ЗАМЕНА
Амира
Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, и сделала шаг вперёд. Отец Майкла стоял у самой двери деканского кабинета — высокий, холодный, словно высеченный из мрамора. Я остановилась в паре шагов от него, не желая нарушать его личные границы больше необходимого, но и не собираясь отступать.
— Извините, — произнесла я. Голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри у меня всё буквально ходило ходуном.
Мужчина медленно повернулся. В этот момент меня словно током ударило: сходство с Майклом было просто поразительным. Точнее, это Майкл унаследовал от него всё. Те же идеальные светлые волосы, зачесанные назад, те же пронзительные, холодные голубые глаза и резко очерченные скулы. Но если у Майкла этот взгляд всегда светился теплом и творческим хаосом, то у его отца в глазах застыла арктическая мерзлота.
— Что? — резко, почти брезгливо бросил он, окинув меня оценивающим взглядом с ног до головы.
— Скажите... вы ведь отец Майкла Дэвиса? — спросила я, хотя ответ был очевиден.
— С какой целью интересуетесь? — процедил он, даже не пытаясь скрыть раздражения. От него так и веяло высокомерием успешного адвоката, который привык, что люди перед ним лебезят.
Но я лебезить не собиралась. Волна защитного гнева за Майкла поднялась в моей груди, вытесняя всякий страх.
— Вы что, серьезно хотите забрать его документы? Прямо сейчас? Насильно увезти его отсюда?
Мужчина снисходительно усмехнулся, и эта улыбка была страшнее любого гнева.
— А тебе-то какое дело, девочка?
Да-да. Именно так он и сказал. «Девочка». С таким пренебрежением, будто я была назойливым насекомым, которое случайно залетело в коридор университета.
— Вы действительно хотите против его воли сделать из него юриста? Вы хоть понимаете, что ломаете ему жизнь?
Он тяжело, разочарованно выдохнул и покачал головой.
— Понятно. Тебя этот щенок подослал?
Мои кулаки сжались сами собой. Как он смеет так называть собственного сына?!
— Меня никто не присылал. Я пришла сама, потому что не могу молча смотреть на этот абсурд.
— Иди домой, девочка. У меня нет времени на детские разговоры, — он отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена.
— Майклу уже исполнилось восемнадцать! Ему даже двадцать если вы вдруг не знаете! — почти крикнула я ему в спину. — И вы не имеете никакого юридического права забирать его документы без его личного согласия и письменного заявления. Это противозаконно!
Отец Майкла медленно повернулся обратно. В его глазах промелькнула опасная усмешка.
— Мне ли тебе объяснять, что законно, а что нет? — тихо, с явной угрозой спросил он. — Ты вообще знаешь, кто я такой? Какую должность я занимаю и сколько дел выиграл?
— Да, — я не отвела взгляд. Смотрела прямо в его ледяные глаза. — Знаю. Вы — глубоко несчастный и бессердечный человек. Как можно так относиться к собственному сыну?
— Пока он учится в этом балагане на художника, он мне не сын, — отчеканил он, и эти слова прозвучали как смертный приговор.
Внутри меня что-то оборвалось, а потом вскипело с новой силой. На моих губах сама собой появилась горькая улыбка. Мужчина нахмурился, явно не ожидая такой реакции.
— Что ж... это просто отлично, — выплюнула я. — Хорошо, что он не ваш сын. Потому что Майкл достоин гораздо лучшего отца, чем вы. Вам невероятно, просто сказочно повезло с ним. И знаете почему? Каждый раз, когда он рассказывал мне о вас, он ни разу — слышите? — ни разу не оскорбил вас. Он не говорил, что ненавидит вас за всю ту боль, что вы ему причиняете. Он признавался, что всё равно любит вас и хочет, чтобы вы им гордились. А вот ему... Ему с отцом не повезло. Катастрофически.
— Хватит! — рявкнул он, и на его скулах заиграли желваки. — Послушай меня сюда, малявка...
— Нет, это вы послушайте сюда! — перебила я его, сделав шаг вперед. — Когда я говорю, меня никто не смеет затыкать! Ответьте мне: вы что, полюбите его только тогда, когда он получит диплом юриста? Вы любите не сына, вы любите профессию? Ну так пойдите на улицу, найдите себе другого парня-юриста и усыновите его! Любите его бумажки, его суды! Вам ведь плевать на душу Майкла, вам главное — статус!
Я всплеснула руками, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы злости, но продолжала говорить, чеканя каждое слово:
— Скажите мне только одну вещь. Представьте, что его или ваша жизнь оборвется завтра. В один миг. Случайная авария, кирпич с крыши — и всё, темнота. И вот вы будете стоять над его могилой... О чём вы подумаете в этот момент? О том, что он умер в ссоре с вами? О том, что вы не успели сказать, как любите его? Или вы будете стоять и злиться, что он умер художником, а не чертовым адвокатом?!
Я замолчала, тяжело дыша. В коридоре повисла оглушительная, звенящая тишина. Я видела, как бешено заходила челюсть отца Майкла. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Ему было нечего сказать.
— Что? — тихо спросила я, утирая слезу ладонью. — Не знаете, что ответить? А не надо ничего говорить. Просто уходите. Выход там.
Я уверенно указала рукой налево, но в следующую секунду вспомнила планировку корпуса. Черт, выход же с другой стороны!
— Точнее... выход там, — я быстро перевела руку вправо, стараясь сохранить остатки гордого величия.
Мужчина буравил меня взглядом еще несколько секунд. В его глазах боролись ярость и какое-то странное, новое для него замешательство. Наконец, так и не проронив больше ни слова, он резко развернулся и зашагал к выходу.
Но уже у самых дверей он на секунду остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— А ты уж больно смелая...
***
(Момент, где Амира забежала в мастерскую с кольцом)
Стук моего сердца отдавался в ушах оглушительным, бешеным набатом. Я бежала по бесконечным коридорам академии, не чувствуя под собой ног. В моей ладони, сжатой так крепко, что побелели пальцы, лежало тяжелое мужское кольцо.
«Только бы он был там. Пожалуйста, пусть он окажется в мастерской»., — билась в моей голове единственная отчаянная мысль.
Я добежала до заветной двери, на секунду прижалась к ней лбом, пытаясь перевести дыхание, и потянула за ручку. На моих губах уже блуждала робкая, счастливая улыбка облегчения.
Но улыбка мгновенно сползла с моего лица, едва я перешагнула порог.
Внутри был сущий ад. Мастерская, которая всегда казалась мне самым уютным и волшебным местом на земле, была безжалостно уничтожена. Повсюду валялись обломки. Деревянные мольберты были разломаны в щепки, холсты безжалостно изрезаны, банки с краской перевернуты, и яркие разноцветные лужи медленно растекались по полу, смешиваясь в грязную жижу. И посреди этого безмолвного, жуткого хаоса, прямо на грязном полу, сидел Майкл. Он уткнулся лицом в колени, спрятав голову в руках, и казался до ужаса маленьким и надломленным.
У меня перехватило дыхание. Горло сдавило спазмом.
— Майкл?.. — тихо, испуганно позвала я, делая осторожный шаг вперед и стараясь не наступить на осколки банок. — Что... что здесь случилось?
Он медленно, словно через силу, поднял голову. Его лицо было бледным, под глазами залегли темные тени, а во взгляде сквозило что-то пугающее, дикое.
— Наэль приходил просить твоей руки? — вдруг спросил он. Его голос прозвучал сухо, безжизненно.
Этот вопрос ударил меня под дых. Откуда он знает?
— А? Что?.. Да... — я растерянно кивнула, делая еще один шаг к нему. — Да, но, Майкл, послушай...
Он не дал мне договорить. Майкл резко перебил меня, выпрямляясь и издавая короткий, сухой и абсолютно безумный, ранящий смешок. Этот смех пронзил меня изнутри. Он поднялся на ноги, небрежно отряхнул ладони от гипсовой пыли и посмотрел на меня сверху вниз — холодно, отстраненно, будто перед ним стоял чужой человек.
— Поздравляю, — выплюнул он, и в этом слове было столько яда, что я едва не отшатнулась. — От души, черт возьми, поздравляю. Совет да любовь.
— Но подожди! — мой голос сорвался на умоляющий шепот. — Всё совсем не так...
— Наш проект закончен, Амира. И наши пути тоже расходятся, — жестко отрезал он. Каждое его слово было как удар хлыстом. Он сделал шаг назад, умышленно увеличивая расстояние между нами, словно брезговал находиться рядом. — Твое присутствие здесь больше не требуется. Тебе вообще больше необязательно приходить в эту мастерскую. Короче... не приходи сюда больше. Никогда.
Мир вокруг меня начал рушиться. Воздух в мастерской стал слишком тяжелым, я не могла сделать вдох. Моё лицо побледнело, а в душе поднялась волна искреннего, глубокого недоумения. Как он может говорить это мне?
— А разве... — мой голос задрожал, выдавая всю мою уязвимость. — Разве ты не говорил, что я тебе нравлюсь? И... и всё такое?
Я посмотрела на него, умоляя своими глазами прекратить эту пытку. На мгновение мне показалось, что в его глазах промелькнула ответная боль, словно его сердце тоже обливалось кровью. Но это длилось лишь долю секунды. Ярость, обида и уязвленная гордость победили.
— Нет, — Майкл криво усмехнулся и покачал головой, глядя на меня с каким-то изощренным презрением. — На самом деле я просто искал замену своей первой любви. Понимаешь?
Каждое его последующее слово вонзалось в мое сердце ржавым ножом.
— Она тоже была мусульманкой, тоже носила хиджаб. Когда я впервые встретил тебя, я подумал: «О, отличный вариант». Думал, если заставлю себя влюбиться в тебя, то смогу наконец забыть её. Но знаешь что? Из этого ничего не вышло. В Дубае я окончательно понял, что тебя никогда не сравнить с ней. Она незаменима. А ты... ты была просто удобным пластырем, который даже не помог склеить рану. Ты обычная, Амира. Серая и скучная. И вся твоя напускная святость не стоит и цента.
Больно. О Аллах, как же больно...
Эти слова не просто ранили, они выжгли меня изнутри, превращая в пепел. В груди разлился такой невыносимый, раздирающий холод, что мне показалось, будто мое сердце остановилось.
«Замена... Я была просто заменой. Удобной копией той, другой. Дешевым пластырем, деталью интерьера, которую примерили и выбросили за ненадобностью. Какая же я дура. Какая глупая, наивная дура!»
Вся моя нежность, все мои страхи, которые я преодолевала ради него, все мои надежды — всё это было растоптано грязным ботинком. Он ударил по самому больному — по моей вере, по моей искренности, по моей любви, которую я так бережно несла ему.
Я молчала несколько секунд. Горло пересохло, слезы жгли глаза, подступая к самым ресницам, но я заставила себя шумно сглотнуть их. Я не доставлю ему удовольствия видеть мою слабость. Не здесь. Не перед ним.
Я сделала глубокий вдох, собирая по крупицам свое разбитое достоинство, и медленно, с высоко поднятой головой, кивнула.
— Я тебя поняла. Майкл Дэвис, — тихо, но абсолютно отчетливо произнесла я. В моем голосе больше не было дрожи. Только звенящая пустота мертвой пустыни.
Я развернулась. Моя спина была натянута как струна. Стараясь держать осанку ровной, я пошла к выходу. Мои ноги ступали по обломкам мольбертов, я обходила лужи разлитой краски.
Я вышла из мастерской и тихо, без единого стука, прикрыла за собой дверь.
Едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания, я почти вслепую пошла по коридорам академии. Голова была опущена, перед глазами всё плыло. Мне казалось, что все вокруг смотрят на меня и знают, как подло меня растоптали.
«Замена. Пластырь. Обычная. Твоя святость не стоит и цента», — эти слова крутились в моей голове бесконечной, сводящей с ума каруселью. Голос Майкла звучал в моих ушах эхом, разрушая всё хорошее, что у нас было.
Я буквально вывалилась из тяжелых дверей академии на улицу. Мои руки крупно дрожали, а грудь вздымалась от беззвучных всхлипов. Я шла по тротуару, не разбирая дороги, отчаянно пытаясь сдержать слезы. Мне нужно было дойти до дома, спрятаться в своей комнате, исчезнуть.
Вдруг небо над головой потемнело, словно сочувствуя моей личной катастрофе, и на город обрушился резкий, ледяной ливень. Крупные капли больно били по лицу, мгновенно пропитывая мой хиджаб и одежду влагой. Но мне было плевать. Физический холод ничто по сравнению с тем пожаром, что полыхал в моей груди.
В этот момент мимо меня на бешеной скорости пронеслась машина. Раздался громкий всплеск, и поток грязной, холодной воды из дорожной лужи с ног до головы окатил меня.
Грязь стекала по моему лицу, по мокрой одежде. Это стало последней каплей. Моя плотина рухнула.
Я остановилась прямо посреди тротуара под проливным дождем и заплакала. Я плакала навзрыд, громко, отчаянно, смешивая слезы с дождевой водой и грязью. Никто вокруг не мог разобрать моих слез, но этот крик боли разрывал мне легкие.
Я посмотрела на свою дрожащую ладонь. В ней всё еще было зажато кольцо. С глухим, полным ненависти и отчаяния криком я размахнулась и со всей силы швырнула кольцо в темную, бурлящую дождевую воду, стекающую в водосток. Металл звякнул об асфальт и навсегда исчез в мутном потоке грязной воды. Туда же, куда отправилось и мое сердце.
Промокшая до нитки, продрогшая до самых костей, я наконец добрела до своего переулка. Вот он — мой дом. Там тепло, там безопасно. Но я не могла войти. Я замерла в нескольких метрах от крыльца.
Если я зайду в таком виде — заплаканная, грязная, трясущаяся от холода и горя — Самир тут же всё поймет. Брат будет расспрашивать. Он увидит мою боль, он бросится меня защищать, начнет искать Майкла... Нет. Я не могу допустить, чтобы Самир переживал. Я не могу втянуть его в этот ад. Мне нужно успокоиться.
Мои силы окончательно иссякли. Ноги подкосились, и я просто опустилась прямо на мокрую, холодную землю перед своим домом, поджав колени к груди. Дождь продолжал нещадно хлестать меня по спине, смывая грязь и остатки моих иллюзий.
Я сидела на сырой земле, обхватив себя руками, и тихо раскачивалась из стороны в сторону, глотая слезы в темноте. Мне нужно было выплакать всю эту боль до последней капли здесь, на улице. Смыть с себя Майкла Дэвиса, его жестокие слова, его фальшивую любовь.
И только когда мои слезы окончательно иссякли, оставив внутри лишь выжженную, ледяную пустыню, я нашла в себе силы подняться.
😭😭😭😭😭😭😭😭😭😭