16
Прошла неделя с того разговора Данила с Егором.
За эти семь дней в пентхаусе многое изменилось — и в то же время почти ничего. Данил не стал вдруг добрым и ласковым принцем. Он оставался собой: жёстким, властным, привыкшим контролировать. Но что-то в нём начало сдвигаться. Словно внутри тяжёлого железного панциря впервые появилась трещина.
Утром в понедельник я проснулась от запаха кофе. Данил редко готовил сам, но в последнее время это стало происходить всё чаще. Я вышла на кухню в шёлковом халате. Он стоял у плиты в чёрной футболке и домашних брюках, переворачивая омлет.
— Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь.
— Доброе... — ответила я осторожно.
Он поставил тарелку передо мной. Омлет, авокадо, свежие тосты. Рядом — чашка кофе с молоком, именно так, как я люблю.
— Садись.
Я села. Данил устроился напротив и впервые за долгое время не уткнулся сразу в телефон, а посмотрел на меня.
— Как спала?
Вопрос был простым, но от него у меня внутри всё сжалось. Раньше он никогда не спрашивал.
— Нормально, — тихо ответила я. — Спасибо за завтрак.
Он кивнул и какое-то время ел молча. Потом вдруг сказал:
— Сегодня Валя и Егор приезжают смотреть площадку нового проекта. Хочешь поехать с ними?
Я подняла глаза. Это было первое настоящее предложение свободы за всё время.
— Да... очень хочу.
— Хорошо. Машина будет в двенадцать. Ольга поедет с вами.
Я ждала подвоха, но его не последовало.
Весь день я провела с Валей и Егором на огромной строительной площадке будущего жилого комплекса. Валя была в восторге — она уже делала первые наброски интерьеров. Егор смотрел на неё с такой нежностью, что у меня щемило в груди. Они были настоящими. Живыми.
Когда я вернулась вечером, Данил уже был дома. Он сидел на диване с ноутбуком, но закрыл его, как только я вошла.
— Как прошло? — спросил он.
Я сняла пальто и неожиданно для себя улыбнулась.
— Валя в полном восторге. Она уже придумала концепцию для лобби — очень красиво.
Данил кивнул, глядя на мою улыбку. В его глазах мелькнуло что-то странное — почти удовлетворение.
— Рад, что ей нравится.
Он встал, подошёл и неожиданно осторожно убрал прядь волос с моего лица.
— Ты тоже улыбаешься по-другому в последнее время.
Я замерла. Сердце заколотилось. Не от страха — от непривычности.
— Данил... почему ты это делаешь? — спросила я тихо. — Ослабил контроль, дал Вале работу, разрешил мне ездить... Зачем?
Он долго смотрел на меня. Потом взял меня за руку и повёл на диван. Мы сели. Он не отпускал мою ладонь.
— Я много думал, — начал он. — После разговора с Егором. Я понял, что если продолжу держать тебя на коротком поводке, ты окончательно сломаешься. А мне... не нравится видеть тебя сломанной.
Он сделал паузу, подбирая слова.
— Я не умею любить, Юлия. По крайней мере, так, как это делают нормальные люди. Но я могу... уважать. И ценить. Ты оказалась сильнее, чем я думал. И честнее.
Я смотрела на него и не верила, что это говорит тот же человек, который ещё две недели назад прижимал меня лицом к стене.
— А если я захочу уйти через три года? — спросила я осторожно.
Данил слегка напрягся, но ответил честно:
— Будет больно. Но я отпущу. С компенсацией и без преследования. Это часть сделки с Егором.
Он поднёс мою руку к губам и поцеловал запястье — очень нежно.
— А пока... я хочу попробовать. Попробовать, чтобы между нами было не только страх и долг.
В тот вечер мы впервые за долгое время занимались любовью по-настоящему медленно. Без грубости, без доминирования. Данил целовал меня так, будто пытался запомнить вкус. Его руки скользили по телу осторожно, почти благоговейно. Когда всё закончилось, он не отвернулся, а притянул меня к себе и долго гладил по спине.
— Ты не обязана меня любить, — тихо сказал он в темноте. — Но я хочу, чтобы ты хотя бы не ненавидела.
Я лежала у него на груди и слушала, как бьётся его сердце. Сильное. Ровное. И впервые за всё время не чувствовала желания отстраниться.
Следующие дни показали, что изменения были настоящими, хоть и осторожными.
Данил начал возвращаться домой раньше. Иногда привозил мне цветы — не огромные букеты, а маленькие, аккуратные, те, что я любила. Однажды вечером он сам приготовил ужин — стейки и овощи на гриле. Мы ели на террасе, и он рассказывал о своём детстве. О том, как вырос в жёсткой семье, где слабость не прощали.
— Я не оправдываюсь, — сказал он тогда. — Просто объясняю, почему я такой.
Я слушала и понимала — передо мной не раскаяние, а первый шаг к доверию.
Однажды ночью я проснулась от кошмара — мне снилось, как он снова прижимает меня к стене. Я резко села в кровати, тяжело дыша. Данил сразу проснулся.
— Эй... — он обнял меня сзади. — Всё хорошо. Я здесь.
Я повернулась и впервые сама прижалась к нему. Он замер от удивления, но потом крепко обнял в ответ.
— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь забыть то, что было, — прошептала я.
— Я и не прошу забывать, — ответил он. — Просто дай шанс сделать так, чтобы будущего было больше, чем прошлого.
Через десять дней после той ключевой встречи мы вчетвером — я, Данил, Валя и Егор — ужинали вместе в ресторане. Атмосфера была странной, но уже не удушающей. Валя и Егор держались за руки. Данил сидел рядом со мной и иногда клал руку мне на колено — не собственнически, а скорее... по-мужски.
Когда мы вернулись домой, Данил налил нам обоим вина и сказал:
— Я хочу, чтобы ты начала выходить в город. С Ольгой или со мной. Кофе, магазины, что угодно. Ты больше не заключённая, Юлия.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то тёплое медленно разливается.
— Спасибо, — тихо сказала я.
Он поставил бокал и притянул меня к себе. Поцеловал — долго, глубоко, но без прежней агрессии.
— Я не обещаю, что стану хорошим, — прошептал он мне в губы. — Но я пытаюсь стать лучше. Для тебя.
В тот момент я поняла: это не любовь. Пока не любовь. Но это уже не было чистым страхом и ненавистью.
Между нами начало рождаться что-то новое. Хрупкое. Опасное. Но настоящее.
А где-то глубоко внутри я всё ещё задавала себе вопрос: насколько искренен Данил Милохин? Или это просто новая, более изощрённая форма контроля?
Пока что я решила поверить. Хотя бы немного.