Глава 2
Понедельник. Я лежала в постели не в силах вставать. Время потеряло свой привычный ход, превратившись в вязкую, серую массу, которая медленно затапливала мою комнату. За окном шумел Стамбул, сигналили машины, куда-то спешили люди, но для меня весь мир замер в той точке, где захлопнулась дверь за Мехметом. Я смотрела в потолок, не моргая, часами. Солнечный луч лениво полз по белой штукатурке, а я мысленно возвращалась к словам отца. Брат. Мой Арас. Его жизнь стала разменной монетой в игре, правил которой я не знала. Каждое воспоминание о его смехе, о том, как он защищал меня в детстве, теперь отзывалось острой физической болью где-то под ребрами. Мой утренний Коран так и лежал закрытым на рахле. Я впервые в жизни не смогла заставить себя сделать омовение. Мне казалось, что если я пошевелюсь, то хрупкие осколки моей реальности окончательно вопьются в плоть, и я просто перестану существовать. Телефон на прикроватной тумбочке вибрировал, не переставая, но я даже не поворачивала головы. Я знала, кто это. Айсель. Мой личный ураган, который сейчас пытался пробиться сквозь невидимую стену, которой я отгородилась от вселенной.
Вторник. Я уже второй день ничего не ела. Мой желудок сводило от голодной судороги, но при одной мысли о еде к горлу подступала тошнота. Отец несколько раз подходил к двери, тихо стучал, оставляя на полу в коридоре поднос с супом и чаем, но я не шевелилась. Запах домашней еды казался мне чужим, почти ядовитым. Телефон продолжал разрываться. К бесконечным звонкам Айсель добавились незнакомые номера. Наверное, звонят с универа и спрашивают, почему Рюйи нет на занятиях. Профессор Кемаль, должно быть, в ярости. Староста группы, наверное, уже оборвала все контакты, ведь я никогда в жизни не пропускала даже пяти минут лекции без уважительной причины. «Где ты, Рюйя? У нас сегодня коллоквиум по порокам сердца», — всплывало на заблокированном экране текстовое сообщение от Айсель. Сердца. Какая ирония. Моё собственное сердце сейчас напоминало некротизированную ткань, в которой не осталось ни единого живого сосуда. Я повернулась на бок, подтянув колени к груди, и зажмурилась, пытаясь провалиться в беспамятство.
Среда. Моё тело мне отказывало. Когда я попыталась подняться, чтобы просто дойти до ванной и смочить пересохшие, потрескавшиеся губы водой, колени подогнулись. Моя анемия, подпитанная полным отсутствием пищи и сна, взяла свое. Я рухнула обратно на подушки, тяжело и прерывисто дыша. В ушах стоял непрекращающийся, глухой гул, похожий на шум прибоя во время шторма. Потолок плыл перед глазами, окрашиваясь в зловещие желто-серые тона. Экран телефона загорался каждые пять минут. На этот раз это был официальный номер деканата. Они действительно искали меня. Айсель, должно быть, уже обегала весь корпус, заглядывала в каждую аудиторию, допрашивала преподавателей. Я представляла её испуганное лицо, её карие глаза за стеклами слез, её судорожные попытки набрать мой номер снова и снова. «Рюйя, клянусь Аллахом, если ты не ответишь, я приеду к тебе с полицией! Что случилось?!» — горело на экране очередное сообщение. Но у меня не было сил даже протянуть руку и провести пальцем по стеклу. Я была замурована в собственной немоте.
Четверг. Отец уже четвертый день умолял, чтобы я вышла из комнаты и что-нибудь поела. Его голос за дверью звучал так глухо и надрывно, что мне на секунду стало страшно за него. Он плакал. Мой сильный, гордый отец, который никогда в жизни не позволял себе слабости при мне, сейчас буквально стоял на коленях по ту сторону деревянной перегородки.
— Рюйя, дочка, умоляю тебя... Выпей хотя бы глоток воды. Не убивай себя. Мой грех не должен стоить тебе жизни. Накажи меня, но не делай этого с собой... — его ладонь тяжело билась о деревянную обшивку двери.
Я закрыла уши подушкой, чтобы не слышать этого плача. Во мне боролись два чувства: безграничная, удушающая жалость к отцу и глухая, ледяная обида. Он обещал меня. Обещал человеку, который разрушит мою жизнь. Спасая Араса, он приносил в жертву меня. Я понимала логику его выбора, но моя девятнадцатилетняя душа отказывалась принимать эту жестокую математику семейного долга.
Пятница. День прошел как в тумане. Я помню только, как за окном сгущались сумерки, а потом снова брезжил серый, неприветливый рассвет. Звонки прекратились. Наверное, Айсель поняла, что случилось что-то непоправимое, и, возможно, отец поговорил с ней по телефону, соврав что-то про мою внезапную тяжелую болезнь. Профессор Кемаль, скорее всего, уже сделал пометку о моем недопуске к экзаменам. Моя мечта — кардиохирургия, белые халаты, операционные, спасенные жизни — уплывала от меня, растворяясь в холодном воздухе этой комнаты. Я наконец смогла доползти до рахле. Мои пальцы, дрожащие и тонкие, коснулись бархата Корана. Я открыла случайную страницу. Мои глаза, затуманенные слезами, выхватили строки суры «Аль-Инширах»: «Воистину, за каждой тягостью наступает облегчение». Я прижалась губами к святым строкам, и беззвучные, тяжелые слезы наконец хлынули из моих глаз, смывая четырехдневное оцепенение. Облегчение... О Аллах, где же оно?
Суббота. Дом затих. Отец больше не умолял. Он понял, что я не выйду, пока сама не приму это решение. В эту ночь я впервые за неделю уснула глубоким, мертвым сном без сновидений. Мой организм просто отключился, исчерпав все ресурсы для сопротивления. Мне снилась мама, которой я никогда не знала. Она стояла в саду, полном пионовидных лилий, и протягивала ко мне руки, но её лицо было размыто, словно скрыто за плотной пеленой стамбульского тумана. Я проснулась с четким, холодным осознанием: неделя на исходе. Завтра они придут. Завтра моя жизнь официально закончится, и начнется что-то другое, темное и пугающее.
Воскресенье. Прошла неделя. Тот самый день, который должен был стать рубежом между моей свободой и моим рабством. Утром в дверь тихо постучали. Это был не умоляющий стук отца, а смиренный, выверенный. Дверь медленно приоткрылась, и на пороге появился он. Отец выглядел так, словно сам перенес тяжелую операцию на открытом сердце: осунувшийся, с серым цветом кожи и глубокими черными кругами под глазами. В руках он держал вешалку.
— Дочка... — тихо, почти шепотом произнес он, не решаясь пройти вглубь комнаты. — Они будут здесь через два часа. Всё готово. Пожалуйста... оденься.
Он повесил вешалку на дверцу шкафа и так же тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Я заставила себя подняться и подошла к шкафу. На вешалке висело платье. Оно было потрясающей красоты — нежного, пудрово-розового цвета, из дорогой, тяжелой ткани, которая мягко струилась книзу. К нему прилагался такой же шарф из тончайшей органзы, нежного, светлого, почти воздушного оттенка. Это платье не было похоронами, но для меня оно ощущалось именно так. Обрядовое одеяние для жертвы, которую ведут на алтарь семейного перемирия.
Я зашла в ванную. Из зеркала на меня смотрел настоящий мертвец. Лицо приобрело землистый оттенок, губы полностью потеряли цвет, а синяки под глазами стали настолько глубокими, что казались черными провалами. Я готовилась выйти. Это была моя война, и я не хотела, чтобы семья Демирджи видела мою слабость с первой секунды. Я открыла косметичку, которой пользовалась крайне редко, только по большим праздникам, и начала буквально замазывать свое бледное лицо плотным слоем тонального крема. Я накладывала консилер под глаза, пыталась вернуть румянец бледным щекам, но всё равно это не помогало. Косметика ложилась неестественной маской на безжизненную, иссушенную кожу. Из зеркала на меня по-прежнему смотрел бледный призрак, просто теперь с искусственным лицом. Я аккуратно повязала розовый шарф из органзы, закрепив его булавками под подбородком. Ткань приятно холодила шею, но внутри меня все горело от подступающего ужаса.
Снизу донесся приглушенный гул голосов, а затем отчетливый стук закрывающихся дверей дорогих автомобилей на улице. Сердце забилось в горле, совершая безумные, аритмичные толчки. Демирджи уже пришли.
Через пару минут послышался шаги отца по лестнице. Он остановился у двери.
— Рюйя, дочка... Спускайся. Они ждут.
Я сделала глубокий вдох, закрыла глаза на секунду, прося у Всевышнего последнюю каплю стойкости, и открыла дверь. Я нехотя спускалась по деревянным ступеням, каждая из которых отзывалась в моей голове тяжелым эхом. Мои пальцы судорожно сжимали перила. С каждым шагом вниз я приближалась к людям, которые купили мою судьбу за акции и старые долги крови.
Когда я переступила порог гостиной, разговоры мгновенно смолкли. Все взгляды обратились ко мне. И заходили они в мое поле зрения один за другим, словно актеры в тщательно отрепетированной театральной драме.
Первым стоял Мехмет. Он выглядел так же, как и в прошлый раз — властный, торжествующий, с той же змеиной полуулыбкой на тонких губах. Вторая вошла Нехир — госпожа особняка. Властная, гордая женщина с безупречной укладкой, в дорогом шелковом костюме изумрудного цвета. Её массивные золотые украшения тихо позванивали при каждом движении. Третьим в комнату прошел Онур. Светленький, зеленоглазый парнишка, который выглядел здесь самым чужим среди этой удушающей роскоши и фальши. На его лице не было маски жестокости, свойственной его родителям. И четвертым вошел он. Сам жених. Юсуф Демирджи.
Юсуф был высоким, статным брюнетом. Его темные, почти черные глаза казались абсолютно пустыми, лишенными каких-либо человеческих эмоций. Густые, четко очерченные брови хмурились, а резкие, словно высеченные из мрамора скулы и плотно сжатые губы выдавали крайнее внутреннее напряжение. От него веяло холодом, безразличием и скрытой, затаенной силой.
В руках Юсуф держал огромный, невероятно пышный букет пионовидных лилий. Нежно-розовые бутоны источали тонкий, сладковатый аромат, который мгновенно заполнил всю нашу скромную гостиную. Я замерла у входа, удивленно округлив глаза. Мой взгляд метался от Юсуфа к букету. Откуда? Откуда они могли узнать, что это мои самые любимые цветы? Ведь об этом знала только Айсель и мой отец.
Юсуф сделал шаг вперед и молча, без единого слова, протянул мне букет. Его пустой взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись на секунду на замазанных синяках под глазами, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Он смотрел на меня так, словно перед ним стояла не будущая жена, а неодушевленный предмет, марионетка, купленная на торгах.
В этот момент к нам быстро подошел Онур. Он мягко улыбнулся мне — улыбкой, в которой читалось искреннее сожаление и сочувствие. Он словно пытался извиниться за всё, что происходило в этой комнате.
— Твой отец сказал нам, что ты любишь эти цветы, — тихо произнес Онур, нарушая затянувшуюся тишину и аккуратно подмигнув мне, когда я принимала тяжелый букет из рук его брата.
Я прижала лилии к себе, чувствуя, как их аромат смешивается с запахом дорогого парфюма Юсуфа. Онур смотрел на меня с такой теплотой, словно уже принял меня как младшую сестренку.
Внезапно тишину разрезал резкий, холодный голос Нехир. Она сощурила свои тщательно накрашенные глаза и с явным пренебрежением оглядела меня с ног до головы.
— Хасан, ты не сказал, что у тебя дочь — ходячий бледный призрак, — процедила она, недоверчиво и брезгливо кривя губы. — Юсуф, ты уверен, что эта девочка доживет до свадьбы? Она выглядит так, будто упадет в обморок от первого же порыва ветра. Нам в особняке не нужны больные родственники.
Мои щеки обожгло стыдом и злостью. Я крепче сжала стебли лилий в руках, едва сдерживаясь, чтобы не ответить этой высокомерной женщине. Отец судорожно сглотнул, но промолчал, боясь спровоцировать Мехмета.
Они прошли к диванам и сели. Начался традиционный, фальшивый разговор ни о чем — Мехмет говорил о погоде, о делах, о том, как красиво устроен Стамбул в этом сезоне, хотя все понимали, что это лишь ширма для сделки. Юсуф сидел отдельно, откинувшись на спинку кресла, и продолжал смотреть в пространство своим безразличным взглядом.
— Рюйя, дочка, приготовишь нам кофе? — тихо попросил отец, пытаясь разрядить обстановку.
Я кивнула, не произнося ни слова, аккуратно положила букет на свободный стол и поспешила на кухню. Едва оказавшись за закрытой дверью, я прислонилась спиной к стене и глубоко вздохнула. Руки дрожали. В турецких традициях невеста всегда добавляет в кофе жениха соль, проверяя его характер и терпение. Но то, что собиралась сделать я, не было мягкой шуткой или проверкой. Это была моя месть. Мой личный, тихий бунт против человека с пустыми глазами, который ворвался в мою жизнь.
Я достала медную джезву. Сварила обычный, ароматный турецкий кофе для Мехмета, Нехир, Онура и отца. А потом взяла отдельную, маленькую турку. Специально для Юсуфа. Я насыпала туда кофе, залила водой, а затем взяла солонку. Одна ложка. Вторая. Третья. Четвертая. Пятая. Пять больших ложек соли с горкой легли на дно турки. Вода закипела, поднимая густую, темную пену, которая скрывала под собой настоящую ядовитую рапу. Это кофе невозможно было пить. От одного глотка должно было перехватить дыхание.
Я аккуратно расставила маленькие чашечки на серебряный поднос. Пометила для себя чашку Юсуфа — на её блюдце был едва заметный скол. Сделав глубокий вдох, я подняла поднос и вернулась в гостиную.
Я медленно обходила гостей, раздавая напиток. Сначала Мехмету, затем отцу, потом Онуру, который благодарно улыбнулся мне. Когда я подошла к госпожеНехир, она демонстративно приподняла бровь, глядя на чашку на подносе.
— Ты хоть кофе умеешь варить? — высокомерно спросила она, даже не потянувшись к чашке.
Я замерла перед ней, удерживая поднос на уровне её глаз. Внутри меня поднялась волна неожиданной, холодной уверенности. Я посмотрела прямо в её холеные глаза.
— Госпожа Нехир, если вам не нравится, я могу принести вам обычный чай, — спокойно, без тени страха ответила я.
Нехир на секунду лишилась дара речи от моей дерзости. Её ноздри гневно раздулись, но она перевела взгляд на Мехмета, который лишь слегка усмехнулся, наблюдая за сценой.
— Спасибо, дорогая, обойдусь и кофе, — процедила госпожа Нехир, нехотя забирая чашку с подноса.
Наконец я повернулась к Юсуфу. Он сидел неподвижно. Я протянула ему чашку со сколом на блюдце. Он медленно поднял руку, его длинные, сильные пальцы коснулись фарфора. На мгновение наши взгляды встретились. Его глаза были как черная смола — глубокие, холодные, непроницаемые.
Юсуф поднес чашку к губам и сделал приличный, глубокий глоток.
Я затаила дыхание, впившись взглядом в его лицо. Я ждала, что он закашляется, что его перекосит от жуткого, соленого вкуса, что он выплюнет этот яд обратно в чашку. Но ничего не произошло. Ни один нерв на его лице даже не двинулся. Его скулы оставались такими же каменными, брови не дрогнули, а в черных глазах не появилось ни капли удивления или возмущения. Он спокойно проглотил эту соленую жижу, словно это был самый изысканный напиток в его жизни.
Юсуф медленно опустил чашку на блюдце. На его губах появилась едва заметная, пугающая полуулыбка, предназначенная только мне. Он перевел взгляд на свою мать.
— Не волнуйся, мама, твоя невестка делает самый вкусный кофе в Турции, — произнес Юсуф своим низким, бархатистым голосом, а затем снова посмотрел на меня. В его взгляде на секунду вспыхнул странный, опасный огонек — вызов, на который мне еще только предстоит ответить.
— Поддерживаю! — весело вставил Онур, который уже успел сделать глоток из своей чашки. — Кофе действительно потрясающий, Рюйя. У тебя талант.
Мехмет довольно кивнул, ставя свою пустую чашку на стол.
— Ну что ж, Хасан. Раз традиция соблюдена, и кофе выпит, давай перейдем к главному, ради чего мы здесь собрались. Да благословит Аллах этот союз.
Я стояла посреди комнаты с пустым подносом в руках, чувствуя, как под моим розовым платьем бешено колотится сердце. Мой маленький бунт провалился. Юсуф Демирджи оказался гораздо сильнее, холоднее и опаснее, чем я могла себе представить. Я поняла, что этот человек не сломается от моих детских выходок. И впереди меня ждала долгая, изнурительная война в особняке, где мне предстоит выживать каждый день.