К НЕСЧАСТЬЮ, Я ПОНЯЛ
Дорога домой сегодня казалась бесконечной. Я остановился у старой детской площадки, зажатой между типовыми парижскими домами. Тяжело вздохнул, чувствуя, как холодный вечерний воздух обжигает легкие. Возвращаться в пустую квартиру не хотелось — там меня теперь даже Бонни не ждет.
Да, я оставил хомяка в мастерской. Точнее, меня заставили это сделать под угрозой тотального уничтожения моего имущества. Я до сих пор слышал в голове звонкий, возмущенный голос Амиры. Она стояла тогда, уперев руки в бока, и тыкала пальцем в клетку с этим крошечным пушистым комочком:
— Если этой хромосомы завтра здесь не будет, твои картины полетят в окно! Прямо на мостовую! Я всё выкину, ясно тебе?
Я невольно усмехнулся, глядя под ноги. Вспомнил, как она взбесилась, когда узнала, почему я назвал её Бонни. Её лицо тогда пошло красными пятнами, а глаза метали настоящие молнии. Обозвала меня ослом. Сам факт того, что меня оскорбили, меня совершенно не задел — я и не такое слышал. Но то, как резко и искренне она это прокричала... у меня чуть сердце не остановилось от неожиданности. В этой девчонке энергии больше, чем во всей электросети Парижа.
А теперь Бонни-хомяк и Бонни-человек, кажется, заключили союз. Чую, атак с их стороны теперь станет вдвое больше. И, самое странное, эта мысль не вызывала у меня раздражения. Скорее... странное тепло где-то под ребрами.
Я подошел к качелям и сел. Цепи жалобно и тонко скрипнули. Эти маленькие сиденья явно не были рассчитаны на парней моего роста. Я уперся локтями в колени, свесил голову и начал мерно качаться, не отрывая подошв от земли. Скрип-скрип. Скрип-скрип.
Я снова вдохнул этот парижский воздух. Он был колким, почти ледяным, отчего в голове на мгновение прояснилось, а потом поплыло. Как же давно я не позволял себе просто замечать. Смотреть, как дрожит свет в старом фонаре. Чувствовать чистоту вечера. Разглядывать звезды, которые то и дело прятались за облаками.
Кажется, я вот так, ни о чем не думая, не сидел года два. С того самого дня, как позорно сбежал из Квинса, оставив за спиной всё, что считал важным. Оставив Софию.
Я резко затормозил, впахиваясь кроссовками в песок. София. Это имя ударило под дых, но... как-то глухо. Я поймал себя на пугающей мысли: я так давно не вспоминал её. Я начал забывать черты её лица, запах её духов, тон её голоса. И самое странное — когда я вызвал её образ в памяти сейчас, меня не захлестнула привычная волна удушающей боли. Я не провалился в ту черную яму грусти, в которой жил месяцами.
И всё из-за кого? Из-за Амиры.
С той самой минуты, как я увидел её в кабинете Стерлинга — эту нелепую, шумную, вечно спорящую девчонку, — я будто бы вышел из темного подвала на свет. Глотнул другой жизни, настоящей, пахнущей краской и старыми книгами. В голове постоянно крутилось: Амира. Амира. Бонни.
Может быть... может быть, она подсознательно напоминала мне Софию? Может, я пытаюсь найти в ней тот утраченный свет?
Я покачал головой, гоня эту мысль прочь. Нет. Амира ни одной, даже самой крошечной молекулой не похожа на Софию.
София была тихой, элегантной, как фарфоровая статуэтка. Стеснительная, молчаливая — от неё за весь день больше трех слов не дождешься. Идеальная, умная, предсказуемая.
А Амира?
Я не видел более чокнутых людей. Она громкая. Звонкая, как колокольчик, который постоянно бьет по ушам. Она болтает без умолку, путает термины, не выносит классику, но любит всякий винтажный хлам. Она много читает, но её грамотность — это просто катастрофа, полный ноль.
Но при этом она чертовски теплый человек. Она добрая и светлая, она как зажигалка в темной комнате. Она — душа, она — огонь, она...
Так. Всё. Хватит.
Я слишком глубоко залез в это. Нужно немедленно отвлечься, иначе я окончательно потеряю связь с реальностью. Достав телефон из кармана, я набрал номер матери. Гудки тянулись долго, неприятно вибрируя в ладони. Она ответила лишь спустя минуту.
Экран телефона ожил, и на нем появилось мамино лицо — сияющее, энергичное, как вспышка света в моем вечно сумеречном мире. На заднем плане мелькали силуэты людей, слышался приглушенный гул голосов, щелкали вспышки фотокамер. Никакого домашнего уюта, никаких привычных стен нашей квартиры.
— Алло, сынок! — её голос был полон такой заразительной радости, что я невольно поежился.
— У тебя показ? — спросил я, морщась. Отвлекать дизайнера в самый разгар её дела, когда она витает в облаках из шелка и кашемира, было худшей из идей.
— Да, — подтвердила она, и я услышал в её голосе легкую нотку напряжения.
— А-а-а... Тогда я перезвоню, — начал я, уже готовясь вежливо попрощаться.
— Нет! — резко оборвала она, и её тон стал жестче, отчего по коже пробежали мурашки. — Понимаешь, Майкл, показы у меня каждый день. А тебя я вижу раз в две недели. Или того реже.
Внутри что-то болезненно сжалось. Вина. Острая. Я действительно был чертовски плохим сыном.
— Извини, мам, — пробормотал я. — Правда, буду звонить чаще. Обещаю.
— Ага, конечно, — она рассмеялась, и в её смехе не было ни капли ехидства, лишь горькая, всепрощающая любовь. — А ты где? — Она прищурилась, её взгляд, как всегда, пытался пробить защиту экрана.
Я слегка повернул телефон, показывая ей за моей спиной качели и пустые горки.
— Вот, качаюсь, — попытался пошутить я, но шутка прозвучала фальшиво даже для меня самого. — Решил вспомнить детские времена.
Она наклонила голову, её взгляд стал еще более пристальным. Она всегда видела меня насквозь, даже когда я всеми силами пытался спрятаться.
— Ты выглядишь иначе, — заметила она, и её брови сошлись на переносице.
— Иначе? — усмехнулся я, пытаясь отшутиться. — Стал еще красивее, что ли?
Она тепло, совсем по-матерински посмеялась.
— Ты выглядишь... счастливее? — это был вопрос, но она тут же сама себе кивнула, будто убеждая в этом свой внутренний голос. — Да. Выглядишь не как обычно. Не тоскливо. Бодрее.
Я замер. Впервые за долгое время по моим щекам разлилось тепло, и это была не злость, а что-то совсем новое, незнакомое. Я невольно улыбнулся — улыбнулся так искренне, как, наверное, не улыбался с тех пор, как...
Мои мысли снова вернулись к Амире, к её шуму, её смеху, её дурацкой, но такой живой энергии, которая пробивалась сквозь мою броню.
— Мам, — начал я, чувствуя, как этот вопрос дается мне с трудом, как будто слова застряли в горле. — А... как понять, что тебе кто-то нравится?
Секунда тишины. А потом её лицо расплылось в широчайшей улыбке. Она прикрыла рот рукой, но её глаза сияли так ярко, что я почувствовал, как мое лицо заливает жар.
— О-о-о-о-о! Мой мальчик влюбился! — она начала визжать от восторга. — Нет, вы слышали?! — Она обернулась к какой-то проходящей компании, которая даже не подозревала о её существовании, и заорала во весь голос, заглушая шум показа: — Мой мальчик влюбился! Представляете?!
— Да нет! — я запаниковал, мотая головой. — Мам, перестань орать! Мам, оставь их в покое! — Мне стало настолько стыдно, что хотелось провалиться под землю. — Извините! — крикнул я, пытаясь докричаться до невольных свидетелей этого цирка. Думаю, они меня не услышали. Но я-то слышал. И чувствовал. Это было невероятно неловко.
— Да ладно тебе отнекиваться, — мама приложила ладонь к груди, прямо над сердцем, и посмотрела на меня с этой своей всезнающей нежностью. — Материнское сердце не обманешь, сынок. Я же вижу.
— Нет! — отрезал я, и мой голос прозвучал слишком резко даже для пустой детской площадки. — Я не мог влюбиться. Это исключено.
— И почему же? — она продолжала улыбаться, и этот её спокойный тон бесил меня больше всего на свете.
— Потому что я не мог! — я повторил это скорее для себя, чем для неё, пытаясь убедить собственное сердце, которое внезапно решило пуститься вскачь. — Та, что мне нравится... она далеко. В другой жизни.
Наступила секундная тишина. Я слышал, как на заднем плане у мамы кто-то выкрикивает команды моделям, но она не отводила взгляда от экрана.
— То есть ты хочешь сказать, — медленно произнесла она, — что есть та, по которой ты тоскуешь на расстоянии? И при этом есть еще одна... которая тебе как бы нравится, а как бы и нет?
— Вроде того, — я устало выдохнул и прикрыл глаза, чувствуя, как холодный ветер забирается под куртку. — Запутанно, да?
Мама внезапно посерьезнела. Её взгляд стал строгим, профессиональным, каким она обычно оценивает качество ткани.
— Тогда ответь мне на один вопрос, Майкл.
— Какой еще вопрос?
— Опиши мне ту, что тебе нравится. Ну же, опиши её внешний вид.
Я послушно начал вызывать в памяти образ Софии. Это было несложно — я хранил его как старую, выцветшую фотографию.
— Она... у неё очень острые черты лица. Тонкие скулы, прямой нос. Она высокая, грациозная, как модель на твоих показах. И у неё такая... меланхоличная улыбка. Губы всегда чуть опущены вниз, будто она вечно о чем-то грустит.
— Хорошо, я поняла, — кивнула мама, и в её глазах мелькнула тень сочувствия. — Образ ясен. А теперь... опиши ту, вторую. Которая нравится-не нравится.
Я открыл рот, чтобы сказать Бонни, и образ Амиры мгновенно всплыл перед глазами. Мне даже не пришлось напрягаться — она будто жила у меня под веками.
— Она? Ну... она мелкая. Ростом едва мне до ребер достает, приходится постоянно смотреть вниз, чтобы не наступить. У неё темно-карие глаза, — я замолчал на секунду, вспоминая их цвет в мастерской. — Но на свету они меняются, становятся какими-то кофейными, теплыми. И щеки... пухлые такие, точь-в-точь как у моего хомяка Бонни, помнишь? Она абсолютно сумасшедшая, громкая, но я знаю, что она и мухи не обидит.
Я не заметил, как на моем лице появилась слабая, почти болезненная усмешка.
— А еще у неё прямо над левым глазом есть крошечная родинка. И щелка между передними зубами, как у ребенка. Когда она смеется, это выглядит... ну, мило, наверное. И при всем своем росте она капец какая сильная, может лезвие для резки дерева сломать голыми руками, если разозлится. Настоящий халк. Мелкая фурия. А еще она...
Я осекся. Увидел, как мама во все глаза смотрит на меня через экран, сияя от счастья и победно улыбаясь. Она не произнесла ни слова, но в её молчании было всё.
Я замолчал, чувствуя, как внутри всё обрывается. Я только что потратил пять секунд на описание идеальной Софии и минуту — на перечисление каждой родинки и щербинки Амиры.
Я тяжело, устало вздохнул, роняя голову на руки.
— Ну и? — мама склонила голову набок. — Понял теперь?
— К сожалению, понял, — глухо ответил я, понимая, что моя крепость окончательно рухнула. И самое страшное — мне больше не хотелось её восстанавливать.
— Но что же тогда я чувствую к другой девушке? — мой голос дрогнул. Я всё ещё цеплялся за образ Софии, как утопающий за обломки корабля, который давно пошёл ко дну. — Если я так... так помню её, если она всё ещё кажется мне важной?
Мама замолчала. На заднем плане кто-то громко скомандовал: «Свет! Поправьте подол!», послышался сухой стук каблуков по подиуму. Её лицо на экране стало удивительно серьёзным и нежным.
— Майкл, мальчик мой, — тихо произнесла она. — Знаешь, человеческая память — странная штука. Мы часто путаем привязанность, благодарность или даже старую привычку с настоящим чувством. Та девушка была твоим тихим берегом, когда вокруг бушевал шторм. Ты любил её как идеал, как прекрасную картину в рамке, на которую можно смотреть часами, но которую нельзя коснуться. Влюбляться в такие образы можно десятки раз — это легко, это не требует усилий.
Она поправила упавшую прядь волос и продолжила, глядя мне прямо в душу через объектив камеры:
— Настоящая любовь — это совсем другое. Это не «острые черты лица» и не «элегантность». Это когда ты замечаешь каждую неправильную чёрточку, каждую дурацкую привычку, каждый изъян — и именно эти мелочи заставляют твоё сердце биться быстрее. Ты описал мне первую девушку как художник, оценивающий пропорции. А вторую... вторую ты описал как человек, который боится пропустить хоть один вдох рядом с ней. Ты заметил родинку, щелку между зубами, силу в её маленьких руках. Ты заметил её жизнь.
Она на мгновение замолчала, давая мне осознать её слова.
— Влюбиться — значит восхищаться. Любить — значит знать человека до мельчайших подробностей и всё равно хотеть остаться. И даже эта твоя мини фурия... кто знает, может, и она ещё не та самая любовь всей жизни. Любовь не всегда вспыхивает как пожар, иногда она медленно согревает, как угли в камине.
Мама вздохнула.
— Тебе нужно понять одну простую вещь, Майкл. Просто спроси себя: готов ли ты провести с ней всю жизнь, деля пополам не только радость, но и её сумасшествие, её шум и даже её недостатки? Или же ты готов отпустить её прямо сейчас, позволить ей уйти к другому и никогда больше не видеть её? Если мысль об её уходе отзывается в тебе глухой пустотой — это не просто «нравится-не нравится». Это то, от чего не убежать.
Я молчал, слушая скрип качелей под собой. Слова мамы вибрировали в холодном воздухе. «Готов ли ты её отпустить?» — эхом отозвалось в голове. Я представил мастерскую без Амиры. Представил, что там больше нет её смеха, её дурацких споров, её розовой лейки и ворчания.
Внутри всё сжалось так сильно, что стало трудно дышать.
— Кажется, я понял, мам, — прошептал я.
— Я знаю, сынок, — она снова улыбнулась, и на этот раз в её улыбке была гордость. — Иди домой. Тебе нужно выспаться. Завтра у тебя важный день.
— Почему важный? — не понял я.
— Потому что завтра ты посмотришь на неё уже другими глазами, — ответила она и отключилась.
Я остался сидеть на качелях в полной темноте, глядя на погасший экран. Парижский воздух больше не казался таким холодным. Теперь он казался предвкушением.