VII. «мать и дети»
Два дня у дяди Саши стали для Киры маленькой передышкой между жизнью и пропастью. Она спала на его продавленном диване, ела гречку с тушёнкой, смотрела старые фильмы по ночам и почти не пила. Почти - один раз не выдержала, достала из-под ванной бутылку дешёвого коньяка, которую дядя держал «для гостей». Сделала глоток, другой. Горло обожгло, желудок скрутило. Она вылила остатки в раковину и долго смотрела, как коричневая жидкость стекает в трубу.
«Не хочу превратиться в неё».
Мысль прилипчивая, как репей. Она повторяла её про себя каждый раз, когда хотелось закурить на голодный желудок или сбежать на чью-то хату, чтобы забыться в дыму и чужой музыке.
Но сегодня нужно было возвращаться. Аня. Есения. Дима. Мать, которая, наверное, даже не заметила, что старшей дочери не было двое суток.
Кира натянула джинсы, футболку с длинным рукавом, чтобы скрыть синяки на запястьях и завязала волосы в небрежный хвост. Дядя Саша уже ушёл на рынок, оставив на столе записку: «Ключи под ковриком. Заходи, когда захочешь. И поешь нормально, а не одни сигареты».
Она свернула записку, сунула в карман. Маленький жёлтый квадратик, на котором кто-то написал «не сдохни». Может быть, это и есть любовь.
Квартира Эльвиры встретила её запахом немытой посуды, кислого молока и дешёвых сигарет. Кира отперла дверь своим ключом - мать так и не сменила замок после того, как Кира «съехала» год назад. Скорее, её просто выжили, но формально она числилась прописанной здесь.
В прихожей валялись кроссовки Алексея - огромные, в мазуте, и маленькие сандалии Есении. Куртка Ани висела на крючке так, будто девочка снимала её в спешке.
Из зала доносился звук телевизора - какой-то ток-шоу, где кричали друг на друга. Кира прошла по коридору и замерла на пороге.
Бардак.
Не тот бардак, когда просто не убрано, а тот, когда люди перестали пытаться. Грязная посуда на столе, крошки на полу, пепел в тарелках. Дима, которому два года, сидел в манеже с переполненным памперсом - запах стоял такой, что резало глаза. Он не плакал, только смотрел мутными глазами на мигающий экран. Есения, три года, рисовала на обоях фломастером - большие чёрные круги, похожие на глаза.
Аня сидела в углу, поджав колени к подбородку. Её светлые волосы, которые так напоминали отца, были спутаны, на лице - застывшее выражение, которое Кира научилась читать: «меня здесь нет. я в другом месте».
На диване, вытянувшись, лежала Эльвира. В халате, с синяками под глазами и мутным взглядом. Похмелье - тяжёлое, с дрожащими руками и тошнотой. Рядом на полу - пустая бутылка из-под портвейна и пепельница, полная окурков.
- Мать, - позвала Кира. - Ты жива?
Эльвира повернула голову, посмотрела на дочь. В её глазах мелькнуло что-то - узнавание? вина? - но быстро погасло.
- А, явилась, - прохрипела она. - Где шлялась?
- У дяди Саши.
- Опять к этому мусору бегаешь? Он тебя плохому научит.
Кира не стала спорить. Она сняла куртку, закатала рукава и принялась за дело.
Сначала Дима. Она достала из шкафа чистый памперс, присыпку, влажные салфетки. Мальчик не сопротивлялся - он привык к её рукам. Кира быстро переодела его, протёрла складочки, поцеловала в макушку. От него пахло кислым и мочой, но это был запах детства - того, которое она пыталась забыть всеми силами.
- Анечка, - позвала Кира. - Поможешь мне кашу сварить?
Аня не ответила. Только покачала головой - нет. Кира не настаивала.
На кухне было не лучше. Раковина забита грязными тарелками, мухи кружили над хлебницей. Кира открыла холодильник - пачка кефира, два яйца, суп с плесенью. Она выбросила суп, достала кастрюлю, налила воды, насыпала крупы. Пока варилась каша, она вымыла посуду, протёрла стол, выкинула мусор.
Есения зашла на кухню, держа в руке фломастер.
- Кира, - сказала она тоненьким голосом. - А мама спит.
- Мама болеет, - ответила Кира, опускаясь на корточки. - Ты не рисуй на обоях, ладно? Вот тебе бумага.
Она достала из ящика старый блокнот, отдала девочке. Есения взяла, но смотрела на Киру недоверчиво.
- А где папа? Он вчера кричал.
Кира сжала челюсть.
- Он на работе. Не бойся. Я здесь.
Она обняла Есению - твёрдо, но осторожно, как будто та могла разбиться. Девочка пахла молоком и чем-то сладким. Кира закрыла глаза на секунду, представляя, что эта кухня, этот ад - не её жизнь. Что она просто пришла в гости и скоро уйдёт.
Но она не уйдёт. Не сегодня. Наверное
Каша сварилась. Кира разложила по тарелкам, покормила Диму с ложки, пока тот сидел в манеже. Есения ела сама - неуклюже, размазывая по щекам. Аня не подошла.
- Аня, иди есть, - позвала Кира.
Молчание.
- Аня, пожалуйста.
Девочка медленно поднялась, подошла к столу, села. Взяла ложку, но есть не стала. Смотрела в одну точку. Кира присела рядом, заглянула в глаза.
- Что с тобой, маленькая?
Аня открыла рот, хотела что-то сказать, но только выдохнула. Потом достала из кармана джинсов сложенный листок, развернула и положила на стол.
Рисунок. Чёрный фломастер, красный - для крови. Человек с большими кулаками, над ним - ещё один человек, падающий. Кровь. Слёзы. В углу - подпись детским почерком: «АнЯ 8 лет».
Кира смотрела на рисунок, и внутри всё переворачивалось. Она узнала Алексея - тот самый оскал, те самые руки, которые однажды схватили её за волосы. Узнала и мать - она стояла в стороне и смотрела.
- Аня, - прошептала Кира. - Он тебя ударил?
Девочка кивнула.
- Куда?
Аня показала на плечо. Кира осторожно отодвинула ворот футболки - синяк, жёлто-зелёный, уже заживающий. Недельной давности.
- Почему ты не сказала?
Аня пожала плечами. Потом достала другой рисунок - на этот раз цветной, карандашами. Девочка с чёрными волосами (Кира) держит за руку маленькую девочку (Аня) и ведёт её куда-то. Над ними - солнце и надпись: «Сестра спасёт».
Кира почувствовала, как горло сдавило. Она обняла Аню, прижала к себе, гладя по спутанным волосам.
- Я тебя не брошу, - сказала она. - Слышишь? Никогда.
Аня не плакала. Она просто сидела, уткнувшись носом в плечо сестры, и молчала.
Покормив детей, Кира подошла к дивану, где лежала Эльвира. Мать смотрела в потолок, бессмысленно, как будто там шёл её любимый сериал.
- Мама, - сказала Кира, стараясь говорить спокойно. - Нам надо поговорить.
- О чём?
- Об Ане. Её бьёт Алексей. Я видела синяк.
Эльвира повернула голову. В её глазах мелькнуло что-то похожее на страх, но она быстро взяла себя в руки.
- Не ври. Он её не трогает.
- Она нарисовала. Рисунок вон на столе.
- Дети рисуют всякое. У небя фантазия.
Кира сжала кулаки. Ногти впились в ладони.
- Мама, ты видишь, что с Аней? Она не разговаривает. Совсем. Она боится Алексея. И я тоже.
Эльвира вдруг села, резко, закашлялась, схватилась за голову.
- А кто тебя просил к нему лезть? - заорала она, и голос её сорвался на хрип. - Ты сама не живёшь здесь, ты не знаешь, как это! Он кормит нас, поняла? Без него мы бы сдохли в этой дыре!
- Мы и так сдыхаем, - тихо сказала Кира.
- Заткнись! Ты ничего не понимаешь! Ты ушла, когда стало тяжело, а я осталась! Я с этими детьми одна, а он приносит деньги! Да, он пьёт, да, бывает груб, но без него - труба!
- Он бьёт Аню, мама. Восьмилетнюю девочку. И ты это называешь «груб»?
Эльвира замерла. Её лицо дрогнуло, но в следующую секунду она снова одела маску равнодушия.
- Уходи, Кира. Ты здесь не живёшь. Не указывай мне.
- Я уйду. Но я заберу Аню.
- Не заберёшь. Я напишу заявление в полицию, что ты похищаешь.
- В полицию? - Кира усмехнулась. - Ты? Которая боится Алексея? Которая молчит, когда он ломает рёбра?
Эльвира не ответила. Отвернулась к стене.
Кира постояла ещё минуту, глядя на мать, на её сгорбленную спину, на редкие седые волосы, ей всего сорок, но выглядит на шестьдесят. Ей хотелось кричать, бить посуду, трясти Эльвиру за плечи, пока та не очнётся. Но она знала - бесполезно. Мать выбрала. Выбрала Алексея, выбрала алкоголь, выбрала быть слабой. Потому что быть сильной - больно.
Кира развернулась и пошла в свою старую комнату.
Комната была завалена коробками. Её вещи - те, что остались, - переложили, чтобы освободить место для Димы. Но в углу, за шкафом, стояла старая жестяная банка из-под печенья. Кира достала её, сдула пыль.
Это была копилка. Папин подарок.
Отец - Валерий, принёс её когда Кире было семь. «Будешь копить на свою мечту», - сказал он. Тогда она мечтала о собаке. Потом - о новом телефоне. Потом - о том, чтобы мать перестала плакать. А потом - просто о том, чтобы выжить.
Она копила годами. Пятирублёвые монетки, десятирублёвые бумажки, мелочь из карманов. Иногда, когда совсем нечего было есть, она открывала банку и брала на хлеб. Но всегда возвращала - позже, с процентами.
Сейчас банка была тяжёлой.
Кира села на пол, положила её на колени. Крышка не открывалась - она заклеила её скотчем ещё в прошлом году, чтобы не соблазняться. Пришлось взять ножницы и разрезать.
Жестянка хрустнула, крышка отскочила. Кира запустила руку внутрь и высыпала содержимое на пол.
Монеты. Бумажки. Десять рублей, пятьдесят, сто. Несколько пятисотенных купюр - она откладывала с зарплаты в пункте выдачи. И одна тысяча - подарок дяди Саши на день рождения.
Кира пересчитала. Около пятнадцати тысяч.
Немного. Но достаточно, чтобы оплатить пару месяцев аренды самой дешёвой комнаты. Или купить Ане новую школьную форму. Или уехать. Куда-нибудь, где нет Алексея.
Она перебирала деньги и вместе с ними из копилки высыпались воспоминания.
Вот пятьдесят рублей, испачканная в фиолетовом фломастере - отец дал её, когда Кира впервые пошла в магазин одна. «Купи себе мороженое». Она купила эскимо и съела на лавочке, чувствуя себя взрослой.
Вот десять рублей, сплющенная монета, - они с папом нашли на дороге, когда шли с рыбалки. «Счастливые деньги», - сказал он. - «Не трать, храни на удачу».
Вот сотня с оторванным уголком - он сунул ей в ладонь перед своей последней сменой. «На книжки, дочка. Учись, будь умнее нас». Он ушёл на работу и не вернулся. Сердце остановилось на проходной.
Кира сжала купюру в кулаке. Глаза защипало, но она сдержалась. Не плакать. Не сейчас.
Она аккуратно сложила деньги в дырявый кошелёк из секонд-хенда, а жестяную банку поставила обратно за шкаф. Пусть стоит. На память.
Она вышла из комнаты. В коридоре столкнулась с Аней - девочка стояла, прислонившись к стене, и ждала.
- Я вернусь, - сказала Кира. - Обещаю. Держись, маленькая моя.
Аня кивнула. Потом взяла Киру за руку и положила в ладонь маленький рисунок - сложенный вчетверо. Кира развернула: сердечко, нарисованное красным фломастером.
- Спасибо, сестрёнка, - прошептала Кира.
Она вышла из квартиры, не попрощавшись с матерью. Не оглядываясь.
Пункт выдачи заказов на Караван-сарае - маленькое помещение с вечно забитыми стеллажами и компьютером, который зависал каждые пять минут. Кира работала здесь третий месяц, получала чуть выше минималки и ненавидела каждый день.
Сегодняшняя смена началась с того, что начальница, тётка лет пятидесяти с вечным недовольством, сказала:
- Гаврилова, у тебя вчера был прогул. Сначала отработаешь, потом поговорим о премии.
- Поняла, - ответила Кира, натягивая форменную кофту.
Она принялась разбирать поставку - коробки с заказами, которые нужно было рассортировать и расставить по ячейкам. Работа механическая, не требующая ума, но утомляющая. Каждые пять минут приходил кто-то: «Здравствуйте, мне заказ номер ...».
Кира выдавала, улыбалась, говорила «всего доброго», и снова клеила наклейки на коробки.
Старушки. Молодые мамы. Девушки с идеальным маникюром, которые смотрели на неё, как на мебель. Мужчины, которые задерживали взгляд на её груди дольше, чем нужно.
Кира терпела. Она привыкла.
В пять часов, когда поток клиентов поутих, дверь открылась и вошла Саша Гастелло.
- Привет, бешеная, - сказала она, поправляя чёрную кожанку, которая была на ней даже в такую промозглую погоду. Саша была высокой, с пепельным каре и кольцом в носу. На вид - опасная, но внутри - огромное сердце, которое она старательно прятала.
- Привет, - Кира отложила сканер.
- Как ты?
- Нормально.
- Врёшь.
Саша подошла к стойке, достала из рюкзака пачку сигарет «Винстон» и бутылку вина - дешёвого, в пластике.
- Держи, подарок. Ты сегодня выглядишь так, будто тебя переехали.
Кира посмотрела на бутылку. Потом на Сашу. Потом снова на бутылку.
- Не надо.
- Чего? - Саша удивилась. - Ты всегда берёшь.
- Сегодня не беру.
- Ты чего? Завязала?
- Не хочу превратиться в неё, - сказала Кира тихо, чтобы не слышала начальница.
Саша нахмурилась, перевела взгляд с бутылки на подругу.
- В мать, что ли?
- В неё. В тётку, которая выбирает мужика с кулаками вместо детей. Которая пьёт каждый день, потому что легче не чувствовать.
Саша поставила бутылку на стойку, задумалась. Потом убрала обратно в рюкзак, а сигареты оставила.
- Тогда хотя бы покури. Это я тебе без всякого там.
Кира взяла пачку, взвесила в руке.
- Спасибо.
- Не за что. Ты, главное, не сходи с ума. Если нужны будут деньги - скажи.
- У меня есть деньги.
- Откуда?
- Копила с детства.
Саша присвистнула.
- Ты серьёзно?
- Серьёзно.
Они помолчали. Саша огляделась по сторонам, убедилась, что никого нет, и понизила голос.
- Слушай, Кира. Там этот Серёжа, которому ты пепельницей... Он успокоился? Не ищет тебя?
- Пока нет. Дядя сказал, он не будет писать заявление.
- Дядя у тебя молодец. А ты сама как? Не хочешь... ну, накуриться?
- Нет, - ответила Кира твёрдо. - Накурилась уже. До рвоты.
Саша кивнула, похлопала её по плечу.
- Тогда держись. Я побежала, у меня дела.
Она вышла, оставив за собой шлейф дешёвого парфюма. Бутылка вина осталась в рюкзаке, унесённая прочь.
Кира посмотрела ей вслед, потом на пачку сигарет в руке. Она хотела закурить - прямо здесь, не выходя, чтобы едкий дым заполнил лёгкие и заглушил боль. Но она сдержалась.
Сунула сигареты в карман штанов и вернулась к коробкам.
Вечером, когда пункт закрылся, Кира вышла на улицу. Февральский ветер ударил в лицо, накрапывал снег с дождём. Она зажгла сигарету - первую за сегодня, и пошла вдоль улицы к остановке.
В голове крутилось: Аня, рисунок, мать на диване, Алексей, который скоро вернётся домой. Дима в переполненном памперсе. Есения, рисующая монстров на обоях.
«Что мне делать?» - спросила она себя в сотый раз.
Ответа не было. Но было внутри что-то - крошечное, твёрдое, как та жестяная копилка отца. Настойчивое: «Не сдавайся. Есть ради кого».
Она докурила, затушила бычок о стену и пошла на автобус.
Домой к дяде Саше. Потому что только там можно было выдохнуть.
На остановке она достала телефон. Написала старосте: «Приду завтра к ректору. Попрошу второй шанс».
И отправила.
Маленький шаг. Самый маленький. Но это было лучше, чем ничего.