Глава 18
От лица Юсуфа
Предрассветный полумрак больничной палаты казался серым, липким и неестественно холодным. Я сидел в кресле у окна, не шевелясь уже несколько часов, и неотрывно смотрел на кровать, где лежала Рюйя. Электронный монитор за её спиной тихо, размеренно пищал, и этот звук был единственным, что удерживало меня в реальности. Вся моя прошлая жизнь, весь мой выверенный до секунды план мести Мехмету, все логистические цепочки и котировки акций холдинга, которые еще вчера занимали мои мысли, сейчас казались никчемной, пустой шелухой.
Я перевел взгляд на свои ладони. Багровые царапины, оставленные её тонкими ногтями, подсохли и стянули кожу, напоминая о том безумном, рвущем легкие крике, который я выслушивал в гостиной Хасана. Я заслужил каждую из этих царапин. Я, мусульманин, знающий наизусть Книгу Всевышнего, допустил, чтобы чистая, невинная девочка сгорала от горя по вине моей проклятой семьи.
Небо за окном начало медленно светлеть, приобретая тяжелый, грязный оттенок свинца. На Стамбул опускалось утро пятницы. Я поднялся с кресла, чувствуя, как затекшие мышцы отзываются тупой болью, и бесшумно подошел к её постели.
Рюйя не спала. Я понял это сразу по её слишком ровному, замершему дыханию. Она лежала на спине, уставившись безжизненным, стеклянным взглядом в белый потолок. В её черных глазах, которые еще вчера горели гордостью и профессиональным азартом в университете, сейчас была лишь выжженная, пустая пустыня. На её бледном, исхудавшем лице не осталось ни единой эмоции - шок и успокоительные препараты превратили её в живое изваяние.
- Рюйя, - негромко позвал я, и мой голос, сорванный за эту бесконечную бессонную ночь, прозвучал непривычно хрипло в стерильной тишине палаты.
Она не вздрогнула. Медленно, словно преодолевая огромное физическое сопротивление, она повернула голову в мою сторону. Её потрескавшиеся, сухие губы слегка приоткрылись, но из груди вырвался лишь тихий, беззвучный вздох.
Я опустился на край кровати, стараясь не задеть пластиковую трубку капельницы, которая всё еще тянулась к тыльной стороне её ладони. Протянув руку, я аккуратно, кончиками пальцев коснулся её лба. Кожа была прохладной, лихорадка ушла, оставив после себя лишь эту страшную, леденящую слабость.
- Пора собираться, - тихо произнес я, заставляя себя говорить ровно и твердо, хотя внутри меня самого всё сжималось от глухой, удушающей вины перед ней. - Врач уже подписал документы на выписку. Капельницу сейчас снимут. Ты должна быть сильной, Рюйя ханым. Сегодня день, когда ты должна проводить своего отца. Проводить его достойно, как велит наша вера. Ты обещала мне вчера, помнишь?
Она продолжала смотреть на меня, и в её взгляде на секунду промелькнуло такое глубокое, детское отчаяние, что мне захотелось с корнем вырвать этот проклятый монитор, подхватить её на руки и увезти как можно дальше от Стамбула, от Мехмета, от этой золоченой клетки, ставшей для неё склепом. Но я не имел права на слабость. Не сегодня. Сегодня я обязан был стать её щитом, её единственной точкой опоры.
В дверь палаты тихо постучали, и внутрь вошла медсестра с небольшим бумажным пакетом в руках. Она почтительно склонила голову, избегая смотреть мне в глаза.
- Юсуф-бей, я принесла вещи, которые вы просили доставить из особняка, - тихо произнесла женщина, оставляя пакет на прикроватной тумбочке. Затем она быстрыми, профессиональными движениями перекрыла клапан капельницы, аккуратно извлекла иглу из вены Рюйи и прижала к крошечной ранке спиртовой тампон. - Подержите, пожалуйста.
Я мягко прижал тампон к её фарфоровой коже, чувствуя, какая она холодная, почти прозрачная. Медсестра быстро собрала пустые флаконы и вышла, плотно закрыв за собой дверь.
- Одежда внутри, - я кивнул на пакет, поднимаясь на ноги и отступая к окну, чтобы дать ей пространство. - Переодевайся. Я буду ждать тебя за дверью коридора. У нас мало времени, имам и Онур уже выехали к мечети.
Я развернулся и вышел, оставив её наедине с её новой, безжалостной реальностью.
От лица Рюйи
Дверь за Юсуфом закрылась с глухим, едва слышным щелчком. Я осталась одна в палате, где мерный писк кардиомонитора наконец-то прекратился - аппарат отключили, лишая комнату последнего признака жизни. Медленно, превозмогая жуткую, свинцовую тяжесть во всем теле, я села на край кровати. Голова тут же отозвалась острой, пульсирующей болью, анемия противно зашумела в ушах, но я упрямо проигнорировала эту слабость. Внутри меня выгорело всё: страх, слезы, даже та обжигающая злость, которая спасала меня раньше. Осталась лишь леденящая, звенящая пустота.
Я протянула руку к бумажному пакету, который оставил Юсуф, и заглянула внутрь. На самом дне лежало глухое, тяжелое платье из плотной черной ткани, закрывающее шею и доходящее до самого пола, а рядом с ним - большой, абсолютно черный шелковый платок. Траурная одежда. Мой новый саван.
Еще вчера утром я шуршала легким, лимонным льном, мечтая о возвращении в университет. Еще вчера днём я стояла у доски в изумрудном платье - цвете надежды, жизни и своей первой важной академической победы. Профессор Кемаль хвалил меня, Айсель кружила по коридору, а Онур весело кричал, что желто-синие правят миром. А в это время в пустом, заброшенном доме на старом ковре остывало тело моего отца. Он умирал в полном одиночестве, пока я праздновала свой триумф.
Эта мысль, острая и безжалостная, словно скальпель, полоснула по моему разуму. Из глаз не потекли слезы - их просто больше не осталось. Я методично, как робот, сняла больничную сорочку и надела черное платье. Ткань показалась мне невероятно тяжелой, она словно сковала мои плечи, лишая возможности сделать глубокий вдох. Ловкими, заученными с детства движениями я повязала черный платок, полностью скрывая свои длинные волосы, и закрепила его булавкой под подбородком. Из зеркала на меня смотрела незнакомка с восковой кожей, огромными темными кругами под глазами и абсолютно мертвым взглядом. На моем безымянном пальце по-прежнему зловеще поблескивало кольцо из белого золота с бриллиантом - символ моей невидимой цепи, связавшей меня с кланом убийц.
Я подхватила свою сумочку, в которой среди медицинских конспектов по-прежнему лежал тот самый засушенный лепесток розовой лилии, и вышла в коридор. Юсуф ждал меня, прислонившись спиной к стене. Стоило ему увидеть меня в этом траурном облачении, как его черные глаза-смола на секунду судорожно сузились. Он ничего не сказал. Лишь молча перехватил мою руку, помогая удержать равновесие, и повел в сторону подземного паркинга клиники.
Огромный черный внедорожник Юсуфа ждал нас у выезда. Мы сели внутрь, и салон мгновенно заполнился тяжелым, давящим молчанием. Юсуф завел мотор, и машина плавно тронулась с места, выезжая на улицы Стамбула.
Погода на улице идеально отражала то, что происходило в моей искалеченной душе. Весеннее солнце, которое еще вчера так ласково освещало ступени университета, бесследно исчезло. Небо над городом было затянуто плотным, ровным слоем свинцовых, грязных туч, сквозь которые не пробивался ни один лучик света. На Стамбул опускался густой, холодный туман, пришедший со стороны Босфора. Вода в проливе казалась не синей, а темно-серой, стальной и зловещей. Она бурлила и пенилась под порывами резкого, шквалистого ветра, который раскачивал верхушки старых кипарисов вдоль дороги.
Я прижалась лбом к холодному стеклу пассажирского сиденья, неотрывно глядя на пролетающие мимо пейзажи. Город продолжал жить своей привычной, равнодушной и шумной жизнью. Люди спешили по делам, укутываясь в плащи, машины сигналили в утренних пробках, торговцы симитами кричали у автобусных остановок, зазывая редких прохожих. Мир вокруг меня не остановился. Он не заметил, что Хасан Дениз больше не дышит. И от этого осознания мне становилось физически душно. Хотелось открыть окно и закричать во весь голос, чтобы заставить эту огромную, безжалостную человеческую массу остановиться хотя бы на секунду. Но я лишь сильнее сжимала пальцы на своих коленях, чувствуя, как ледяной холод пробирается сквозь плотную ткань черного платья.
Юсуф уверенно вел внедорожник, крепко сжимая руль обеими руками. Его профиль в полумраке салона казался высеченным из цельного куска гранита - ни один мускул не дрожал на его волевом лице, челюсть была плотно сжата, а взгляд устремлен строго на дорогу. Временами он бросал на меня короткие, сканирующие взгляды через зеркало заднего вида, словно проверяя, не собираюсь ли я снова упасть в обморок, но я молчала. Между нами стояла невидимая, глухая стена из абсолютного, звенящего безмолвия. Нам обоим нечего было сказать друг другу. Его отец Мехмет уничтожил моего отца, разрушил мою семью, а сам Юсуф стал тем, кто запер меня в этой золоченой тюрьме. Но в то же время именно этот человек вчера отдирал меня от холодного тела папы, именно он всю ночь смывал ледяной водой мой лихорадочный бред и именно он сейчас вез меня хоронить Хасана, пойдя против воли своего жестокого клана.
Машина стремительно приближалась к нашему старому, скромному району. Туман здесь казался еще более густым и удушливым, он окутывал серые двухэтажные дома, превращая их в призрачные силуэты. Мы свернули на узкую улочку, ведущую к небольшой старой мечети с покосившимся минаретом - месту, где мой отец молился каждую пятницу.
Внедорожник плавно затормозил у ворот мечети. Юсуф заглушил мотор, и в салоне воцарилась внезапная, давящая тишина, в которой было слышно лишь то, как капли начинающегося мелкого дождя глухо стучат по крыше автомобиля.
- Приехали, - негромко произнес Юсуф, поворачиваясь ко мне всем телом. Его темные глаза смотрели на меня очень долго, и в их глубине снова промелькнула та самая пугающая, тяжелая собранность. - Онур и Айсель уже внутри.
Я молча кивнула, чувствуя, как к горлу снова подступает горький, удушающий ком. Я открыла дверцу машины и вышла на прохладный, влажный воздух утреннего Стамбула, шурша своим тяжелым черным платьем. Мой последний бой за право просто сказать отцу «прости» начинался прямо сейчас, под этим серым, плачущим небом.