Глава 16
Когда угольно-черный Ferrari Онура плавно въехал на территорию особняка, солнце уже медленно клонилось к закату, окрашивая Босфор в глубокие багровые тона. Онур заглушил мотор и ободряюще улыбнулся мне, поправляя свои солнцезащитные очки.
— Ну вот мы и дома, сестренка. Первая победа у тебя в кармане, теперь можно и отдохнуть, — весело произнес он, кивая на мою сумку, где лежала зачетка с заветным высшим баллом.
— Спасибо тебе, Онур. За всё, — тихо ответила я, открывая тяжелую дверцу спортивного автомобиля.
Я вышла на прохладный вечерний воздух и направилась к парадному входу. Внутри меня всё еще дрожало от пережитого волнения, но вместе со сладким вкусом победы в душу закралась тяжелая, тягучая тревога. Мой отец. Он не звонил мне всё это время. С самого того жуткого дня, когда Мехмет вынес мне смертный приговор в нашей старой гостиной, от отца не было ни единого известия. Я сама не решалась набрать его номер — мне было слишком больно, слишком страшно услышать его ломающийся от слез голос и снова почувствовать себя жертвой. Но теперь, когда первый кризис миновал, я остро нуждалась в том, чтобы просто услышать его «дочка» и убедиться, что с ним всё в порядке.
Когда я поднялась на нашу половину дома, Юсуф уже был там. Он сидел в гостиной, по-прежнему в своей строгой черной рубашке с засученными до локтей рукавами, и изучал какие-то графики на экране ноутбука. При моем появлении он медленно поднял голову, и его темные глаза привычно зафиксировали каждый мой шаг.
Я остановилась посреди комнаты, крепко сжимая пальцами ремешок сумки Chanel.
— Юсуф... Мне нужно кое-что у тебя попросить, — мой голос прозвучал тихо, но твердо.
Он закрыл ноутбук и откинулся на спинку кресла, внимательно всматриваясь в мое бледное лицо.
— Спрашивай.
— Я хочу навестить отца, — выдохнула я, чувствуя, как сердце делает неровный, болезненный толчок в груди. — Он не звонил мне всё это время. Я сама не решалась... Но мне нужно поехать туда. Пожалуйста.
Я приготовилась к тому, что он снова начнет говорить про условия нашей сделки, про контроль и про то, что мне нельзя покидать особняк без веской причины. Я ждала его привычной ледяной брони. Но Юсуф лишь молча всматривался в мои глаза несколько секунд, а затем медленно поднялся со своего места, поправляя манжеты.
— Поедем, — коротко и глухо произнес он, беря со стола ключи от своей машины. — Собирайся.
Дорога до нашего старого, скромного района Стамбула прошла в абсолютном молчании. Город погружался в вечерние сумерки, зажигались первые уличные фонари, а я неотрывно смотрела в окно, чувствуя, как внутри нарастает необъяснимый, липкий страх. Мое сердце билось слишком быстро, слишком аритмично — так бывает перед операцией, когда хирург понимает, что клинический случай безнадежен. Юсуф уверенно вел машину, и его профиль в полумраке салона снова казался высеченным из камня.
Когда автомобиль наконец притормозил у нашей знакомой калитки, я быстро вышла, даже не дождавшись, пока Юсуф обойдет машину. Я подбежала к дому и замерла. В окнах не горел свет. Скромный двухэтажный дом, в котором я провела всё свое детство, казался абсолютно мертвым, заброшенным и погруженным в глубокую, зловещую тьму.
«Странно...» — пронеслось в моей голове, и холодный пот мгновенно прошиб спину под изумрудным платьем. — «Может, его просто дома нет? Может, уехал по делам фирмы?»
Я быстро поднялась по ступеням крыльца и несколько раз громко постучала в деревянную дверь. Звук ударов показался мне неестественно громким в тишине пустой улицы. Юсуф шел следом, он поднялся на крыльцо и остановился чуть позади меня, засунув руки в карманы брюк. Его темные глаза настороженно осматривали темные окна.
Я постучала снова. Сильнее, настойчивее.
— Отец! Отец, это я, Рюйя! Открой, пожалуйста! — закричала я, но ответом мне была лишь удушающая, гробовая тишина.
Я судорожно дернула за металлическую ручку, надеясь, что дверь поддастся, но она была намертво заперта изнутри. Я повернулась к Юсуфу, и мой голос уже заметно дрожал от подступающей паники.
— Юсуф... отца похоже нет дома. Дверь закрыта. Странно, он никогда не уходил в такое время, не заперев калитку...
Пытаясь успокоить саму себя, я достала из сумки свой телефон. Пальцы мелко дрожали, когда я находила в контактах слово «Отец». Я нажала на вызов и прижала трубку к уху, затаив дыхание. Послышались долгие, мучительные гудки. Один. Второй. Третий...
И вдруг из глубины темного дома, прямо из-за запертой двери гостиной, донесся приглушенный, но отчетливый звук. Старая, знакомая мелодия звонка отцовского телефона, которая эхом разнеслась по пустому пространству.
Я замерла, опустив руку с аппаратом. Мои глаза испуганно округлились, а кровь буквально отхлынула от лица.
— Юсуф... — прошептала я, чувствуя, как комната внутри дома словно забирает весь мой воздух. — Его телефон... телефон внутри что ли?
Юсуф мгновенно изменился в лице. Его маска безразличия слетела за секунду, брови резко сдвинулись к переносице, а в черных глазах вспыхнул опасный, жесткий огонь. Он сделал шаг вперед, бесцеремонно отодвигая меня рукой себе за спину.
— Похоже на то, — глухо и резко бросил он, оценивающе глядя на замок. — А ну, отойди назад, Рюйя. Быстро.
— Что? Что ты хочешь сделать, Юсуф?! — испуганно вскрикнула я, делая шаг назад по ступеням.
Юсуф ничего не ответил. Он поудобнее перехватил равновесие, резко вскинул ногу и со всей своей мощной силой нанес сокрушительный удар прямо по замку старой деревянной двери. Раздался страшный, оглушительный треск ломающегося дерева, металл со свистом вылетел из пазов, и дверь с грохотом распахнулась настежь, открывая перед нами темный зев прихожей.
Из глубины дома мгновенно пахнуло чем-то тяжелым, застоявшимся и страшным. Я, не помня себя от ужаса, бросилась внутрь первой, на ходу нащупывая выключатель на стене. Щелчок. Гостиную залил тусклый свет старой люстры.
Я сделала еще два шага и замерла, из моей груди вырвался дикий, пронзительный крик, который, казалось, разорвал стены этого дома.
На старом ковре, прямо посреди гостиной, лицом вниз лежал мой отец. Его тело было неестественно неподвижным, руки раскинуты в стороны, а четки, с которыми он никогда не расставался, сиротливо валялись в паре сантиметров от его застывших пальцев.
— Папа!!! — закричала я, срывая голос, и буквально рухнула на колени рядом с ним, наплевав на свое изумрудное платье. — Папа! Папочка! Вставай, прошу тебя, папа! Что с тобой?! Открой глаза!
Я судорожно хватала его за плечи, пыталась перевернуть, но его тело казалось невыносимо тяжелым, окоченевшим и холодным, как лед. Я прижималась ухом к его груди, пытаясь поймать хотя бы один, самый слабый удар сердца — того самого органа, строение которого я так успешно расписывала сегодня на доске перед профессором Кемалем. Но там была лишь пугающая, абсолютная тишина. Мои медицинские знания кричали мне о страшном, но моя девятнадцатилетняя душа отказывалась принимать эту реальность. Из моих глаз градом хлынули слезы, омывая бледное лицо.
Юсуф вошел следом. Он подошел ближе и замер, выпрямившись во весь рост, глядя сверху вниз на бездыханное тело Хасана. Его лицо было бледным, как полотно, а челюсти судорожно сжаты. Он смотрел на эту картину, и в его глазах читалось жуткое, мгновенное осознание произошедшего.
— Папа! Вставай, ну пожалуйста! — я навзрыд плакала, обнимая отца за шею, утыкаясь носом в его холодную рубашку. — Юсуф, чего ты стоишь?! Сделай что-нибудь! Помоги ему! Вызывай скорую!!! Скорее, Юсуф, ну чего ты стоишь, ради Аллаха!!!
Юсуф резко наклонился, его большие ладони мертвой хваткой легли на мои плечи. Одним сильным, но удивительно бережным движением он обхватил меня сзади, пытаясь силой оттащить от тела. Он уже всё понял. Как мужчина, видевший в этой жизни слишком много смерти, он мгновенно определил, что в этом теле уже давно нет жизни. Окоченение и характерный цвет кожи не оставляли места для надежды.
— Рюйя, отойди... Прекрати, отойди от него, — глухо, срываясь на хрип, шептал Юсуф, пытаясь удержать мои бьющиеся в истерике руки и увести меня в сторону прихожей.
— Отпусти меня! Отпусти! Папа, вставай, открой глаза, я умоляю тебя! Юсуф, скорую, скорую вызывай!!! — кричала я, вырываясь из его хватки, царапая его руки, полностью теряя рассудок от горя.
Юсуф, продолжая удерживать меня одной рукой, свободной ладонью судорожно достал из кармана телефон. Его пальцы, всегда такие точные, сейчас промахивались мимо экрана. Он быстро набрал номер экстренной службы.
— Скорая! Срочно! Адрес... — он быстро и четко отчеканил название нашей улицы и номер дома, после чего отбросил аппарат на диван.
Всё то бесконечное, мучительное время, пока мы ждали врачей, я сидела на полу, вырвавшись из рук Юсуфа, и продолжала исступленно обнимать бездыханное тело своего отца. Я гладила его седые волосы, вытирала свои слезы о его одежду и умоляла его не оставлять меня одну в этом жестоком мире. Юсуф больше не пытался меня оттащить. Он просто стоял рядом, как безмолвная каменная глыба, и его большая ладонь бережно лежала на моем плече, словно пытаясь принять на себя хотя бы часть этого сокрушительного удара.
Машина скорой помощи приехала невероятно быстро — сирены взвыли у калитки всего через три минуты. В гостиную быстро вошли двое врачей в медицинской форме с реанимационным чемоданом. Юсуф сделал шаг вперед, перехватывая меня за талию и силой поднимая с пола, чтобы дать медикам пространство для работы.
Врачи опустились перед моим отцом. Один из них проверил пульс на сонной артерии, посветил фонариком в зрачки, приложил датчик к груди и медленно поднялся, снимая перчатки. Он перевел взгляд с Юсуфа на меня, и на его лице появилось то самое профессиональное, тяжелое выражение, которое я так часто видела в учебниках по деонтологии.
— Нам очень жаль, ханым-эфенди... Примите наши глубочайшие соболезнования, — тихо произнес врач, опуская голову. — Мы ничего не можем сделать.
— Нет! Нет, вы что?! — я дернулась в руках Юсуфа, крича так, что стены дома, казалось, задрожали. Из моей груди вырвался безумный, истеричный смех. — Вы с ума сошли?! Мой папа жив! Он просто уснул, он просто очень сильно устал за эти дни! Папа! Открой глаза, скажи им, что они врут! Папа, вставай!
Второй врач тяжело вздохнул, сочувственно глядя на меня.
— К сожалению, осмотрев тело и учитывая стадию посмертных изменений, мы вынуждены констатировать... Ваш отец умер от обширного инфаркта еще несколько дней назад.
Услышав это, Юсуф за моей спиной резко вздрогнул. Я почувствовала, как его руки на моей талии судорожно сжались, а из его груди вырвался глухой, испуганный вздох. В его глазах отразился настоящий, дикий ужас. Несколько дней назад... Это был тот самый день, когда Мехмет забрал меня из этого дома. Сердце моего отца не выдержало позора, боли и осознания того, что он принес свою единственную дочь в жертву ради спасения сына. Клан Демирджи убил его, даже не пролив ни капли крови.
Я горько, страшно усмехнулась, качая головой. Рассудок окончательно покидал меня, заменяясь защитным безумием.
— Нет... Нет, вы что, несете какой-то бред! Вы плохие врачи! Мой папа жив! Юсуф, скажи им! Они врут! Папа не мог меня оставить!
В этот момент в гостиную вошли санитары с железными носилками. Они аккуратно переложили окоченевшее тело моего отца на брезент и начали медленно застегивать плотную, черную пластиковую молнию прямо над его лицом. Этот звук — резкий, шуршащий звук закрывающейся молнии — стал последней точкой в моей прежней жизни. Они закрывали от меня моего папу. Навсегда.
— Нет!!! Откройте! Откройте его! — я забилась в руках Юсуфа как раненый зверь, со всей силы царапая его ладони, пытаясь вырваться и броситься к носилкам. — Мой папа жив! Откройте ему лицо, ему там нечем дышать! Папа!!! Не увозите его!!! Юсуф, пусти меня, пусти!!!
Юсуф держал меня мертвой хваткой. Он прижал меня спиной к своей широкой груди, его сильные руки сковали мое тело, не позволяя мне причинить себе вред об осколки и мебель. Я чувствовала, как его собственное сердце бешено, с дикой аритмией стучит в его груди, а его горячее дыхание обжигает мою шею.
— Рюйя... Прости меня, прости... — судорожно, со слезами в голосе шептал Юсуф, утыкаясь носом в мой шелковый шарф, удерживая меня из последних сил, пока санитары медленно выносили носилки через разрушенную дверь на улицу.
Силы внезапно покинули меня разом. Мой крик захлебнулся, воздух перестал поступать в легкие, а перед глазами стремительно начали расширяться огромные, угольно-черные круги, поглощая свет люстры, лицо врача и разгромленную гостиную. Моя вечная анемия и колоссальный, нечеловеческий шок сделали свое дело. Наше общее прошлое уплывало во тьму.
Я обмякла в сильных руках Юсуфа, окончательно теряя сознание и проваливаясь в спасительное, глухое беспамятство, где больше не было ни боли, ни особняка Демирджи, ни черной молнии на лице моего отца.