Глава 1
Тишина. Это первое, что я ощущаю каждое утро, когда весь Стамбул еще укрыт плотным одеялом ночного тумана. Мой личный мир сжимается до размеров небольшой квадратной комнаты с видом на старые крыши. До рассвета еще больше часа. На часах — четыре тридцати. Для большинства моих ровесников это время завершения вечеринок или глубокого сна без сновидений. Для меня — это единственный момент в сутках, когда я принадлежу только себе и Всевышнему.
Я медленно опускаю ноги на холодный деревянный пол. Тело мгновенно пронзает легкая дрожь, но она помогает окончательно смахнуть остатки тяжелого сна. Совершив омовение, я возвращаюсь в комнату, расстилаю коврик, обращенный на восток, и беру в руки Коран. Его тяжелый, обтянутый темно-зеленым бархатом переплет всегда холодит пальцы в первые секунды. Когда я открываю Священную Книгу, хаос в моей голове уступает место абсолютному покою.
— Бисмилляхи рахмани рахим — срывается с моих губ едва слышный, мерный шепот.
Я веду кончиками пальцев по изящной арабской вязи. Каждая буква, каждый изгиб текста — как глоток чистого воздуха для моих уставших легких. Параллельно с медицинским университетом я уже третий год самостоятельно учу арабский, пытаясь не просто заучивать суры, а чувствовать глубинный смысл каждого слова. Кардиология учит меня, как устроено физическое сердце человека, как перегоняется кровь по предсердиям и желудочкам, какие патологии разрушают этот мышечный орган. Но Коран... Коран — это единственное лекарство для моего собственного сердца. Для сердца, в котором с раннего детства, сколько я себя помню, зияет огромная, ничем не заполнимая пустота. Моя мама умерла, когда я рождалась. Я убила её своим появлением на свет. Эта мысль — мой персональный шрам, который никогда не затянется. Я мечтаю стать великим кардиохирупгом, чтобы зашивать чужие раны, возвращать людей с того света. Мечтаю спасать чужие сердца, но моё собственное... моё собственное сердце разбито так сильно, что я понятия не имею, как его излечить.
Я закрываю книгу, подношу её к лицу и на секунду прижимаюсь лбом к обложке.
— О Аллах, даруй мне сил выдержать этот день, — тихо молюсь я, поднимаясь с колен.
Я подхожу к зеркалу и включаю небольшую настольную лампу. Из отражения на меня смотрит девятнадцатилетняя Рюйя Дениз. Бледная, почти прозрачная кожа. На переносице и щеках — легкая, едва заметная россыпь веснушек, которая кажется ярче из-за контраста с общей бледностью. Моя вечная проблема — анемия. Мой гемоглобин вечно стремится к нулю, из-за чего лицо выглядит безжизненным, а под большими, черными как смоль глазами залегли глубокие, темные тени от хронического недосыпа. Я слишком много учусь. До трех ночи над атласом анатомии Синельникова, в четыре тридцать — подъем. Густые черные ресницы бросают тень на бледные скулы, а припухлые губы искусаны в кровь от вечного волнения перед экзаменами.
Я беру с комода тяжелый шелковый платок глубокого изумрудного цвета. Ловкими, отточенными до автоматизма движениями я собираю волосы, накидываю ткань на голову и начинаю закалывать её тонкими серебряными булавками. Хиджаб — это не просто дань религии, это моя крепость. Мой щит от внешнего мира, от нескромных взглядов, от суеты. В этом изумрудном обрамлении мои черные глаза кажутся еще больше, еще глубже. Я бросаю взгляд на письменный стол, где в стакане стоит засохшая пионовидная лилия. Мой самый любимый цветок. Его лепестки, даже сухие, напоминают мне о том, что красота может быть хрупкой и безмолвной. Я аккуратно отрываю один лепесток и кладу его между страниц своего лекционного блокнота. Это мой талисман.
Когда я спускаюсь на кухню, на часах уже начало седьмого. Отец уже сидит у окна. Перед ним стоит традиционный стеклянный стаканчик-армуду с чаем, но к нему никто не прикоснулся — напиток давно остыл, покрывшись тонкой пленочкой. Он выглядит странно. Его плечи, всегда такие прямые и гордые, сегодня словно придавлены невидимым тяжелым грузом. Он смотрит в окно, в одну точку, и его пальцы судорожно сжимают край стола.
— Доброе утро, отец, — я подхожу ближе, беру его теплую, натруженную ладонь, подношу к губам и прижимаю к своему лбу в традиционном жесте уважения.
Отец вздрагивает. Его взгляд, обычно теплый и любящий, сейчас кажется испуганным, полным какой-то глубокой, затаенной боли. На его лбу прорезаются резкие морщины.
— Рюйя... Дочка, — его голос звучит непривычно глухо, с хрипотцой. — Ты уже встала. Почему ты такая бледная? Снова всю ночь сидела за своими медицинскими книгами?
— Ты же знаешь, скоро промежуточный экзамен по кардиохирургии, — я пытаюсь улыбнуться, чтобы подбодрить его, и наливаю себе стакан чистой воды, доставая из сумки блистер с таблетками железа. — Профессор Кемаль не прощает ошибок. Если я ошибусь хотя бы в одной ветви венечной артерии, он выставит меня за дверь. Ты плохо спал? На тебе лица нет.
Отец быстро отводит взгляд, утыкаясь в свой остывший чай. Его кадык судорожно ходит вверх-вниз.
— Всё в порядке, дочка. Просто... старые дела. Голова немного шумит. Ты приняла лекарство? Не забывай, твой врач сказал, что при таком гемоглобине любой сильный стресс может спросить обморок. Ты должна беречь себя.
Внезапно комната действительно слегка покачивается перед моими глазами. В ушах начинает нарастать тихий, противный гул, а стены кухни на секунду сдвигаются. Я крепче ухватываюсь за край кухонной столешницы и делаю медленный, глубокий вдох, закрывая глаза. Опять этот проклятый приступ дурноты. Анемия напоминает о себе в самый неподходящий момент.
— Рюйя! Что с тобой? — отец резко вскакивает с места, его стул с грохотом отлетает назад. Он подхватывает меня за локти, удерживая на ногах. Его руки заметно дрожат, и в этой дрожи я чувствую не просто страх за мое здоровье, а какой-то дикий, животный ужас. Как будто он боится потерять меня прямо сейчас.
— Всё хорошо, отец, правда, — я открываю глаза, дожидаясь, пока черные точки перед взором исчезнут. — Просто резко встала. Мне пора бежать, автобус до университета прибудет через десять минут.
Я беру свою тяжелую сумку, набитую конспектами, но у самой двери отец снова останавливает меня. Его пальцы сжимают мое плечо сильнее обычного.
— Рюйя, послушай меня внимательно, — его голос внезапно становится пугающе твердым, хотя в глазах стоят слезы. — Сегодня после занятий... возвращайся домой сразу. Никаких библиотек, никаких прогулок с Айсель. Будь дома ровно в четыре дня. Это очень важно, дочка. Нам предстоит серьезный разговор.
Я удивленно вскидываю брови, всматриваясь в его лицо. Отец никогда не говорил со мной в таком тоне.
— Хорошо, отец. Я приеду сразу после последней лекции. Обещаю.
Возле кофейни, расположенной прямо напротив главного корпуса медицинского университета, как обычно, стоит невообразимый шум. Студенты снуют туда-сюда, смеются, пьют обжигающий латте на ходу. Но среди этой толпы я сразу вижу её. Айсель. Моя лучшая, единственная подруга с самого раннего детства. Мы с ней как две разные планеты, застрявшие на одной орбите. Я — закрытая, тихая, покрытая мусульманка, погруженная в религию и сложные медицинские термины. Айсель — ураган. Длинные русые волосы рассыпаны по плечам, карие глаза вечно искрятся какими-то безумными идеями. На её зубах поблескивают аккуратные брекеты, которые она совершенно не стесняется демонстрировать, широко и открыто улыбаясь каждому встречному. Айсель учится на факультете ландшафтного дизайна и параллельно подрабатывает здесь же, в кофейне, чтобы иметь собственные карманные деньги.
— О Аллах, Рюйя! — Айсель замечает меня издалека и буквально подлетает, бесцеремонно хватая меня за руку. — Посмотри на себя! Ты вообще живой человек или ты сбежала из анатомического театра в качестве наглядного пособия? Под твоими глазами можно сажать мои ландшафтные тюльпаны, такие там мешки!
— И тебе доброе утро, Айсель, — я слабо улыбаюсь, чувствуя, как от её энергетики мне становится немного легче. — Я просто учила проводящую систему сердца. Это невероятно сложный материал.
— Сложный материал — это заставить тебя поспать хотя бы шесть часов подряд! — Айсель тащит меня к свободному столику на веранде и силой усаживает. Через минуту она возвращается с большим бумажным стаканом чая с чабрецом и лимоном. — Пей. Никакого кофе для твоих несчастных сосудов. Ты бледная как стена, Рюйя. Твой гемоглобин снова решил объявить нам бойкот? Если ты грохнешься в обморок на лекции Кемаля, я лично накормлю тебя сырой печенью, клянусь тебе!
Я делаю глоток ароматного чая, чувствуя, как тепло разливается по телу.
— Спасибо, Айсель. На самом деле я сегодня какая-то разбитая не из-за учебы. Утром отец был сам не свой. Он так странно смотрел на меня, руки дрожали. И он строго-настрого приказал мне вернуться домой ровно к четырем часам. Сказал, что будет какой-то важный разговор. Мне страшно, Айсель. Моё сердце бьется как сумасшедшее весь день, как будто должно случиться что-то ужасное.
Айсель садится напротив, подпирая подбородок кулаком. Её карие глаза на секунду становятся серьезными, но затем на её лице снова появляется привычная оптимистичная улыбка, обнажая брекеты.
— Слушай, ну ты подняла панику на ровном месте! Может, твой папа решил сделать тебе сюрприз? Например, заказал целую охапку твоих любимых пионовидных лилий? Или... — Айсель хитро прищуривается, подаваясь вперед. — Или он решил, что его девятнадцатилетней красавице-дочери пора подыскать достойного жениха? Ну а что! Ты будущий кардиохирург, умница, скромница, готовишь потрясающе. Любой приличный парень из хорошей семьи посчитает за честь взять тебя в жены!
От её слов мои щеки под изумрудным платком мгновенно вспыхивают пунцовым цветом. Я строго смотрю на подругу.
— Айсель, ради Аллаха, прекрати говорить глупости. Какие женихи? Мое сердце принадлежит только медицине и служению Всевышнему. Мой единственный «брак» на ближайшие пять лет — это ординатура по хирургии. Мне нужно научиться спасать человеческие жизни, а не думать о замужестве.
— Ну-ну, посмотрим, что ты запоешь, когда на горизонте появится какой-нибудь статный, благородный мужчина с холодным взглядом и горячим сердцем, который растопит твою ледяную медицинскую броню, — Айсель подмигивает мне, вставая из-за стола. — Пошли, а то если мы опоздаем на анатомию, Кемаль заставит нас препарировать до вечера.
Лекции тянутся невыносимо долго. Каждое слово профессора, каждый слайд с изображением мышечных волокон сердца кажутся мне какими-то далекими. Внутри меня, где-то глубоко в груди, нарастает глухая, тягучая тревога. Моё собственное сердце, словно чуткий барометр, предчувствует приближение страшной бури. Бури, которая навсегда сотрет мою прежнюю, спокойную жизнь.
Когда в три тридцать дня я подхожу к нашему небольшому, скромному дому в тихом районе Стамбула, моё дыхание перехватывает. Возле нашей невысокой калитки, перекрывая узкую улицу, стоят два огромных, угольно-черных внедорожника премиум-класса с тонированными стеклами. Возле машин, скрестив руки на груди, стоят четверо крепких мужчин в строгих темных костюмах. Их взгляды — холодные, сканирующие — мгновенно фиксируют мое появление.
Холодный липкий пот прошибает мою спину под свободной блузкой. Земля начинает уходить из-под ног. Кто эти люди? Что им нужно в доме скромного инженера?
Я дрожащими руками толкаю калитку, прохожу по дорожке мимо увядающих кустов роз и открываю входную дверь. В доме царит зловещая, мертвая тишина. Такая тишина обычно бывает в операционной, когда хирург понимает, что пациента уже не спасти. Я аккуратно снимаю туфли в прихожей, прижимая к груди свой лекционный блокнот с засушенным лепесток лилии, и медленно, на ватных ногах прохожу в гостиную.
Картина, которая открывается моим глазам, заставляет меня замереть, забыв, как дышать.
Мой отец, всегда такой гордый, честный и несгибаемый, сидит на самом краю старого дивана. Его голова низко опущена, плечи мелко дрожат, а руки судорожно сжаты в замок. Он выглядит сломленным. Уничтоженным. А напротив него, в глубоком кресле, развалившись с поистине королевским, хозяйским видом, сидит пожилой мужчина. На нем безупречно скроенный, баснословно дорогой костюм. На массивном пальце тускло поблескивает старинный перстень с печатью. Лицо этого человека, изрезанное глубокими, жесткими морщинами, выражает абсолютное, холодное торжество. Это Мехмет Демирджи. Глава могущественного клана Демирджи. Человек, чье имя в нашем доме всегда ассоциировалось со страхом, кровью и древней враждой, о деталях которой отец никогда мне не рассказывал.
При моем появлении Мехмет медленно, неторопливо поднимает голову. Его серые, колючие как лед глаза хищно осматривают меня с ног до головы. Он оценивает всё: мой изумрудный хиджаб, мое бледное от ужаса лицо, мои огромные черные глаза. На его тонких губах появляется змеиная, торжествующая улыбка.
— А вот и наша чистая, безгрешная птичка, — хриплым, властным голосом произнес Мехмет, даже не думая вставать в знак приветствия. — Вовремя. Я как раз заканчивал обсуждать последние детали с твоим отцом, дочка.
Я чувствую, как комната начинает медленно кружиться. Перевожу испуганный, умоляющий взгляд на отца.
— Отец... Кто этот человек? Что здесь происходит? Почему эти машины на улице? — мой голос срывается на жалкий шепот.
Отец не поднимает глаз. На его серые брюки капает одинокая, горькая слеза. Из его груди вырывается звук, похожий на стон раненого зверя.
— Рюйя... Присядь, дочка. Пожалуйста, присядь.
Я не могу двигаться. Мои ноги словно налились свинцом. Я остаюсь стоять у входа, еще крепче прижимая блокнот к груди, как будто это единственная защита от надвигающегося кошмара.
— Не нужно лишних предисловий, Хасан. У нас мало времени, — грубо обрывает его Мехмет. Он подается вперед, упираясь тяжелыми ладонями в колени, и смотрит прямо мне в душу своими безжалостными глазами. — Слушай меня внимательно, девочка. Много лет назад твой отец совершил страшный грех против моей семьи. Он пролил кровь моего родного брата. И пришло время платить по счетам. Древний закон крови требует возмездия.
— Отец, о каком грехе он говорит? Это ведь неправда! Скажи ему! — я кричу, но мой крик тонет в тяжелом воздухе гостиной.
— Двадцать лет назад, когда ты только родилась, я пришел к твоему отцу, — продолжает Мехмет, смакуя каждое слово, словно дорогой алкоголь. — Я мог убить его прямо тогда. Мог уничтожить весь ваш род. Но я не пачкаю руки напрямую, у меня есть свои принципы. Я знаю, что для него на этом свете нет ничего дороже его детей. Особенно его чистой, святой дочери. И мы заключили уговор. Чтобы кровь между нашими семьями больше не лилась, твой отец пообещал отдать мне тебя.
Мир вокруг меня окончательно рушится, разлетаясь на мелкие осколки. Звуки становятся глухими, как под водой.
— Что?.. — едва слышно выговариваю я, чувствуя, как сердце делает дикий, болезненный кульбит в груди.
— Через неделю ты выходишь замуж, Рюйя, — чеканит Мехмет, вынося мне смертный приговор. — Ты станешь законной женой моего старшего сына, Юсуфа. Но не переживай, мы чтим традиции. Семья Демирджи приедет в этот дом, чтобы засватать тебя по-человечески, как полагается перед всем миром. Ты войдешь в мой особняк как залог вечного мира. И как живое напоминание о грехе твоего отца.
— Нет! Нет, этого не может быть! — мой лекционный блокнот с грохотом падает на пол, страницы раскрываются, и засушенный лепесток пионовидной лилии сиротливо ложится на старый ковер. Из моих глаз градом катятся слезы, обжигая бледные щеки. — Отец! Скажи ему, что это ложь! Какая свадьба? Я учусь! Я мусульманка, я не могу выйти замуж за незнакомого человека против своей воли! Отец, посмотри на меня, ответь мне!
Отец наконец поднимает на меня взгляд. В его глазах — такая бездонная, адская мука, что мне становится страшно. Он протягивает ко мне дрожащую руку, но не решается дотронуться.
— Рюйя... У нас нет выбора, дочка, — ломающимся, охрипшим от слез голосом говорит мой отец. — Ты должна согласиться. Ты должна принять это сватовство и пойти в тот дом. Если ты откажешься... прольется новая кровь. Мехмет уничтожит нас. Твой брат... он не проснется в своей постели в Германии уже завтра утром. Мехмет доберется до него. Ты должна спасти своего брата, Рюйя. Ты должна спасти нашу семью. Будь покорной... ради Аллаха... прости своего грешного отца...
Каждое слово отца — как прямой удар скальпелем в мое сердце. Брат. Мой защитник, который уехал так далеко, чтобы построить свою жизнь. Его жизнь сейчас висит на волоске. На кону стоит кровь моей семьи.
Мехмет медленно поднимается со своего кресла. Он не спеша поправляет манжеты дорогой рубашки, бросая на меня последний, леденящий душу взгляд. В его глазах нет ни капли жалости — только холодный, точный расчет хищника, который поймал свою жертву.
— Твой отец прав, девочка. Прояви покорность, которой тебя учит твоя религия. Начинай готовить дом к приему гостей. Через неделю мы приедем просить твоей руки. Мой сын Юсуф ждет свою невесту. Добро пожаловать в семью Демирджи, дочка.
Мехмет разворачивается и тяжелыми, уверенными шагами направляется к выходу. Дверь за ним захлопывается с глухим стуком, похожим на выстрел. Через минуту на улице с ревом заводятся мощные двигатели внедорожников, увозя хозяина моей судьбы.
Я остаюсь стоять посреди гостиной. Воздух вокруг кажется слишком густым, я пытаюсь сделать вдох, но легкие отказываются работать. В глазах стремительно темнеет. Черные круги расширяются, поглощая свет лампы, лицо отца, стены родного дома.
— Отец... — шепчу я, чувствуя, как мое тело теряет опору и стремительно падает вниз, в спасительную темноту обморока.