Глава 19
От лица Рюйи
Деревянные ворота старой мечети со скрипом отворились, и я переступила порог, шурша тяжелым подолом своего черного траурного платья. Внутри пахло сыростью, воском и застарелым ладаном. Тусклый свет из узких арочных окон едва рассеивал утренний полумрак, ложась бледными полосами на ковры. В самом центре зала, на специальном деревянном возвышении, стоял табут - погребальные носилки, укрытые плотным зеленым покрывалом с вышитыми золотыми аятами из Корана. Под этой тканью угадывались неподвижные, застывшие контуры тела моего отца.
Внутри меня всё сжалось в один тугой, болезненный узел. Воздух показался мне колючим, застревающим в груди.
- Рюйя! - раздался тихий, сорвавшийся всхлип, и ко мне со стороны михраба подбежала Айсель.
На ней был темный длинный кардиган и серый платок, который она судорожно придерживала у подбородка. Её карие глаза были абсолютно красными, опухшими от долгих часов слез, а брекеты тускло блеснули в полумраке. Она мгновенно обхватила меня руками, утыкаясь носом в мое плечо. Я обняла её в ответ, но мое тело оставалось ватным, лишенным каких-либо сил. Чуть поодаль стоял Онур. Его привычная, дерзкая улыбка бесследно исчезла. В строгом черном пальто, со смиренно опущенной головой и серьезным взглядом зеленых глаз, он выглядел непривычно взрослым. Он коротко, с глубоким сочувствием кивнул мне, но подходить не стал, давая нам с подругой побыть наедине с нашей скорбью.
Юсуф вошел следом за мной. Его высокая, мощная фигура замерла у самого входа в зал мечети, как он и обещал. Он скрестил руки на груди, устремив свой тяжелый, непроницаемый взгляд в пол. Он остался моей безмолвной, гранитной охраной, отрезающей этот зал от всего остального жестокого мира Мехмета Демирджи.
Я мягко отстранила Айсель и сделала несколько медленных, мучительных шагов к табуту. Каждый шаг давался с таким трудом, словно к моим туфлям привязали свинцовые гири. Пальцы мелко задрожали, когда я коснулась прохладной зеленой ткани покрывала.
- Папа... - едва слышно прошептала я, и первая, обжигающая слеза наконец-то пробила барьер моего оцепенения, скатываясь по бледной щеке. - Прости меня... Прости, что меня не было рядом.
Я прижалась лбом к краю деревянных носилок. В голове безумным хороводом кружились воспоминания: его тихий голос, его уставшие, но такие теплые глаза, когда он провожал меня в университет, его четки, которые он вечно перебирал в минуты волнения. Теперь эти четки лежали в его могиле, а его самого больше не существовало в этом мире.
К нам подошел пожилой имам с седой длинной бородой. Он посмотрел на меня с глубокой, отеческой грустью и негромко произнес:
- Пора, дочка. Время не ждет. Нам нужно совершить джаназа-намаз и проводить твоего отца в его последний путь.
Юсуф и Онур подошли ближе. Юсуф снял свое кашемировое пальто, оставшись в строгой черной рубашке, рукава которой он привычно закатал до локтей. Вместе с Онуром, имамом и двумя мужчинами из личной охраны Юсуфа они бережно подняли тяжелый табут на плечи. Я смотрела на то, как Юсуф - человек, чья фамилия разрушила мою жизнь, - несет носилки с телом моего отца с таким глубоким, искренним почтением, что внутри меня что-то окончательно надломилось.
Мы вышли на задний двор мечети, переходящий в старое, уединенное мусульманское кладбище. Густой стамбульский туман окутывал серые надгробия и вековые кипарисы, создавая ощущение, что мы находимся на самом краю земли. Мелкий, холодный дождь продолжал упрямо сыпать с неба, мгновенно пропитывая влагой мой черный шелковый платок.
Мужчины опустили табут у края свежевырытой могилы. Земля вокруг была сырой, черной и пахла леденящей, вечной пустотой. Имам встал впереди, Юсуф, Онур и охрана выстроились за ним в ряд, начиная читать заупокойную молитву. Я стояла чуть поодаль, крепко держась за руку Айсель. Мой разум кардиохирурга, всегда такой точный и логичный, сейчас окончательно капитулировал перед этой страшной реальностью. Это был конец. Финал всего.
Когда молитва завершилась, Юсуф первым решительно спустился вниз, прямо на дно сырой, глубокой могилы. Его дорогие кожаные туфли мгновенно погрузились в вязкую черную глину, но он даже не обратил на это внимания. Онур и санитары аккуратно опустили тело моего отца, бережно завернутое в белоснежный кафан, вниз.
Я увидела, как большие, покрытые царапинами ладони Юсуфа мягко приняли тело Хасана. С невероятной, почти сыновней бережностью, строго следуя священной сунне, Юсуф уложил моего отца на правый бок, поворачивая его лицом в сторону Киблы - к Священной Каабе. Каждое его движение было точным, уважительным и лишенным какой-либо спешки. Он делал это так, словно хоронил собственного близкого человека, а не заклятого врага своего клана.
Когда Юсуф начал медленно развязывать узлы савана у головы и ног моего отца, как того требовал ритуал, я не выдержала. Последние остатки моего самообладания рухнули, как карточный домик. Реальность сокрушительным ударом выбила весь воздух из моих легких.
- Папа!!! Папочка!!! - дикий, надрывный крик ужаса и невыносимой боли разорвал звенящую тишину кладбища, срывая мой голос на хрип.
Ноги мгновенно перестали держать меня, превратившись в вату. Я с грохотом рухнула на колени прямо в грязную, мокрую землю у края могилы, полностью пачкая свое дорогое траурное платье. Из моих глаз градом хлынули горькие, обжигающие слезы, смешиваясь с каплями холодного стамбульского дождя на лице.
- Папа! Не оставляй меня! Прошу тебя, вставай! Мне страшно, папочка!!! Забери меня с собой!!! - кричала я в полную пустоту, судорожно царапая пальцами сырую землю, пытаясь дотянуться до края могилы.
Айсель мгновенно упала на колени рядом со мной. Её собственные слезы текли ручьем, пачкая серый платок. Она мертвой хваткой вцепилась в мои плечи, изо всех сил удерживая меня от того, чтобы я не соскользнула вниз, прямо в яму.
- Рюйя, тише... Тише, моя хорошая, умоляю тебя! - плакала Айсель прямо мне в ухо, прижимая меня к своей груди, укутывая своей дрожащей защитой. - Держись, Рюйя! Аллах облегчит эту боль, держись, родная!
Юсуф, находившийся внизу, в эту секунду резко вскинул голову. Его черные глаза-смола встретились с моим безумным, полным слез взглядом. Я увидела, как его лицо, обычно такое каменное и ледяное, судорожно исказилось от невыносимой, острой муки. Его челюсти сжались до белизны, а на лбу проступили напряженные вены. Он смотрел на меня, стоящую на коленях в грязи, и в его взгляде плескался такой дикий, первобытный ужас и вина, что казалось, он сам сейчас разрыдается вместе со мной.
Юсуф быстро закончил, подтянулся на сильных руках и легко вылез из могилы, полностью испачканный в черной кладбищенской земле. Он не стал брать лопату. Он опустился на колени прямо позади меня, наплевав на грязь и свой статус наследника холдинга Демирджи, и просто силой прижал меня к своей широкой, теплой груди. Его мощные руки намертво сковали мое тело, заставляя уткнуться лицом в его плечо.
- Я здесь, Рюйя...- хрипло, едва слышно шептал он, утыкаясь носом в мой мокрый черный платок, пока Онур и слуги начали медленно, с глухим стуком бросать первые лопаты земли на белоснежный кафан моего отца.
Я больше не вырывалась. Я лишь тихо, надрывно скулила, утыкаясь лицом в его плечо, чувствуя, как с каждой брошенной горстью земли мое прошлое навсегда уходит под этот холодный стамбульский грунт. Мой папа обрел свой вечный покой, а мне предстояло вернуться в особняк волков - но теперь я точно знала, что за моей спиной стоит человек, который готов сжечь этот особняк дотла ради моих слез.
Земля на могиле выросла небольшим, ровным холмиком, усыпанным редкими хвойными ветками. Имам тихо прочитал заключительное дуа, закрыл священную книгу и, коснувшись плеча Юсуфа в безмолвном знаке поддержки, медленно направился к выходу с кладбища [1, 2]. Слуги и Онур, бережно уводящий под руку тихо всхлипывающую Айсель, бесшумно скрылись в густом сером тумане.
Мы остались одни. Тишину старого мусульманского кладбища нарушал лишь мерный, монотонный шелест мелкого дождя, бьющегося о листья вековых кипарисов.
Я медленно опустилась на колени прямо у самого подножия холма, не обращая внимания на грязную, пропитанную водой траву. Мои пальцы, мелко дрожа, коснулись сырой, черной земли. Она была ледяной. Точно такой же, как тело моего отца вчера вечером в нашей разгромленной гостиной. Я начала медленно, бережно гладить эту холмистую насыпь, словно пыталась сквозь толщу грунта дотянуться до его седых волос, до его теплых рук, которые когда-то баюкали меня в детстве.
- Папа... папочка, прости меня, - мой голос сорвался на едва слышный, задушенный шепот, а новые, горькие слезы мгновенно обожгли щеки. - Зачем ты это сделал? Зачем ты променял свою жизнь на мою свободу? Я ведь училась... я зубрила эти проклятые учебники круглыми сутками, чтобы спасать чужие сердца. Профессор Кемаль поставил мне высший балл, папа... Он сказал, что я буду великим кардиохирургом. А я... я не смогла распознать, как твое собственное сердце разрывалось от боли и одиночества. Я праздновала победу в тот самый час, когда ты умирал здесь совсем один. Какая из меня невестка? Какая из меня дочь? Какой из меня врач, если я не успела спасти тебя?..
Я уткнулась лбом в холодную сырую землю, и из моей груди вырвался глухой, надрывный стон, переходящий в беззвучный плач. Внутри меня выжгло всё свободное пространство, оставив лишь эту неподъемную, вечную вину, которую я теперь была обречена нести до конца своих дней.
Юсуф не проронил ни слова. Он стоял прямо за моей спиной, возвышаясь над могилой Хасана как огромная, безмолвная каменная глыба. Его кашемировое пальто давно промокло под дождем, темные волосы облепили лоб, а черные глаза-смола неотрывно смотрели на то, как я ломаюсь и рассыпаюсь в прах на этой сырой земле. На его лице снова застыла привычная, гранитная маска, но кулаки были сжаты так сильно, что побелели суставы, а челюсть судорожно ходила из стороны в сторону. Он молча разделял со мной эту тишину, принимая на себя всю тяжесть моей скорби, и в этом его молчании было больше уважения к моему отцу, чем во всех фальшивых соболезнованиях Мехмета.
Прошло около получаса, прежде чем Юсуф медленно опустился на одно колено рядом со мной. Его большая, теплая ладонь аккуратно, но настойчиво легла на мое плечо, заставляя подняться.
- Пора, Рюйя,- тихо, непривычно мягко произнес он, и его хриплый голос немного привел меня в чувство. - Твоему отцу нужен покой. И твои молитвы, а не твои слезы в грязи. Идем.
Он помог мне встать, бережно отряхнул подол моего черного платья от налипшей земли и повел к выходу из кладбища.
Когда мы вышли за ворота, Онур на своем Ferrari уже уехал, увозя Айсель в её скромный район. Юсуф открыл передо мной дверцу своего внедорожника, но вместо того, чтобы завести мотор и направить машину обратно в сторону элитного поселка, он плавно вырулил на набережную и припарковался у самого берега Босфора.
- Нам нельзя сейчас возвращаться в особняк, - глухо произнес он, глуша двигатель. - Тебе нужно подышать. Морской воздух немного успокоит тебя.
Я ничего не ответила, безучастно глядя на серые, бушующие волны пролива. Туман здесь был настолько плотным, что противоположный азиатский берег Стамбула полностью растворился в нем, превращаясь в призрачную дымку. Резкий, соленый ветер с силой бился в лобовое стекло, принося с собой запах водорослей и свободы - той самой свободы, которой меня лишили.
Юсуф вышел из машины, плотно закрыв дверь, и направился к одинокой маленькой тележке уличного торговца, стоявшей неподалеку под брезентовым навесом. Через пару минут он вернулся, неся в руках завернутый в плотную бумагу горячий, ароматный симит, густо посыпанный кунжутом.
Он сел обратно на водительское сиденье и протянул выпечку мне.
- Ешь, - негромко, но непреклонно приказал он, и в его голосе снова прорезался тон мужчины, привыкшего подчинять себе любые обстоятельства. - Со вчерашнего дня у тебя во рту не было ни крошки. Я обещал доктору Акифу, что ты будешь питаться. Можешь ненавидеть меня, можешь ненавидеть мою семью, Рюйя Демирджи, но морить себя голодом я тебе не позволю. Твой отец отдал жизнь не за то, чтобы ты угасла от своей анемии на моих глазах.
Я посмотрела на горячую корочку симита, затем подняла глаза на Юсуфа. В его черных омутах-глазах сейчас не было ледяной жестокости его клана. Там была лишь глухая, ломаная, но очень сильная ответственность за мою жизнь. Сглотнув подступивший к горлу горький ком, я медленно протянула руку, взяла кусочек хлеба и сделала первый, мучительный глоток воды. Я должна была выжить. Ради памяти отца, ради брата в Германии и ради этой новой, непредсказуемой войны, которая ждала нас за коваными воротами особняка Демирджи.