Академия Амбрелла: Восьмая Книга первая: Число, повёрнутое набок

Дождь лил уже третьи сутки.

Академия Амбрелла возвышалась на холме, как чёрный зубец, пронзающий серое небо. Капли барабанили по витражным окнам, создавая ритм, который Т/И могла бы сосчитать в уме за долю секунды — четыреста двадцать три удара в минуту, каждый со своим тоном, каждая капля — маленькая смерть о стекло. Она слышала их все. И тысячу других звуков за пределами Академии. И мысли. Всегда мысли.

Тысяча голосов. Тысяча жизней. Тысяча секретов.

Она научилась фильтровать это ещё в шесть лет. Иначе сошла бы с ума раньше, чем Регжинальд успел бы дать ей номер.

Номер Восемь.

Он долго не знал, что с ней делать. Семеро детей, купленных у неопределённости, — семь идеальных экспериментов. А потом появилась она. Не в день, когда все остальные родились. Не в день, когда монокль отца упал на ковёр от неожиданности. Она пришла позже. На два года и семь месяцев позже. Маленькая девочка с глазами, которые видели слишком много, и разумом, который работал быстрее, чем любой суперкомпьютер, построенный руками человека.

Телепортация. Телекинез. Чтение мыслей. Управление разумом. Повышенный интеллект.

Пять даров. Пять проклятий.

— Ты не из этого мира, — сказал ей Регжинальд при первой встрече. Он не улыбался. Он вообще никогда не улыбался. Но в его глазах зажёгся огонь, который Т/И научилась распознавать позже — алчность. Жажда обладания. Она была для него не дочерью. Она была оружием. — Но ты будешь служить этому.

Восьмой номер. Вне очереди. Вне правил. Вне любви.

Т/И стояла у окна восточного крыла, третьего этажа, и смотрела на старый вяз, под которым они когда-то закапывали мёртвых енотов. Клаус настоял на похоронах с речами. Пятый закатил глаза, но пришёл. Она читала тогда мысли каждого: Лютер думал о долге, Диего о справедливости, Эллисон о красоте момента, Бен о том, как странно быть живым, когда внутри тебя живёт смерть, Виктор о том, что его никто не позвал, хотя он слышал всё с балкона. А Пятый…

Пятый думал о ней.

Не так, как другие. Не «какая странная девочка» или «надо держаться подальше». Он думал: «Она единственная, кто не пытается меня понять. Она просто принимает. Когда я прыгаю во времени, она одна видит, куда именно я исчезаю. Когда я возвращаюсь другим — старше, злее, пустее, — она не задаёт вопросов. Она просто смотрит. И я чувствую себя… увиденным.»

Т/И не забыла эту мысль. Она хранила её в отдельной ячейке памяти — тёплую, хрупкую, драгоценную. Потому что это было первое доказательство того, что она не просто инструмент.

Восемь. Не ноль. Не ошибка. Не безымянное чудовище.

Восемь.

— Ты опять здесь.

Она не обернулась. Пятый стоял в дверном проёме — она знала это даже без чтения мыслей. По звуку дыхания (ровный вдох, задержка на полсекунды, выдох через нос). По запаху старой бумаги и озона, который всегда сопровождал его после прыжков. По лёгкому скрипу половиц под весом тела, которое привыкло к одиночеству раньше, чем научилось доверять.

— А ты всегда знаешь, где меня искать, — ответила она, проводя пальцем по запотевшему стеклу. Рисовать не хотелось. Просто ощущать холод. Просто чувствовать что-то реальное, пока её разум продолжал сканировать город — мысли прохожих, ссоры в соседних домах, детский плач в приюте за три квартала. — Это мило.

— Это предсказуемо. — Он сделал шаг в комнату. Три быстрых, один медленный. Хромает? Нет, просто ботинок натирает. — Твоя любимая точка обзора — восточное крыло, третий этаж, у окна, выходящего на старый вяз. Ты всегда здесь после обеда. Между четырьмя и пятью. Чаще всего одна. Иногда с книгой. Никогда — с кем-то ещё, кроме меня.

Т/И наконец повернулась.

Пятый Харгривз. Номер Пять. Тот, кто мог прыгать сквозь пространство и время. Тот, кто застрял в апокалипсисе на сорок пять лет. Тот, кто вернулся в тело тринадцатилетнего подростка с душой старика. Тот, кто смотрел на неё так, как будто она была единственной загадкой, которую он ещё не разгадал.

Её силы гудели под кожей, как рой пчёл. Телепортация — искра в кончиках пальцев, готовая перенести её куда угодно в пределах видимости. Телекинез — тяжесть в груди, способная сдвинуть грузовик или остановить пулю. Чтение мыслей — постоянный поток, который она научилась перекрывать шлюзами, но не могла заткнуть полностью. Управление разумом — самая страшная сила, та, которой она пользовалась всего несколько раз в жизни, каждый раз ненавидя себя после. И интеллект — безжалостный, аналитический, быстрый как молния, который позволял ей просчитывать сотни вариантов развития событий за секунду, видеть причинно-следственные связи там, где другие видели хаос, помнить каждое произнесённое слово, каждое прочитанное предложение, каждую улыбку, которую она никогда не получала.

— Ты сегодня громко думаешь, — заметил он, проходя к креслу. Падает в него с грацией кота — нет, не кота. С грацией человека, который слишком долго спал на бетонных полах и теперь наслаждается каждым мягким движением. — Я слышал твои мысли с лестницы.

Т/И моргнула. Она специально не закрывалась? Или забыла? Она никогда не забывала.

— Я хотела, чтобы ты пришёл, — сказала она просто.

— Манипуляция.

— Аналитика. — Она улыбнулась уголком губ. — Между нами всегда была тонкая грань. Ты прыгаешь между секундами. Я живу между мыслями. Мы оба не совсем здесь. Ты заметил?

Пятый не ответил. Он смотрел на неё так, как смотрит часовщик на шестерёнку, которая не вписывается в механизм, но без которой механизм не работает.

— Ты читаешь меня сейчас? — спросил он тихо.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты единственный, чьи мысли я хочу услышать от первого лица. — Она подошла ближе. Села на подоконник напротив него. Между ними было ровно два метра и тридцать семь сантиметров. Она могла бы сократить расстояние телепортацией за долю секунды. Но не делала этого. Некоторые вещи нельзя форсировать. — Ты когда-нибудь задумывался, почему отец дал мне номер Восемь? После всех вас? Он мог сделать меня Нолём. Мог вообще не нумеровать. Но он выбрал Восемь. Число бесконечности. Повёрнутое набок.

— Ты хочешь сказать, что он видел в тебе что-то особенное?

— Я хочу сказать, что он видел во мне угрозу. Восьмой номер — последний. После восьми идёт только пустота. Он хотел, чтобы я знала: я — конец. Не начало чего-то нового. А конец. — Она посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Она не знала от чего — от холода или от правды. — И он был прав.

Пятый щёлкнул пальцами. Из воздуха материализовался чайник. Серебряный. Старый. С выщербленной эмалью. Его личный. Тот, который он держал во временной линии, где три года не слышал ни одного человеческого голоса. Тот, который стал для него единственным ритуалом, связывающим с нормальностью.

— Ты хочешь сказать, что апокалипсис, — он начал заваривать чай, каждое движение выверенное, механическое, почти медитативное, — как-то связан с твоим номером?

— Апокалипсис всегда связан с бесконечностью. — Т/И подтянула колени к груди. — Я читала мысли этого мира. Каждую. Одновременно. Ты представляешь, что такое одновременно читать мысли семи миллиардов человек? Это как стоять в центре урагана и пытаться разобрать каждую песчинку по отдельности. Мой мозг справляется. Потому что он создан для этого. Но знаешь что я увидела? Никто не хочет быть спасённым. Все хотят быть понятыми. А это разные вещи.

Он протянул ей чашку. Ромашковый чай. Он запомнил. Чёрт бы побрал его память.

— Ты расскажешь, что видела? — спросил он, садясь напротив. Теперь между ними был только столик и две чашки пара.

— Через семь месяцев и двенадцать дней всё сгорит. — Она сделала глоток. Обожглась. Не остудила. Иногда боль была единственным способом убедиться, что она всё ещё здесь. — Академия. Город. Временная линия. Не та, которую вы уже спасали. Новая. И в этот раз я не смогу всех спасти.

— Потому что?

— Потому что в этот раз я буду причиной.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые шторы. Пятый замер. Даже дыхание остановил — на три удара её сердца. Три удара, за которые она успела прочитать все его сомнения, всю его панику, всю его веру в неё, которую он сам до конца не осознавал.

— Ты знаешь это точно?

— Я знаю это так же точно, как знаю, что ты предпочёл бы умереть, чем вернуться в тот апокалипсис. — Она поставила чашку. — Я знаю, что ты всё ещё слышишь их крики во сне. Я знаю, что ты считаешь минуты, когда остаёшься один. Я знаю, что иногда ты хочешь вернуться туда, потому что одиночество стало привычнее семьи. Я знаю всё это, Пятый. Потому что я чувствую то же самое.

Он сжал челюсть. Желвак заходил ходуном.

— Перестань.

— Что именно? Читать твои мысли? Я не читаю. Я просто знаю. Так же, как ты знаешь, сколько времени прошло с момента, когда ты вошёл в эту комнату. — Она посмотрела на старые настенные часы. — Три минуты сорок две секунды. Ты вошёл без стука. Специально. Чтобы проверить, смотрю ли я за дверью. Я смотрела. Твоя рука дрожала, когда ты брался за ручку. Ты боишься не меня. Ты боишься, что однажды я исчезну, как исчезал ты сам, и никто не заметит разницы.

Пятый встал. Резко. Чашка едва не опрокинулась.

— Ты играешь с огнём, Восемь.

— Я всегда играю с огнём. Это мой номер. Число, повёрнутое набок — знак бесконечности. А бесконечность горит лучше всего. — Она тоже встала. Теперь между ними не было ничего — ни столика, ни расстояния, ни масок. — Ты хочешь знать правду? В этом апокалипсисе я выбираю, кто выживет. И я не выбираю себя.

— Не смей.

— Я уже выбрала. — Т/И подняла руку. В её ладони замерцал огонёк — синий, холодный, не похожий на обычное пламя. Пламя её силы. Пламя её конца. — Ты спросишь, почему я тебе это говорю? Потому что ты единственный, кто может меня остановить. Когда придёт время. Не раньше. Не позже. Именно тогда.

Он схватил её за запястье. Сильно. Пальцы впились в кожу.

— Я не буду тебя останавливать. Я найду другой способ.

— Их нет.

— Всегда есть другой способ! — Его голос сорвался на крик. Впервые за долгое время. Впервые с тех пор, как он вернулся из будущего, где не с кем было кричать. — Ты не можешь просто сдаться и сказать, что это судьба! Мы меняли временные линии! Мы побеждали апокалипсис! Мы — Грёбаная Академия Амбрелла, Т/И! И ты — её часть. Ты — не просто восьмой номер. Ты — та, из-за кого мы все ещё держимся вместе. Ты — наш центр. Наша бесконечность. Если ты уйдёшь, мы рассыпемся.

Т/И посмотрела на его руку, сжимающую её запястье. Посмотрела в его глаза — полные ярости, страха и чего-то такого глубокого, такого запретного, что она даже думать об этом боялась.

— Ты прав, — сказала она тихо. — Я — бесконечность. А бесконечность нельзя удержать. Её можно только отпустить.

Она мягко высвободила руку. Сделала шаг назад. И исчезла.

Не телепортировалась. Не растворилась в воздухе. Просто… перестала быть там, где он мог её достать. Пятый остался один в комнате с двумя чашками остывающего чая и звуком дождя за окном.

Он стоял так минуту. Две. Пять.

А потом очень тихо, так тихо, что даже сверхчувствительный слух Т/И не смог бы уловить, сказал:

— Я не отпущу. Даже если мне придётся сломать все временные линии на свете. Ты слышишь меня, Восемь? Я не отпущу.

За окном, в старом вязе, каркнула чёрная ворона. Только одна. На фоне серого неба она казалась движущейся трещиной в реальности.

Т/И слышала его слова.

Она была уже далеко — на крыше, под дождём, с закрытыми глазами. И плакала. Впервые за много лет.

Потому что она знала: он сдержит слово. И это пугало её больше, чем любой апокалипсис.

Конец первой главы.

1866 слов · 11202 символов