РОЗОВОЕ СОЛНЦЕ
Майкл
– Не считаете ли вы, что вашим картинам не хватает немного света? Ярких красок? – Голос был настойчивым, но я едва улавливал его суть. В голове стоял туман.
Я понятия не имел, где нахожусь. Ректор Вэнс позвонил в семь утра, его тон был таким безапелляционным, что я, не до конца проснувшись, уже в восемь был здесь – в этом до блеска натертом здании, которое они высокопарно называли
"Музеем Будущих Знаменитых Художников".
Я едва успел переступить порог, как меня буквально поглотила толпа – ассистенты, пиарщики, какие-то тени, мелькавшие с камерами. Меня моментально утащили в гримерку, где под ярким светом ламп начали усердно расчесывать мои вечно взъерошенные волосы. Какая-то девица с вечно улыбающимся лицом и кисточкой в руке даже попыталась нанести на меня косметику, чтобы, как она деликатно выразилась, "скрыть признаки явного недосыпа". Я посмотрел на нее так, что она мгновенно отшатнулась. Посмотрел бы я на них, если бы они заснули в пять утра, а встали в семь! От боевой раскраски я, разумеется, отказался. Хватит с меня грима в жизни.
После пыток в гримерке меня перебросили в другую комнату. Здесь на меня было направлено не меньше пяти камер, их линзы бесстрастно следили за каждым движением, пока люди вокруг задавали бесконечные вопросы. Интервью. Это слово звучало как приговор.
Где сам, ректор? Если он заставил меня проснуться ни свет ни заря и приехать сюда, а сам уютно отсыпается дома, я лично сожгу эту академию к чертовой матери.
Девушка, чье имя я не запомнил кашлянула, вырывая меня из этих мрачных, но, надо сказать, весьма привлекательных планов.
— Извините, – выдавил я, совершенно не чувствуя себя виноватым. – Могли бы повторить вопрос?
Она натянуто улыбнулась, и эта улыбка выглядела так же фальшиво, как и моя.
— Я сказала, не считаете ли вы, что вашим картинам не хватает ярких красок?
Я поджал губы.
— Если бы вы задали мне этот вопрос буквально месяц назад, – начал я, и голос звучал на удивление спокойно, даже с какой-то новой, незнакомой мне интонацией, – я бы, вероятно, отреагировал весьма... бурно. Я бы сказал, что моим картинам хватает всего. Что никакого света им не нужно, ибо тьма самодостаточна и в ней заключена своя, особая красота. Что это не просто краски, это моя душа, моя правда, вылитая на холст.
Я посмотрел на девушку, и впервые в ее глазах увидел не просто заученное любопытство, а искренний интерес. Или мне это только показалось.
— Но сейчас, – продолжил я, чувствуя, как внутри что-то сдвигается, откликаясь на эту мысль. – Сейчас я полностью с вами согласен. И я работаю над этим. Я понимаю, чего не хватает моим картинам. И, что самое главное, я знаю как, зачем и почему. Знаю, что даже самая глубокая тень приобретает истинный смысл лишь тогда, когда на горизонте брезжит надежда на рассвет. Без него тьма – это просто забвение.
— Это же отличная новость! – Её голос прозвучал звонко. – А что же вас подтолкнуло на эту мысль? Как вы пришли к этому пониманию? Неужели появилось вдохновение? Или человек?
Я позволил себе легкую, почти незаметную усмешку.
— Появился вдохновляющий человек, – ответил я, и на лице проступила настоящая, искренняя улыбка — Человек, который смог, даже не заметив этого, помочь мне найти свет в самом себе. Он не просто добавил краски на мою палитру. Он словно зажег спичку в потемневшей, давно нежилой комнате, и в этом внезапном проблеске я увидел не только пыль и тени, но и потенциал, новые очертания.
Я мог бы говорить о ней часами, описывая, как она буквально ворвалась в мой мир, как ураган. Но эта правда была только моей.
— И кто же этот человек? – спросила она, её глаза сияли от предвкушения сенсации. – Кто же тот, кто смог помочь вам? Может, расскажете нам о нем? Может, и другие начинающие художники смогут так же найти в нем вдохновение?
Я усмехнулся, покачал головой.
— Я желаю всем найти рядом с собой такого человека. Но со своим вдохновением я делиться не буду, – ответил я, чувствуя легкое, собственническое желание. Ещё чего. Рассказать и показать всем Амиру.
Мою Амиру.
Но что делать, если её одновременно хочется показать всему миру, какой она удивительный человек, какая она яркая, смелая и настоящая, а с другой стороны – спрятать её ото всех, чтобы никто не смог даже прикоснуться к этому свету, который она излучает? Лечиться,Майкл. Лечиться надо тебе. Это состояние, когда ты хочешь запереть солнце в своём кармане и никому не показывать – определенно, это диагноз.
— Что ж, – она ловко перевела тему, видимо, поняв, что дальше я ничего не скажу. – На этом наше интервью заканчивается. – Она повернулась ко мне, её фальшивая улыбка вернулась на место. – Спасибо вам, Майкл Дэвис, что согласились прийти и ответили на наши вопросы. А вам, – она снова повернулась к камере, – желаю удачного дня. С вами была Райли Бернар. Встретимся через неделю.
***
Я сидел на скрипучем деревянном табурете в нашей мастерской, подперев голову кулаком, и вел ожесточенную, но абсолютно проигрышную войну с собственной гравитацией. Веки весили тонну. Глаза жгло так, словно в них насыпали сухого пигмента.
Бессонница — в последние недели стала совсем невыносимой. Мой мозг, вместо того чтобы отключаться по ночам, устраивал бесконечные кинопоказы, где в главной роли, в режиме нон-стоп и во всех ракурсах, крутилась одна упрямая девчонка в персиковом платке. В итоге я засыпал на рассвете, а просыпался с ощущением, будто меня переехал грузовик.
Сегодня у нас была запланирована встреча. И, разумеется, она опаздывала.
Понятие пунктуальность в личной вселенной Амиры отсутствовало. Подозреваю, что когда раздавали часы, она стояла в очереди за оптимизмом и сладкой ватой.
Чтобы хоть как-то убить время и не провалиться в позорный сон прямо на мольберте, я занялся делами. Сначала почистил клетку Бонни и насыпал ей свежих семечек. Хомяк благодарно зашуршал опилками. Потом я взял лейку и подошел к подоконнику.
— Ну что, Сир Реджинальд, — пробормотал я, аккуратно подливая воду под корень огромного, раскидистого фикуса. — Растешь? Скоро из-за тебя штор на окнах видно не будет.
Я полил Реджинальда, затем два других цветка, названия которых я постоянно забывал, хотя Амира повторяла их мне раз сто. Мастерская действительно изменилась. Из серого склепа она превратилась в какое-то безумное, залитое мягким светом пространство, где пахло растворителем, свежей землей и — неуловимо, едва заметно — персиком.
Тяжелая дубовая дверь наконец со скрипом отворилась. Я резко выпрямился, мгновенно растеряв всю свою сонную вялость.
В комнату вплыло розовое облако. Серьезно. На ней сегодня был нежно-розовый хиджаб и струящееся платье точно такого же оттенка. Она выглядела так мягко, так чисто и... невыносимо красиво, что у меня на секунду перехватило дыхание. Под ребрами привычно и сладко заныло.
— Привет, — сказал я, и мои губы сами собой растянулись в глупой, неконтролируемой улыбке. Рядом с ней я вообще разучился держать лицо.
— Ага, — бросила она на ходу, даже не взглянув в мою сторону.
Голос прозвучал сухо, плоско и абсолютно безразлично. Словно я был не живым человеком, а деталью интерьера. Например, вешалкой для одежды.
Я замер с лейкой в руке, чувствуя, как улыбка сползает с моего лица. Окей. Это что сейчас было?
Амира тем временем целенаправленно прошагала мимо меня прямо к комоду.
— Привет, Бонни! — воскликнула она с таким бурным восторгом и энтузиазмом, будто встретила лучшую подругу после десяти лет разлуки. Она просунула пальчик сквозь прутья, и хомяк тут же побежал ластиться к её руке.
Пфф. Очень-то и хотелось твоего привета. Подумаешь.
Но на этом пытка моего эго не закончилась. Амира повернулась к подоконнику, сложила руки на груди и вежливо наклонила голову.
— Здравствуйте, Сир Реджинальд.
Нет, ну это уже переходит все границы. Это просто за гранью добра и зла. Мне — процеженное сквозь зубы «ага», а комнатному сорняку — уважительное «здравствуйте» и светская беседа?
Я ревниво посмотрел на фикус, всерьез раздумывая, не перестать ли его поливать.
— До окончания проекта осталось всего несколько дней, — тихо сказала она, начиная раскладывать свои кисти на рабочем столике. Она по-прежнему стояла ко мне спиной.
Её слова ударили под дых сильнее любого кулака.
До окончания... осталось несколько дней.
Я даже не думал об этом. Точнее, я гнал эту мысль из своей головы каждую чертову секунду. Конец проекта означал, что наши принудительные встречи закончатся. Что она больше не придет в эту мастерскую, которую сама же превратила в филиал радуги. Не будет её звонкого, раздражающего и одновременно спасительного смеха. Не будет этого тонкого персикового запаха, её нелепых шуток, её яростного упрямства, когда она доказывает мне важность желтого цвета. Она просто заберет свои вещи и уйдет обратно в свой светлый мир, оставив меня здесь одного. В тишине.
Ага. Как же. Разбежался.
Внутри меня поднялась глухая, упрямая волна собственничества. Если она думает, что сможет вот так просто взять и исчезнуть из моей жизни, то она чертовски плохо меня знает. Я приклеюсь к ней как жвачка к подошве кроссовка. Буду таскаться за ней тенью, мелькать перед глазами, сидеть в кафе за соседним столом, пока она, наконец, не сдастся. Пока не посмотрит на меня так же, как смотрит на своего дурацкого Человека-паука. Пока не признает очевидное.
— А это значит, — Амира наконец развернулась ко мне, прерывая мой внутренний манифест, — что сегодня нам нужно написать две лучшие работы за всё время проекта. Нам нужен прорыв, Майкл.
— Хорошо, — спокойно кивнул я, пряча руки в карманы куртки, чтобы она не заметила, как они подрагивают. — Я готов.
— Тогда начнем! — она энергично хлопнула в ладоши и решительно уселась на свой высокий табурет перед чистым холстом.
Я подошел к своему мольберту, устроился поудобнее и взял в руки карандаш.
— А тема какая? — спросил я, глядя на её профиль.
— Без тематики, — отозвалась она, не поворачивая головы. Её пальцы уже уверенно смешивали краски на палитре. — Нарисуй то, что хочешь высказать, но не можешь. Нарисуй то, что действительно чувствуешь прямо сейчас.
Я усмехнулся, крутя карандаш между пальцев.
— Но у меня нет ничего такого, чего бы я не мог высказать вслух. Всё, что я хотел сказать, я тебе уже сказал. И скажу еще раз. Ты мне нравишься,Бонни.
Она даже кисть не остановила. Лишь лениво пожала плечами.
— А ты мне нет.
— Да я знаю, — легко согласился я, откидываясь на спинку стула. — Но я буду говорить тебе это снова и снова. Каждый день. Пока у тебя не появятся те же чувства ко мне, что и у меня к тебе. Это просто вопрос времени.
Амира шумно вздохнула, на секунду прикрыв глаза, и медленно выдохнула, словно пыталась сосчитать до десяти и не запустить в меня мальбертом.
— Майкл, — она повернулась ко мне, и в её карих глазах промелькнула какая-то странная, щемящая серьезность. — Чувства... они есть.
Моё сердце мгновенно пропустило удар, а затем забилось с такой дикой скоростью, что, казалось, ребра сейчас треснут. Воздух в мастерской стал густым и горячим. Я подался вперед, ловя каждый её вздох. Она...
— Но к другому, — безжалостно закончила она.
Опять.
Внутри всё мгновенно обрушилось, оставляя после себя холодную, серую пыль. Я прекрасно знал, о ком она. Этот баран. Как там его зовут? Наэль. Он бесил меня до зубовного скрежета.
Но я заставил себя улыбнуться. Спокойно, уверенно, даже чуточку нагловато.
— И это должно меня остановить? — тихо спросил я, глядя ей прямо в глаза.
Амира на секунду растерялась от моей реакции, а затем возмущенно фыркнула.
— Ой, отстань! — она резко отвернулась обратно к своему холсту, смешно дернув плечом.
Я тихо усмехнулся, продолжая открыто пялиться на неё. Розовый платок невероятно красиво подчеркивал мягкую линию её щеки. Она была идеальной. Каждым своим миллиметром.
— Перестань пялиться, — пробурчала она, нервно водя сухой кистью по палитре. — Это отвлекает.
— Не могу, — честно покачал я головой, даже не думая отводить взгляд. — Ты слишком красивая. Особенно когда злишься.
— Фу, — Амира преувеличенно скривилась и сморщила свой нос.— Верните мне прежнего, мрачного Майкла. Он мне нравился гораздо больше. По крайней мере, он молчал, смотрел на всех как на мусор и не делал этих глупых комплиментов.
— И почему же? — я прищурился, забавляясь её смущением. На её щеках, прямо у края розовой ткани, проступил едва заметный, румянец. — Тебе не нравится, когда тебе говорят правду? Не любишь комплименты?
— Не люблю. Особенно от тебя.
— Отлично, — хитро улыбнулся я. — Значит, теперь я буду делать тебе комплименты каждый день. По три раза в сутки.
Амира резко развернулась ко мне, сжимая кисть так,словно это было холодное оружие.
— Ты вообще знаешь значение слов не нравится?
— Нет, — нагло соврал я. — Как и у тебя. Ты ведь тоже не знаешь, что это значит.
— Ты можешь просто замолчать и начать рисовать? — процедила она сквозь зубы.
— Тебе не нравятся комплименты просто потому, что ты сама абсолютно не умеешь их делать, — заявил я, закидывая ногу на ногу и принимая максимально расслабленную позу. — Это защитная реакция.
— Что?! — Амира возмущенно округлила глаза. — Вот сейчас это было вообще нелогично! С чего бы мне... И вообще, умею я делать комплименты! Я очень милый и общительный человек, в отличие от некоторых угрюмых скал!
— Да ну? Что-то я не слышал от тебя ни одного доброго слова в свой адрес. Только принц тьмы, депрессия, вредный-высокий-мелкий, умалишенный.
— Ты просто не заслужил! — начала заводиться она, смешно размахивая кистью.
— Оправдания, — лениво протянул я, подливая масла в огонь. — Ты просто не умеешь. Признай это, Бонни.
— Да умею я! Умею! — она уже практически кипела от возмущения.
— Тогда вперед, — я сделал широкий, приглашающий жест рукой. — Докажи. Сделай мне комплимент прямо сейчас. Я жду.
Амира прикусила губу. Её брови сошлись на переносице, она замерла, лихорадочно соображая. Она оглядела меня с ног до головы — медленно, оценивающе, словно выбирала товар в магазине. Её взгляд задержался на моих взъерошенных волосах, перешел на плечи.
— Ну-у-у... — протянула она, явно испытывая колоссальные трудности. — Ты-ы-ы... Э-э-э...
Она замялась. Наконец, её взгляд упал на пол, и её глаза победно блеснули.
— У тебя прикольные носки! — выпалила она на одном дыхании.
Я застыл.
А потом мастерскую разорвал мой искренний, громкий хохот. Я смеялся так, что у меня заболели ребра.
Я опустил взгляд вниз. На моих ногах красовались черные носки.
— Носки? — выдавил я сквозь смех, вытирая выступившую слезу. — Серьезно? Мои носки — это лучшее, что ты смогла во мне найти?
— А что? — она гордо вскинула подбородок, изо всех сил пытаясь сохранить серьезное лицо, хотя её губы тоже предательски подрагивали. — Зато честно! И вообще, это эксклюзивный винтажный дизайн. Короче, это лучший комплимент, который ты получал за всю свою жизнь, так что цени мою щедрость!
— Безусловно, — я продолжал улыбаться, чувствуя, как внутри разливается невероятное, теплое и покалывающее тепло. — Я запишу этот день в календарь. День, когда Амира Мансур оценила мой гардероб.
— Всё, хватит, — Амира демонстративно отвернулась к холсту и взмахнула кистью. — А теперь за работу. Сегодня мы сделаем только наброски. А закончим завтра. Нам нужен шедевр. Не забывай про Дубай.
— Не забуду, — тихо ответил я, беря в руки уголь.
Я посмотрел на чистый холст, но вместо натюрморта или пейзажа перед моими глазами стоял её нежно-розовый силуэт.
Шедевр? Да, мы напишем его. Но мой главный шедевр сейчас сидел в паре метров от меня, сердито сопел и ставил первые розовые мазки на холсте. И я сделаю всё, чтобы этот шедевр остался со мной.