

— Завтрак через час. Лютер готовит оладьи. Ты придёшь?

Т/И посмотрела на Пятого. Он едва заметно кивнул.

— Приду, — сказала она.

— Хорошо. — Эллисон помолчала. — Т/И… я рада, что ты с нами. Даже если мы редко это показываем.

Шаги удалились.

Тишина вернулась — тягучая, густая, как мёд.

— Она действительно рада, — тихо сказала Т/И. — Я читаю это в каждой её мысли. Она хочет быть мне сестрой. Но боится, что я увижу что-то, что разрушит её иллюзию.

— А ты видишь?

— Я вижу всё. — Она подошла к двери. Открыла её. Оглянулась на Пятого. — Поэтому я и молчу. Потому что иногда любовь — это не говорить правду. Иногда любовь — это дать человеку его маленькую ложь, если она помогает ему жить.

— А что насчёт нас? — спросил Пятый, прежде чем она успела выйти. — Какая правда между нами? Какая ложь?

Т/И замерла на пороге.

Не обернулась.

— Между нами, — сказала она едва слышно, — нет ни правды, ни лжи. Есть только время. И его у нас осталось так мало, что я не хочу тратить его на объяснения.

Она вышла.

Пятый остался один в её комнате. Среди голых стен, старой фотографии и запаха ромашкового чая, который она пила вчера.

Он стоял так долго, что луна успела спрятаться за тучами, а первые лучи солнца — робкие, бледные, почти прозрачные — проникли сквозь пыльное стекло.

— Времени мало, — повторил он её слова. — Значит, будем действовать быстро.

Он щёлкнул пальцами — и исчез.

Только рябь в воздухе напомнила, что он вообще был здесь.

А на столе, там, где она не могла не найти, он оставил записку. Всего два слова, написанные его нервным, рваным почерком:

«Я рядом»

Т/И нашла её через час. Когда вернулась за забытой заколкой.

Она прочитала.

Улыбнулась.

И спрятала записку туда, где хранила самые дорогие вещи — в маленькой шкатулке из чёрного дерева, на дне которой лежало засохшее крыло бабочки и билет в кинотеатр, где они с Пятым никогда не были.

Потому что некоторые обещания не нужно исполнять.

Их нужно просто хранить.

Конец второй главы.

2443 слов · 14173 символов