V. «осколки зеркала»
Из отделения полиции Вика вышла с пустыми карманами и с чувством, которое нельзя было назвать ни стыдом, ни злостью. Скорее - привычной тяжестью в груди, как будто там лежал камень, который она носила с собой столько лет, что уже забыла, как это - дышать без него.
Автобус № 51 трясся по улицам Черниковки. Вика сидела у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как проплывают серые панельки, облезлые остановки, бабушки с сумками на колёсиках. Город просыпался, а она возвращалась в ад.
Ключ заскрипел в замке. Вика вошла в квартиру тихо, как мышка - привычка, выработанная годами. Но от матери ничего не ускользало.
Ирина сидела на кухне, в халате, с сигаретой в руке. Её лицо, когда-то красивое, сейчас напоминало маску - натянутую, с мелкими морщинами вокруг рта и пустыми глазами. Она не спросила, где дочь была ночью. Она знала.
- В участке ночевала? - голос Ирины был ровным, без эмоций.
- Да, - Вика не видела смысла врать.
- За что?
- Украла косметику.
Ирина медленно затянулась, выпустила дым в потолок.
- Могла бы хотя бы что-то полезное принести. Крем для лица, например. Мне моему уже десять лет.
Вика замерла. Она ждала криков, упрёков, может быть, даже удара. Но это равнодушие было хуже. Мать не злилась, что дочь воровала. Мать злилась, что та не украла для неё.
- Я пойду в комнату, - сказала Вика.
- Иди. Только не наделай там шума. Рома спит после смены.
Рома. Брат. Двадцать четыре года, грузчик на складе Магнита, любимое дитя Ирины. Вика проскользнула мимо его комнаты, задержав дыхание. Дверь была приоткрыта, и она увидела его тело, распластанное на кровати, с открытым ртом и бутылкой пива на тумбочке. Везёт же людям - могут спать без кошмаров.
Своя комната была размером с кладовку: кровать, старый шифоньер, тумбочка с ноутбуком, который не включался уже полгода. На стене - зеркало в трещине. Вика разбила его год назад, когда мать сказала, что она «никчёмная, как её отец». Осколки тогда впились в костяшки, кровь закапала на пол, и почему-то именно это - боль, кровь, свои собственные следы - успокоило её.
Она села на кровать, обхватила колени. Всё тело ныло от бессонной ночи на жёстком топчане. Она достала телефон - батарея почти села, но сообщение, отправленное Адель, висело непрочитанным. «Если захочешь сбежать из дома - пиши. Я знаю одно место. Без шуток».
Адель не ответила. И правильно. Кому нужна подруга-воровка с дырявыми карманами?
Флэшбек пришёл сам собой, без спроса.
Ей шесть лет. Ирина заставляет её сидеть перед зеркалом и заплетает косички. Туго, так что щиплет кожу головы. Вика вертится, ей не нравится - она хочет короткую стрижку, как у мальчика из соседнего двора.
- Не дёргайся, - шипит мать. - Будешь красивой. Не как я.
- А ты красивая, мам.
- Молчи. Отец твой так не считал. Свалил, как только узнал, что ты родилась.
Вика тогда не поняла, что значит «свалил». Она знала только, что слова матери ранят сильнее, чем расчёска, которая впивается в кожу.
Ей восемь. Рома ставит её перед газовой плитой, включает конфорку, берёт её руку и тянет к огню.
- Надо учиться терпению, сестрёнка. Ты же хочешь быть сильной?
Она плачет, дёргается, но он держит крепко. Огонь лижет пальцы. Боль - яркая, ослепительная. А потом мать заходит на кухню, смотрит на красные волдыри и говорит:
- Сама виновата. Не лезь к брату.
Ей тринадцать. В школе вызывают родителей из-за драки. Вика ударила мальчика, который дразнил её «брошенкой». Ирина приходит, извиняется перед учителем, а дома бьёт Вику ремнём.
- Ты позоришь меня! Ты даже не умеешь нормально бить! Он же мелкий, ты могла ему нос сломать, и тогда бы нас засудили!
Вика не плачет. Она уже научилась не плакать.
Ей пятнадцать. Она впервые крадёт - помаду в переходе метро. Не потому, что нужна помада. Потому что продавщица смотрела на неё свысока. А Вика взяла и вышла, и никто не остановил. Чувство власти - дурманящее, как первый глоток спиртного.
После этого она не могла остановиться.
Из воспоминаний её вырвал шум в коридоре. Рома проснулся.
- Вика? Ты дома? - его голос был хриплым, вязким.
Она не ответила. Замерла, как зверёк, который услышал шаги охотника.
Дверь её комнаты открылась без стука. Рома стоял на пороге, в одних трусах, с опухшим лицом и красными глазами.
- Я слышал, ты в мусарне ночевала. Мать рассказала.
- И что? - Вика сжала кулаки под одеялом.
- Ничего. Просто хочу знать, ты теперь наша семейная гордость или как? Может, тебе уже блатное прозвище дать? Воришка Николаева. Красиво звучит.
- Отвали, имбецил.
Он шагнул в комнату, и воздух стал плотнее. Вика вскочила с кровати, выставив руки вперёд - не для драки, для защиты.
- Не подходи.
- Испугалась? - он усмехнулся, но остановился. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. - А зря. Я тебя не трону. Сегодня.
Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью так, что со стены упало зеркало. Оно разбилось вдребезги - по полу рассыпались сотни острых осколков.
Вика стояла среди них босиком. Не порезалась. Она уже знала, как ходить по битому стеклу.
В ресторан она пришла к обеду. Сетевое заведение - пластиковые стулья, меню в плёнке, вечно орущий начальник. Вика работала официанткой второй год и ненавидела каждый день.
- Николаева, ты где шлялась? - завопил управляющий, дядька с красным лицом и вечным запахом перегара. - Сегодня банкет на двадцать персон, я без тебя как без рук!
- Была в полиции, - спокойно ответила Вика, натягивая форменный фартук.
- Опять?
- Опять.
- Хоть бы не при всех рассказывала.
Он махнул рукой и ушёл на кухню. Вика принялась расставлять приборы - механически, быстро, без души. Через час зал начал заполняться.
Банкет был семейный - женщина лет сорок праздновала день рождения. Собрались родственники с детьми. Маленькая девочка, лет пяти, с кудряшками и бантом, уронила стакан с компотом - жидкость растеклась по скатерти.
- Ой, простите, - залепетала мать девочки. - Мы заплатим.
- Ничего страшного, - сказала Вика и улыбнулась. Улыбка давалась ей с трудом, но она научилась это делать - показывать зубы, пусть даже внутри всё сжимается.
Она убрала осколки, вытерла стол. Девочка смотрела на неё широкими глазами.
- Тётя, а у вас тоже мама ругается за разбитые стаканы?
Вика замерла. Вопрос простой, детский, но он попал прямо в сердце. Она вспомнила себя в пять лет - разбитую тарелку, крик матери, удар по голове. Удар, от которого звон в ушах стоял до вечера.
- Бывает, - ответила Вика тихо. - Но ты не бойся. Твоя мама добрая.
Девочка улыбнулась, и Вика пошла на кухню, чтобы не видеть эту улыбку. Потому что чужая доброта была для неё пыткой.
После смены, уже в десятом часу, Вика стояла у служебного входа и курила. Телефон пиликнул - батарея держалась на честном слове.
Сообщение от Паши: «Слышал про полицию. Ты в порядке? Давно не писал, извини, сам был занят. Может, увидимся?»
Паша Иванов. Единственный человек, которого Вика не боялась и которому не доверяла одновременно. Они познакомились два года назад, когда он заступился за неё перед пьяной компанией. Паша не пил, не курил, ходил в качалку и работал в автомастерской. Нормальный. Слишком нормальный.
Она не ответила. Потом набрала: «Жива. Работаю. Потом спишемся».
И почти сразу удалила сообщение, не отправив. Нельзя привязываться. Все, к кому она привязывалась, либо уходили, либо начинали бить.
Она затянулась последний раз, затушила бычок о стену. В голову пришла мысль: Адель. Та странная девушка из камеры. Которая не боится ломать челюсти. Которая не пьёт, даже когда хочется. Которая смотрит так, будто видит тебя насквозь.
Вика открыла диалог с Адель. Сообщение, отправленное утром, так и висело без ответа. «Не прочитано», значит, Адель ещё не смотрела телефон. Или смотрела и решила не отвечать.
- Правильно, - вслух сказала Вика. - Не нужна я тебе. И ты мне не нужна.
Но она оставила телефон в руке, будто ждала, что вот-вот придёт уведомление.
Не пришло.
Домой возвращаться не хотелось. Вика побрела по проспекту Октября, мимо витрин закрытых магазинов, мимо редких прохожих. На углу стояла круглосуточная Пятёрочка. Она зашла, взяла с полки бутылку дешёвого вина, спрятала в рукав и вышла через другую кассу, не заплатив.
Сердце колотилось. Ритуал завершён.
Она открыла вино на лавочке в сквере, сделала большой глоток - терпкое, кислое, почти не пьянит. Второй. Третий. Алкоголь не решал проблем, но делал их чуть более размытыми, как старый объектив.
Телефон пиликнул. Вика посмотрела - уведомление от неизвестного номера.
«Сорян, долго не отвечала. Телефон посеяла, нашла только сейчас. Давай встретимся послезавтра. ТРЦ "Планета", 15:00. Если хочешь».
Вика перечитала два раза. Потом улыбнулась - первый раз за сегодня. Не потому, что была рада. Потому что кто-то, кто не обязан, всё-таки написал.
«Приду», - ответила она.
И отключила телефон, чтобы не ждать больше ничего.
Дома в этот вечер было тихо. Мать спала, накачавшись корвалолом. Рома ушёл к друзьям. Вика прошла в свою комнату, наступила на осколки зеркала, которые так и не убрала. Хруст под ногами - знакомый, почти мелодичный.
Она легла на кровать, не раздеваясь. В руке - пустая бутылка из-под вина, вторую, которую она украла уже в другой Пятёрочке, не хотелось открывать сейчас. Вика поставила обе на тумбочку, рядом с фотографией, где ей пять лет и она обнимает плюшевого мишку. Единственная детская фотография, которую Ирина не сожгла.
- Завтра, - прошептала Вика в потолок. - Завтра будет новый день.
Она не верила в это. Но иногда слова помогают, даже если они ложь.
Она закрыла глаза и провалилась в сон, где не было ни полиции, ни побоев, ни краденой помады. Только танцующая девушка с короткой стрижкой, которая смотрела на неё без жалости.
Без жалости. Это было главное.