ШАНСЫ НА...ЧТО?
Майкл
— Ну как я могу обижаться — она на мгновение замолчала, и в этой тишине я почти перестал дышать. А потом Амира улыбнулась — так искренне, что у меня внутри что-то болезненно екнуло. — На самую красивую принцессу?
Я усмехнулся, стараясь скрыть, как сильно меня повело от этих слов. Она неисправима. Когда пару минут назад она плакала, у меня в груди всё стянулось в тугой узел. Видеть её слезы — это худший вид пытки. В такие моменты хочется либо разнести всё вокруг, либо спрятать её от всего мира и никогда не отпускать. Но когда она приняла мои извинения, этот узел развязался, оставив после себя странную легкость и тепло, которое я старательно игнорировал.
Мы сидели, и я поймал себя на том, что слишком долго на неё пялюсь. Чтобы отвлечься, я перевел взгляд на пластиковый стаканчик с фруктами в её руках.
— Не любишь вишню? — я кивнул на несколько нетронутых ягод, одиноко лежащих на дне.
— Люблю, — Амира пожала плечами, но к ягодам не прикоснулась.
— Тогда почему не ешь?
Она фыркнула и смешно вздернула носик.
— Я не могу есть её, не разломив пополам и не вытащив косточку. Обязательно нужно проверить.
— Проверить что? — я приподнял бровь. — Тайное послание внутри?
— Червяка! — выпалила она и скорчила гримасу. — В детстве мне попался один такой... жирный. С тех пор у меня фобия: вдруг там сидит, а я его съем. Фу!
Я не выдержал и рассмеялся. Эта девчонка — ходячее скопление странностей, и, черт возьми, это было чертовски мило.
— Что ж, — я хлопнул в ладоши, обрывая приступ веселья. Пора возвращаться к делу. — Может, начнем работу, Бонни?
Амира замерла, так и не донеся кусочек яблока до рта.
— Да почему Бонни?! — возмутилась она. — Кто вообще такая эта Бонни? Твоя любимая мягкая игрушка? Собака? Или бывшая? Нынешняя?
Я усмехнулся, наслаждаясь её любопытством.
— Мимо. Никаких бывших и игрушек. Увидишь завтра, обещаю, — я уже открыл рот, но она меня перебила.
— В любом случае, сегодня не получится. Я пообещала Наэлю помочь в магазине.
При упоминании имени этого барана у меня внутри всё мгновенно закипело. Наэль. Та самая подруга из книжного, которому она отдала моё чертово худи. Плевать мне на шмотку, честно, но сам факт того, что она соврала мне ради него, бесил неимоверно. Я чувствовал, как желчь подступает к горлу. Этот парень смотрит на неё так, будто она — редкое издание Шекспира, которое он мечтает запереть у себя в подсобке. Я не могу её просто так отпустить к нему. А вдруг он маньяк? Или просто скользкий тип? Чисто дружеская забота, ничего больше. Я просто отвечаю за её безопасность.
ЧИСТО. ДРУЖЕСКАЯ. ЗАБОТА.
— И чем же ты собралась помогать этому... бара... эээ... Наэлю? — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.
— У него большая поставка антикварных изданий из частной коллекции, — воодушевленно начала она. — Нужно помочь разобрать коробки и составить опись!
Я закатил глаза.
— Я пойду с тобой, — отрезал я.
Амира посмотрела на меня так, будто у меня выросла вторая голова.
— Зачем?
— Зачем? — я на секунду замялся, лихорадочно соображая. — Чтобы... это... купить книгу! Да. Именно.
Она недоверчиво прищурилась.
— Не знала, что ты увлекаешься чтением.
Вот он, мой козырь.
— Вообще-то, я давно хотел прикупить что-нибудь из Оскара Уайльда. Читаю классику в оригинале, знаешь ли. Знаешь, этот его тонкий психологизм в «Портрете Дориана Грея»...
Я мысленно похлопал себя по плечу. Вчера я полночи читал эту книгу. Я уже буквально видел, как её глаза расширяются от восторга, как она говорит: «Вау, Майкл, ты такой глубокий человек, давай обсудим его сделку и вечную красоту!». Победа была так близко.
Но Амира лишь сморщила нос.
— Терпеть не могу классику. Нудятина страшная.
Моё триумфальное выражение лица осыпалось, как старая штукатурка. В смысле — «нудятина»? Я зря потратил ночь на изучение биографии этого Уайльда?! Чувство досады было таким сильным, что я едва не ляпнул что-то грубое.
— Но... я же видел у тебя эту книгу! — не удержался я, выдавая себя с потрохами. — «Портрет Дориана Грея». Не то чтобы я специально высматривал, просто... ну, заметил. Думал, ты фанатка.
Амира рассмеялась, глядя на моё озадаченное лицо.
— А-а-а, это... — она махнула рукой. — Это Самир купил мне её. Думал я люблю классику.
Я стоял, чувствуя себя полным идиотом. Оскар Уайльд в моей голове помахал мне ручкой. Что ж, план «Интеллектуал» с треском провалился, но отступать я не собирался.
И, видят все, я найду способ испортить им этот «литературный вечер».
***
Парижские улочки обычно кажутся мне декорациями к какому-то затянувшемуся фильму, который я смотрю на перемотке. Но сегодня каждый шаг давался с трудом. Рядом шла Амира — яркое пятно на фоне серого камня зданий. Она что-то увлеченно рассказывала, размахивая руками, и её хиджаб насыщенного желтого цвета казался мне самым ярким объектом во всей этой вселенной. Она была живой. Слишком живой для этого города и уж тем более для меня.
— Эй, Дэкис, ты вообще меня слышишь? — Амира заглянула мне в лицо, весело сощурив глаза.
— Просто пытаюсь понять, зачем кому-то добровольно проводить вечер, в пыльных полках.
— Ты ничего не понимаешь.
Сам продавец этого царства пыли обнаружился внутри. Он стоял за высокой стойкой, заваленной комиксами. Высокий, кудрявый, уверенный в себе. Когда дверь звякнула, он поднял голову, и его лицо осветилось такой искренней улыбкой при виде Амиры, что мне захотелось немедленно развернуть её и увести отсюда.
—Ассаламу Алейкум, Мира, — его голос прозвучал мягко, почти интимно.
«Мира»? Серьезно? У меня внутри всё так и перекосилось. Что это еще за сокращения? Она — Амира. Громкая, яркая, иногда невыносимая, но Амира. Это имя звучит гордо, а «Мира» — это как название минеральной воды или какого-нибудь успокоительного. Судя по тому, как у меня зачесались кулаки, мне бы оно сейчас не помешало.
Наэль наконец перевел взгляд на меня. Его брови взлетели вверх, а в глазах промелькнуло узнавание.
— О, — Наэль усмехнулся, и эта улыбка была чертовски самоуверенной. — Это же ты. Парень с неограниченным бюджетом на одежду. Решил сменить гардероб на библиотеку?
— Майкл, — отрезал я, не подавая руки. — Я здесь с Амирой.
— Наэль, — он кивнул, игнорируя мою холодность, и снова повернулся к ней. — Слушай, Мира, там на заднем дворе привезли три ящика с антикварным отделом. Кожа пересохла, нужно обработать, пока не пошли трещины. Справишься?
— Ты еще спрашиваешь! — Амира уже вовсю стаскивала свою яркую джинсовку, оставаясь в аккуратном платье, которое идеально сочеталось с её хиджабом. — Дай мне масло и ветошь, я сделаю из них конфетки.
— Мира, ты чудо, — Наэль на мгновение замер, глядя на неё.
Между ними не было прикосновений — я знал, что для Амиры это запретная черта, — но этот взгляд... Он был хуже любого касания. Он обволакивал её, признавал своей, и это выводило меня из равновесия. Я чувствовал себя здесь как огромный, неуклюжий ледокол в цветочном магазине.
— Майкл, — Амира обернулась ко мне, заметив, что я застыл у входа с лицом серийного убийцы. — Не стой столбом. Если хочешь быть полезным — помоги донести коробку. Если нет — вон там стоит стул для тех, кто страдает депрессией, можешь посидеть и подумать о принцессах.
— Я помогу, — процедил я через зубы.
Наэль проводил нас в небольшое помещение за основным залом. Там было еще теснее. Он выставил на стол баночки с каким-то вонючим составом и старые книги.
— Вот, Мира, начни с этого издания. Это восемнадцатый век, работай осторожно.
— Поняла, шеф! — она шутливо отдала честь и тут же погрузилась в работу.
Я присел на край соседнего стола, наблюдая за ними. Наэль крутился рядом, подавая ей инструменты, комментируя ценность каждой страницы, и каждый раз, когда он произносил это свое «Мира», у меня в голове будто срабатывала сигнализация.
— Часто она тебе так... помогает? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально отстраненно.
Наэль поднял на меня глаза, не отрываясь от распаковки очередной книги.
— Достаточно часто, чтобы я начал привыкать к её обществу. Она особенная, верно? Не такая, как все эти парижские куклы. В ней есть жизнь.
Я промолчал, потому что если бы я открыл рот, я бы сказал, что она не просто особенная — она единственная, кто заставляет меня чувствовать себя живым, а не просто красивой картинкой на фоне дорогой жизни. Но вместо этого я просто сжал кулаки так, что побелели костяшки.
—Бонни, — позвал я её, специально выделив имя. — Долго еще?
Она даже не подняла головы от книги, аккуратно втирая масло в потемневшую кожу переплета.
— Майкл, мы пришли пять минут назад! Иди посмотри картинки в отделе искусства. Дай нам с Наэлем закончить хотя бы первый ящик.
«Нам с Наэлем». Эти слова ударили под дых сильнее, чем любой профессиональный боец.
Я чувствовал, как ревность — уродливая, холодная и совершенно необоснованная — затапливает меня изнутри. Хотя нет, какая к черту ревность? Это было просто раздражение. Обычное, логичное недовольство человека, чей вечер пошел не по плану. Я — Майкл, я привык к контролю, а этот книжный подвал с его запахом плесени и этим кудрявым типом на байке никак в мой контроль не вписывался.Я.НЕ.РЕВНОВАЛ.
— Мира, подай мне тот зажим, — снова бросил Наэль, даже не глядя на неё, уверенный в том, что она откликнется.
И она откликнулась. С готовностью, с какой-то дурацкой радостью в глазах.
«Мира». Это имя резало мне слух, как скрежет металла по стеклу. Почему он коверкает её имя? Это фамильярность. Это неуважение. Я едва сдерживался, чтобы не подойти и не вдалбливать ему в голову по буквам: А-ми-ра. Но больше всего меня бесило то, что она не поправляла его. Она принимала это «Мира» так естественно, будто они делили общие секреты годами.
Я называю её Бонни. И плевать, что она морщит нос и спорит. Это *моё* имя для неё. Я сам себе разрешил его использовать, я застолбил этот участок земли, выстроив вокруг нас двоих стену этим прозвищем. Это мой способ заявить права на её внимание, сделать её частью своего мира. Но этому кудрявому барану я разрешения не давал. Никаких сокращений, никаких «Мир». В моих мыслях я уже несколько раз стер эту его самодовольную улыбку. Кто он такой, чтобы придумывать ей милые имена?
Я сжал кулаки, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы. Внутри всё клокотало. Почему я вообще так злюсь? Ну, помогает она другу, ну, улыбается. Мне-то что? Она мне не девушка, не сестра... она просто... Амира. Моя головная боль в ярком хиджабе.
«Это просто чувство собственности», — попытался я убедить самого себя. — «Я привез её сюда, я отвечаю за неё. А этот парень выглядит подозрительно. Байк, кудри, слишком сладкие речи. Я просто забочусь о её безопасности».
Но голос в голове предательски шептал, что безопасность тут ни при чем. Потому что когда она смотрела на Наэля, в её глазах не было того опасения, с которым она иногда смотрела на меня. С ним она не ждала подвоха. С ним она была... дома?
Эта мысль обожгла хуже кипятка. Я резко отвернулся к окну.
Меня трясло от осознания одного очевидного факта: Наэль — мусульманин. Он свой. Ему не нужно объяснять, почему она не ест свинину или почему к ней нельзя прикасаться. Он знает все коды её души, которые для меня пока остаются закрытым сейфом. У него общие с ней ценности, общие запреты. Он — безопасный и правильный вариант. И от этого осознания во мне поднималась волна первобытной ярости. У него же... у него намного больше шансов.
Стоп. Что? Шансов на что?
Я замер, уставившись в одну точку. Мой мозг будто наткнулся на невидимую стену. О каких шансах я только что подумал? Я же не собираюсь на ней жениться. Я даже не уверен, что мы сможем прожить недели, не поубивав друг друга. Но мысль о том, что Наэль может быть для неё логичным будущим, а я — просто временным эпизодом в Париже, заставляла мои внутренности сжиматься в тугой, болезненный узел.
Ревность? Глупости. Чтобы ревновать, нужно быть влюбленным, а я не влюбляюсь больше. Особенно в таких, как она — сумасшедших, громких и живущих в мире, где «Оскар Уайльд — это нудятина». Мы из разных вселенных. Я — холодный расчет, она — хаотичный взрыв цвета.
Тогда почему мне кажется, что в этом тесном магазине не хватает кислорода? Почему мне хочется подойти и встать между ними, просто чтобы он перестал на неё смотреть?
— Майкл, у тебя лицо такое, будто ты планируешь военное вторжение, — Амира мельком взглянула на меня, не прерывая работы. — Расслабься. Наэль, расскажи ему что-нибудь смешное, а то он сейчас превратится в ледяную статую.
— Боюсь, мой юмор слишком несерьезный для такого господина, — хмыкнул Наэль, и в его голосе проскользнула открытая насмешка.
Я почувствовал, как челюсть сводит от напряжения. Я ненавидел его за то, что он видел меня насквозь. Ненавидел за то, что он может называть её «Мирой». Но сильнее всего я ненавидел тот факт, что Амира сейчас выглядела здесь гораздо счастливее, чем со мной.
И я не понимал, почему от этой мысли мне хочется разнести здесь всё к чертям собачьим. Это не могла быть ревность. Это просто... плохой день. Да. Просто очень паршивый, пыльный день. И я не успокоюсь, пока снова не назову её Бонни и не увижу, что она смотрит только на меня — пусть даже с гневом, лишь бы не на него.