Глава 12
От лица Юсуфа
Дверь спальни с тихим стуком закрылась. Онур остался в гостиной, судорожно объясняя нашему семейному доктору по телефону, что счет идет на минуты. В комнате повисла тяжелая, удушливая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, свистящим дыханием Рюйи.
Я сидел на краю кровати, чувствуя, как собственная рубашка, промокшая под ливнем, неприятно липнет к спине. Но мне было плевать. Мой взгляд был прикован к её лицу. Буквально на глазах землистая бледность Рюйи сменилась лихорадочным, неестественным румянцем. Она металась по подушке, её бледные губы потрескались и пересохли, а под длинными черными ресницами дрожали запекшиеся слезы.
Я снова протянул руку и аккуратно прикоснулся к её щеке. Кожа была сухой, натянутой и невыносимо горячей. Она буквально сгорала изнутри. Сильнейшее переохлаждение наложилось на критически низкий гемоглобин и полное истощение, запустив в организме разрушительную цепную реакцию.
— О Аллах, за что ей всё это… — глухо прошептал я, запуская пальцы в собственные волосы.
Я, Юсуф Демирджи, привыкший просчитывать каждый шаг, контролировать огромный холдинг и держать в страхе конкурентов своего отца, сейчас сидел перед девятнадцатилетней девчонкой и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Вся моя стальная уверенность испарилась, уступив место глухой, давящей вине. Это я запер её здесь. Это я заставил её стоять на том проклятом крыльце под ледяными струями воды.
Дверь распахнулась, и в спальню быстро вошел доктор Акиф — пожилой, проверенный годами мужчина, который лечил нашу семью еще тогда, когда отец запирал меня в подвале. За его спиной с бледным лицом стоял Онур.
— Юсуф, отойди от кровати, дай мне осмотреть её, — строго произнес доктор, ставя свой кожаный чемоданчик на прикроватный столик.
Я послушно поднялся и отступил на шаг, но не ушел. Онур подошел ближе, положил руку мне на плечо и крепко сжал его.
— Брат, ты весь дрожишь. Иди переоденься, — тихо шепнул он.
— Нет, — отрезал я, не сводя взгляда с Рюйи.
Доктор Акиф достал стетоскоп, измерил её давление, приложил термометр к уху и нахмурился так сильно, что на его лбу прорезались глубокие складки. Минуты тянулись как вечность. Наконец он выпрямился, повернувшись ко мне.
— Температура тридцать девять и семь, Юсуф. Давление критически низкое, пульс нитевидный. Её анемия в сочетании с таким жестким переохлаждением — это пороховая бочка. Организм работает на пределе. Если бы ты привез её еще на полчаса позже, начался бы отек легких.
У меня внутри всё похолодело. Я сжал кулаки так сильно, что ногти до боли вонзились в ладони.
— Что нужно делать? — мой голос прозвучал как хриплый скрежет. — В больницу?
— Нет, транспортировка сейчас только усугубит состояние, давление упадет еще сильнее, — доктор Акиф достал из чемодана ампулы и шприц. — Я сейчас введу ей сильный комплекс: жаропонижающее, кортикостероиды и препараты для поддержки сердца. Поставлю капельницу с физраствором и железом. Но самое главное — круглосуточный уход. Температуру нужно сбивать всеми силами. Обтирания, холодные компрессы. Кто-то должен сидеть с ней всю ночь, не отходя ни на минуту.
— Я останусь, — не задумываясь ни на секунду, ответил я.
Онур удивленно посмотрел на меня, но промолчал. Доктор Акиф лишь понимающе кивнул и быстрым, точным движением ввел иглу в тонкую вену на бледном запястье Рюйи. Она даже не вздрогнула, полностью погруженная в тяжелое беспамятство.
К полуночи доктор Акиф уехал, оставив подробные инструкции и запас медикаментов. Онур помог мне принести в комнату таз с ледяной водой и стопку чистых полотенец, после чего я силой выставил его из спальни. Ему завтра нужно было на тренировку в академию, да и делить со мной эту вину он не должен был.
Я сменил мокрую одежду на простые домашние брюки и легкую футболку, сел на стул возле кровати и придвинул таз ближе. В спальне горел лишь тусклый ночник.
Лихорадка не отступала. Лекарства доктора Акифа помогали удерживать температуру от дальнейшего роста, но тело Рюйи по-прежнему оставалось обжигающе горячим. Я взял небольшое полотенце, опустил его в ледяную воду, тщательно выжал и аккуратно положил ей на лоб. Рюйя судорожно вздохнула, её плечи мелко задрожали под тяжелым одеялом.
Я взял второе полотенце, смочил его и начал осторожно обтирать её горячие, тонкие запястья. Её кожа казалась фарфоровой, почти прозрачной в полумраке комнаты.
Ближе к двум часам ночи она начала бредить. Рюйя металась по подушке, её голова поворачивалась из стороны в сторону, а пальцы судорожно хватали воздух, словно она пыталась удержаться за край уплывающей реальности. Её белый шарф давно был снят, и длинные, густые черные волосы рассыпались по подушке, контрастируя с пылающим лицом.
— Холодно... как холодно... — едва слышно, одними губами шептала она, и её зубы снова начинали выбивать мелкую дробь. — Отец... не надо... пожалуйста...
Я замер, удерживая её руку в своей. Моя ладонь казалась огромной по сравнению с её хрупкими пальцами. Я сильнее сжал её руку, пытаясь передать ей хотя бы каплю своего тепла.
— Тише, Рюйя... Ты дома. Всё хорошо, — тихо, успокаивающе произнес я, хотя понимал, что этот дом для неё — худшее место на земле.
Внезапно её дыхание перехватило. На её глазах выступили крупные, горькие слезы, которые покатились по вискам, исчезая в черных волосах. Лицо Рюйи исказилось от такой глубокой, детской боли, что у меня самого перехватило дыхание. Она сжала мои пальцы со всей силой, на какую только была способна, и из её груди вырвался надрывный, отчаянный плач.
— Мама... — прошептала она, и в этом тихом звуке было столько невыносимого одиночества, что комната словно сжалась вокруг нас. — Мама... где ты?.. Забери меня... Пожалуйста, мама... Мне страшно...
Она звала женщину, которую никогда не видела. Женщину, чья смерть стала её вечным, незаживающим шрамом. Рюйя звала маму так, словно была маленькой, потерявшейся в темноте девочкой, а не взрослой студенткой-медиком. В её бреду не было тайн, не было скрытых планов или ненависти — там была только безграничная, чистая тоска по материнскому теплу, которого её лишил этот жестокий мир.
Моё сердце совершило болезненный кульбит. Я смотрел на неё, и внутри меня всё переворачивалось. Отец годами ломал меня, мать делала вид, что нас не существует, и я прекрасно знал, каково это — расти без материнской любви, в абсолютном холоде. Но у меня был Онур. А у этой девочки не осталось ничего, кроме её веры и книг. И теперь я сам стал частью тех, кто причиняет ей боль.
Я осторожно убрал нагревшееся полотенце с её лба, снова смочил его в ледяной воде и бережно вернул на место.
— Я здесь, Рюйя... Всё хорошо, — тихо, почти невесомо произнес я, аккуратно погладив кончиками пальцев её горячую ладонь. — Ты не одна. Больше никто тебя не обидит. Обещаю.
Я сидел у её кровати всю ночь. Час за часом. Менял компрессы, обтирал её горящую кожу, следил за капельницей и слушал её прерывистый шепот. Она еще несколько раз звала маму, тихо всхлипывая во сне, а я продолжал держать её за руку, выполняя роль безмолвного стража у постели своей заложницы.
Когда за окном спальни начали брезжить первые, нежно-розовые лучи стамбульского рассвета, температура Рюйи наконец-то начала медленно падать. Её дыхание выровнялось, кожа стала прохладной, а лихорадочный румянец отступил, оставив лишь привычную, благородную бледность. Она погрузилась в глубокий, целительный сон.
Я устало откинулся на спинку стула, не выпуская её хрупкие пальцы из своей руки. Мои глаза слипались от жуткого недосыпа, но внутри царила странная, звенящая тишина. Эта бессонная ночь, её слезы и этот отчаянный зов матери навсегда изменили что-то во мне. Я посмотрел на её спокойное лицо на подушке и четко осознал: эта девочка больше не была для меня просто марионеткой отца, да и никогда не была или средством для получения акций холдинга. Она стала кем-то гораздо более важным. И я сожгу этот особняк дотла, но защищу её право жить и улыбаться.