IV. «отделение полиции №4»
Уфимская ночь не прощает глупостей. Но в пятницу вечером она становится особенно беспощадной.
Рок-клуб на проспекте Октября назывался «Атака». На деле это был подвал с бетонными стенами, дешёвой акустикой и баром, где разбавляли виски чаем. Сюда приходили те, кому «Пьяный лис» казался слишком пафосным. Здесь пахло потом, железом и молодостью, которая уже начала гнить, но ещё не поняла этого.
Адель Шайбакова стояла у сцены, вжавшись в колонку, чтобы её не задевали локтями разгорячённые танцоры. Она не пила - в кармане куртки лежал пузырёк с корвалолом, который она купила в круглосуточной аптеке, чтобы сбить ломку. Кодировка трещала по швам. Каждый нерв был обнажён, как оголённый провод.
Музыка била по ушам, но она не танцевала. Она ждала. Чего? Не знала сама.
На сцене отыгрывала местная группа «Стекловата» - три парня в потёртых джинсах и девушка-басистка с зелёными волосами. Они играли что-то агрессивное, с надрывом. Адель закрыла глаза и позволила звуку войти в неё - низкие частоты отдавались в грудной клетке, высокие резали слух, но не так сильно, как мысли о доме. Об отце. О матери, которая сегодня прислала сообщение: «Ты позоришь семью. Если тебя отчислят, не возвращайся».
Первый час всё было спокойно. Адель курила на крыльце, разговаривала с незнакомыми людьми, смотрела, как какой-то парень пытается круто подкатить к официантке. Потом она зашла внутрь, встала у стойки и заказала апельсиновый сок. Бармен, лысый мужик с татуировкой дракона на шее, покосился на неё с подозрением.
- Девушка, у нас тут сок только для тех, кто с коктейлем берёт.
- Я не пью, - сказала Адель.
- Тогда выходи на воздух, здесь фанты нет.
Она развернулась и уже почти ушла, когда услышала голос:
- Эй, мелкая, тебе че, правда сока захотелось?
Адель обернулась. За столиком у стены сидел мужик - лет тридцать, плотный, в камуфляжных штанах и растянутой футболке. Рядом с ним пустая бутылка водки и два пластиковых стакана.
- А тебе какое дело? - спросила Адель, даже не стараясь быть вежливой.
- Такое, что ты пришла в клуб и не пьёшь. Это или ты больная, или мусор, - он усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. - А может, и то и другое.
Адель почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она могла уйти. Могла промолчать. Но что-то внутри - та самая чёрная пружина, которая заводилась от любого давления, - щёлкнула.
- А ты похож на типичного алкаша, которому мама недодала любви, - ответила она, улыбнувшись самой сладкой улыбкой. - Или жена бросила. Или дети не разговаривают. Что из этого ближе к истине?
Мужик медленно поднялся. Он был на голову выше Адель, и от него разило перегаром такой силы, что можно было спички зажигать.
- Ты че сказала, сучка?
- Ты не глухой, - она не отступила ни на шаг. - Я сказала, что ты - кусок дерьма, который прячет свою никчёмную жизнь за огромным брюхом и водкой. Иди проспись.
Она уже повернулась, когда его рука легла ей на плечо - тяжело, грубо, впиваясь пальцами.
- А вот за такие слова, - прошипел он, - девок в твоём возрасте учат уму-разуму.
В следующую секунду Адель сделала то, что умела лучше всего - не танцевать, а защищаться.
Она резко развернулась, сбила его руку локтем, сделала шаг в сторону и, не раздумывая, всадила кулак прямо в челюсть. Удар был поставлен на тренировках - жёсткий, короткий, с весом всего корпуса. Мужик мотнул головой, не удержал равновесия и рухнул на пол, увлекая за собой столик. Бутылка водки разбилась, осколки разлетелись по полу.
Наступила тишина. Даже музыка притихла - гитарист сбился с ритма, глядя на драку.
- Ты охренела? - крикнул кто-то из бара.
- Он первый начал, - бросила Адель.
Но никто не слушал. Бармен уже набирал номер, а двое амбалов в футболках охраны направились к ней. Адель подняла руки - не сдаваться, показать, что не сопротивляется. Но было поздно.
- Полицию вызвали, - сказал один охранник. - Жди.
- Да ради бога, - буркнула Адель и отошла к стене, прислонившись к ней затылком.
Мужик на полу застонал, приподнялся, сплюнул кровь. Челюсть, кажется, была не сломана, но нижняя губа разорвана, и зубы окрасились в розовый.
- Я заявлю, - прошамкал он. - Сядешь, шалава.
Адель не ответила. Она смотрела в потолок и считала до ста.
Через двадцать минут полицейская машина припарковалась у входа в «Атаку». Двое в форме, уставшие, с кислыми лицами, быстро оформили протокол. Мужика увезли в травмпункт, Адель - в отделение.
Она сидела на заднем сиденье патрульной машины, сжимая пустые карманы куртки. Телефон остался в клубе, или она его выронила? Неважно, может он вовсе валяется где то в карманах широких штанов. Все, кто мог бы ей позвонить, уже сделали выбор - не звонить.
Отделение полиции № 4 по Советскому району встретило её запахом хлорки, казённой тоски и дешёвого кофе. Дежурный, пожилой капитан с усами, даже не поднял головы, когда её завели.
- Ещё одна?
- Драка в клубе, - пояснил конвоир. - Челюсть мужику разбила.
- О, боевая. Вторая камера пока пустует, туда её.
Адель провели по коридору, мимо пластиковых стульев, на которых сидели пьяные в стельку мужики и одна тётка с синяком под глазом. Дверь камеры лязгнула, Адель вошла внутрь.
Камера была маленькой - метра три на четыре, жёлтый свет, железная койка, раковина и унитаз без стульчака. Стены в царапинах. Надписи: «Саша был здесь», «позор ментам», и более осмысленное - «не верь никому, даже себе».
Адель села на койку, обхватила колени руками и уставилась в стену.
Прошло минут сорок. Она уже начала клевать носом, когда дверь снова лязгнула.
- Заходи, - сказал конвоир.
В камеру втолкнули ещё одну девушку.
Блондинка. Осветлённые волосы собраны в неаккуратный пучок, на лице - дорожка смазанной туши, карие глаза смотрят исподлобья. Тонкая куртка, джинсы в грязи, на ногах - резиновые шлёпанцы, явно не по погоде.
Они встретились взглядами.
- Ты, - сказала Адель.
- Я, - ответила Вика.
Ничего больше. Конвоир закрыл дверь, и камера снова утонула в тишине.
Вика опустилась на второй топчан, напротив Адель. Какое-то время они молчали, разглядывая друг друга. Потом Вика заговорила первой.
- За что тебя?
- Мужику челюсть сломала. Сказал, что я шалава, - Адель пожала плечами. - А тебя?
- Косметику украла в Летуаль. Зажигалку, тональный крем и помаду. На триста рублей, представляешь? Они вызвали полицию.
- Не жалеешь?
- Жалею, что не взяла тушь.
Адель усмехнулась - невесело, но искренне.
Вика откинулась на койку, закинула руки за голову, уставилась в потолок.
- Я тебя раньше видела. В «Пьяном лисе». Ты танцевала странно.
- Странно - это как?
- Как будто тебя ножом тыкали, а ты не падала.
Адель сжала челюсть. Ей не нравилось, когда её «читали» - вот так, с первого взгляда, без спроса.
- А ты работала за баром, - сказала она. - Смотрела на всех волком. Как будто любая улыбка - это обман.
- Может, так и есть, - Вика не отвела взгляд.
Тишина снова накрыла их, но уже не враждебная, а какая-то рабочая. Две кошки в одной клетке - пока не дерутся, но и не мурлыкают.
- Ты где живёшь? - спросила Адель спустя минуту.
- В Черниковке. А ты?
- Там же. Район позора.
- У нас все районы позора, - Вика достала из кармана смятую пачку сигарет, но внутри было пусто. Она смяла её и бросила в угол.
Адель порылась в своей куртке. Нашла полпачки Винстона - дешёвые, с ментолом. Протянула Вике.
- Бери. Всё равно в камере не покурить.
Вика взяла, покрутила в пальцах, сунула в карман.
- Спасибо. Верну, если когда-нибудь встретимся.
- Не надо. Я много курю, мне не жалко.
Они снова замолчали. Адель смотрела на надпись на стене: «Свобода начинается там, где заканчивается страх». Кто-то выцарапал гвоздём. Она подумала, что это глупость. Страх никогда не заканчивается. Он просто меняет форму.
- Слушай, - вдруг сказала Вика. - А что у тебя дома? Почему ты такая злая?
Адель напряглась.
- А у тебя? Почему ты воруешь помаду за триста рублей?
- Я не ворую потому, что мне нужно, - ответила Вика спокойно. - Я ворую, потому что могу. Это единственное, что я контролирую в своей жизни. Решение - взять или не взять. Никто не говорит мне «делай так». Никто не бьёт за это. Только потом менты приезжают, но это уже расплата. А платить я привыкла.
Адель посмотрела на неё по-новому. Под блондинистыми волосами и смазанной тушью скрывалось что-то знакомое - та же пустота, тот же запах выжженной земли.
- Мой отец бил меня до четырнадцати, - сказала Адель, не глядя на Вику. - Потом я ему разбила лицо, и он перестал. Но не потому, что понял, а потому, что испугался. Мать покрывала его. Единственный, кто меня понимал, - дедушка. Он научил меня шить. Дал швейную машинку. Два года назад умер. С тех пор я пью. Кодировалась, но всё равно срываюсь.
- Я тоже пила, - Вика постучала пальцами по железной койке. - Но потом поняла, что от этого становится только хуже. Мысли не уходят, они просто пьянеют вместе с тобой. А когда просыпаешься - они тут как тут.
- И что ты делаешь?
- Дерусь. Работаю. Ворую. Иногда всё сразу.
Адель хмыкнула.
- У нас много общего.
- Не слишком, - Вика покачала головой. - Ты хотя бы танцуешь. А я просто существую.
- Ты тоже что-то умеешь. Ты говорила про удары - снизу вверх. Кто тебя научил?
- Никто. Жизнь.
Адель задумалась. В камере было холодно, батарея еле грела. Она поднялась, прошлась по бетонному полу.
- Нас выпустят завтра утром, - сказала она. - Подписку о невыезде. Потом суд. Штраф, наверное.
- У меня нет денег на штраф.
- У меня тоже.
Они переглянулись. В этом взгляде было не братство, не сестринство - скорее, признание: «Ты такое же дерьмо, как и я. Значит, не надо притворяться».
- Если дам номер телефона - запишешь меня? - спросила Вика. - Не для дружбы. Просто мало ли.
- Запишу, - ответила Адель.
Она не знала, зачем это делает. Может быть, потому, что в этой камере одиночество стало чуть менее плотным. Или потому, что Вика не задавала лишних вопросов.
Ночь тянулась медленно. Они по очереди спали на двух топчанах, потому что один был слишком жёстким, а второй - коротким. В три часа утра принесли «ужин» - половинку чёрствого хлеба и кружку мутной воды. Адель отдала хлеб Вике.
- Я не голодна, - сказала она.
- Врёшь, - ответила Вика, но взяла.
В пять утра Адель проснулась от того, что Вика разговаривала во сне. Слова были неразборчивыми, но голос - испуганным. Адель хотела разбудить, но передумала. Пусть видит свои кошмары. Она знала, что такое просыпаться без сна.
В семь утра их разбудил дежурный. Оформили протоколы, сняли отпечатки пальцев, взяли подписку о невыезде и отпустили.
На крыльце отделения полиции было серое, промозглое утро. Адель закурила - ментол теперь казался единственно возможным вкусом.
- Домой поедешь? - спросила Вика, зябко кутаясь в тонкую куртку.
- Не хочется.
- Ко мне нельзя. У меня брат псих. Мать тоже.
- Понятно.
Они постояли ещё минуту. Потом Вика развернулась и пошла в сторону автобусной остановки, не оборачиваясь. Адель смотрела ей вслед, гадая, увидит ли её когда-нибудь снова.
Ответ пришёл через час, когда она сидела в забегаловке на Коммунистической и пила растворимый кофе.
Телефон, который ей вернули, завибрировал. Незнакомый номер.
«Это Вика. Я взяла твой номер у дежурного (дал за сигарету). Если захочешь сбежать из дома - пиши. Я знаю одно место. Без шуток».
Адель посмотрела на экран, потом на остывший кофе. Пальцы зависли над клавиатурой.
Она не ответила. Но и не удалила сообщение.
Оставила. На всякий случай.
Потому что в этом городе, где каждый сам за себя, даже маленький чужой флажок безопасности был лучше, чем ничего.