ОБНИМИ СИРА РЭДЖИНАЛЬДА
Амира
— Да почему нельзя поменять партнера?! — обреченно выдохнула Наоми, плюхнувшись на стул напротив меня. Ее волосы были растрепаны. — Эта девушка просто невыносимая зануда, Амира! Элла — настоящая, мать ее, перфекционистка! То кисть не на своем месте, то краска смешалась с другой, то мольберт стоит неровно, под каким-то там микроскопическим углом! Я скоро сойду с ума, клянусь!
Я сидела в шумной столовой академии, прижимая ладони к губам, чтобы сдержать предательский смех. Наоми была так колоритна в своем отчаянии, рассказывая о своем партнере по проекту. Мне стало ее безумно жаль, но одновременно это было так... жизненно.
— Неужели мне тоже через такое предстоит пройти? — с тревогой спросила Хлоя, которая была значительно младше нас и пока избегала таких «прелестей» жизни. Ее круглые глаза были полны неподдельного ужаса.
— Может быть, тебе достанется хороший партнер, — ответила я, стараясь придать своему голосу максимально успокаивающие нотки. Сквозь смех у меня пробилась искренняя улыбка.
— А можно мне сразу богатого и красивого? — мечтательно протянула Хлоя, закатывая глаза. Это, конечно, не всерьез. Многим со стороны могло бы показаться, что она меркантильная охотница за кошельками, но для нас это была одна из наших глупых, добрых шуток. Она всегда мечтала о сказке, а мы посмеивались над ней, зная, что в душе она самый добрый человек на свете.
Но моя улыбка мгновенно сползла с лица. Тень, огромная и угловатая, упала на наш стол, а потом перед нами возник он.
Ходячая депрессия. Майкл.
Он смотрел сверху вниз, прямо на меня, словно каменный истукан. Его голубые глаза были тяжелыми, и я чувствовала их на себе, как физическое давление.
Я игнорировала его несколько дней. Три дня подряд я делала вид, что его не существует. В коридорах, на лекциях, в библиотеке — куда бы я ни шла, я ощущала его взгляд, но упорно смотрела сквозь него. Потому что мне было очень обидно. Нет, не так. Мне было очень-очень обидно, что он в нашу глупую, но личную игру «давай понервируем друг друга» добавил совершенно чужих, посторонних людей. Это было подло. Он подставил меня перед профессором Стерлингом, выставив меня в таком свете, будто я ему угрожаю! Я, маленький одуванчик, который и мухи не обидит, угрожаю человеку? Да он сам на две головы выше меня! Какая-то нелепая, абсурдная ситуация.
А еще мне было... больно.
Никто никогда не повышал на меня голос, кроме отца. Только папа, когда мы ссорились, мог позволить себе накричать на меня, но мы всегда, всегда мирились в тот же день. Его гнев был как летняя гроза — быстро проходил, оставляя после себя свежесть. И в тот самый момент, когда на меня кричали, я вдруг поймала себя на мысли, что безумно скучаю по папе. Да. В тот момент, когда на меня кричали, я скучала по человеку, который имеет право на меня кричать. От этой мысли стало еще более тоскливо.
— Нам надо поговорить, — произнес Майкл хриплым, низким голосом, от которого по спине пробежали мурашки. Это было не предложение, а скорее констатация факта.
Я демонстративно повернулась к девочкам, подняв одну бровь.
— Нам надо поговорить? — спросила я, стараясь придать своему голосу максимально невинный тон.
Наоми сделала вид, что очень серьезно задумалась, а потом отрицательно покачала головой:
— Не-а.
— Не думаю, — подхватила Хлоя, прикрывая рот рукой, чтобы скрыть начинающийся смешок.
Я снова повернулась к Майклу, на этот раз с издевательской улыбкой.
— Ну вот видишь? Нам не нано. А оно тебе нано?
Девочки оценили мою шутку по достоинству. Наоми звонко хмыкнула, а Хлоя едва не подавилась, закашлявшись, чтобы не расхохотаться в голос. Я почувствовала легкую победу, но она была такой хрупкой.
— Ты не можешь вечно меня избегать, — добавил он, и его голос стал еще глубже, а глаза потемнели . — В конце концов, нас объединяют...
— Узы брака? — шепнула Наоми.
Майкл на мгновение сжал челюсти, но быстро взял себя в руки.
— Проект, — отрезал он, проигнорировав Наоми. — Если мы его провалим, никакого Дубая тебе не видать. — Он ехидно усмехнулся, глядя мне прямо в глаза.
Козлина. Он знал. Знал, что я мечтаю выиграть этот проект и поехать в Дубай. Он бил в самое больное место. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как злость снова поднимается к горлу.
— Встретимся в мастерской, — добавил он, прежде чем я успела хоть что-то возразить, и, развернувшись на пятках, быстрым шагом удалился.
Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри закипает вулкан. Он добился своего. Проклятый манипулятор.
***
Я стояла перед дверью его мастерской. Ну, нашей мастерской, если быть точной. Смотрела на этот потрёпанный деревянный квадрат, увешанный старыми объявлениями, и мысленно повторяла: «Главное — не потерять свой настрой, Амира. Главное — не потерять свой настрой».
Мой настрой был такой: я обижена, я злюсь, я... я смертельно злюсь. Он меня подставил, он меня унизил. Ну уж нет! Я Амира, и я не из тех, кто так просто сдаётся.
— Я знаю, что ты там стоишь, — раздался изнутри его хриплый, совершенно неромантичный крик. Он звучал так, будто Майкл только что проглотил наждачную бумагу.
— А вот и нет! — тут же парировала я, не удержавшись.
— Ты там стоишь и бурчишь себе под нос несколько минут, — ответ прилетел обратно, пробиваясь сквозь тонкую дверь. И тут же, через пару секунд, дверь распахнулась.
Майкл стоял на пороге, подперев косяк, и смотрел на меня сверху вниз своими как два омута, глазами. Ни капли сожаления, ни тени вины на его лице. Только упрямство и легкое раздражение. И почему он такой высокий? Это дико неудобно!
— И, может быть, ты наконец войдешь, и мы перестанем орать друг на друга через всю академию, привлекая внимание всех и вся? — спросил он, скрестив руки на груди.
Я вздернула подбородок.
— Ты мог бы закрыть дверь, Майкл?
Он моргнул, явно озадаченный моим требованием.
— Зачем?
Его глаза пробежались по моему лицу, задержались на моем возмущенном взгляде, и, кажется, он наконец-то понял. Или просто решил не спорить, чтобы не тратить нервы. С тяжелым вздохом он отпустил косяк и с глухим стуком закрыл дверь.
— Ну и зачем теперь?! — послышался изнутри его возмущенный вопль.
Подойдя к двери, я схватилась за ручку и с рывком распахнула ее обратно.
— Может, перестанешь орать? — спросила я, стараясь говорить максимально спокойным. — Я могу открыть дверь, и мы поговорим нормально. Без криков.
— Но я же только что это и сказал! — Майкл мгновенно закипел, его лицо приобрело тот самый раздраженный оттенок, от которого хотелось закатить глаза. Он развел руками, словно пытаясь объяснить очевидную истину идиоту.
— Откуда я знаю, что ты мне это говорил? — я сложила руки на груди, изображая полное непонимание.
Майкл застонал. Он схватился за голову, провел ладонями по волосам, а потом снова развел руками, обреченно глядя на меня.
— А кому я еще мог это сказать в абсолютно пустой мастерской, кроме тебя, Бонни?! Ну вот кому?!
Я посмотрела поверх его плеча, и мой взгляд упал на...
— Сиру Реджинальду, — указала я пальцем на горшок с пышным, раскидистым фикусом, стоящим на подоконнике. — Уверена, он был бы рад такому вниманию и с удовольствием поучаствовал бы в разговоре. Он любит слушать.
Майкл закрыл глаза. Глубоко вдохнул, потом медленно, сдавленно выдохнул. Его губы беззвучно прошептали:
— Господи... дай мне сил...
Я стояла, скрестив руки на груди, и старательно игнорировала Майкла, но мой взгляд, предательски, снова и снова цеплялся за подоконник. Там, в прозрачных пластиковых стаканчиках, соблазнительно поблескивали свежие фрукты: ярко-красная клубника, сочные голубика, дольки мандарина, вишня.
— Да, тебе, — будто прочитал мои предательские мысли Майкл, кивая на фрукты. Его голос был хриплым, но звучал мягче, чем обычно. — Бери.
— Нет, — отрезала я, упрямо мотая головой. О, как же я любила фрукты! Свежие, ароматные... Но. От него? Ни за что на свете. Это было бы капитуляцией. — Говори, что ты там хотел?
Он лишь вздохнул.
— Сядь, пожалуйста, — Майкл указал на стул рядом с собой, стоящий у большого мольберта.
— Я постою, — твердо ответила я, чувствуя, как упрямство закипает в крови.
— Ладно, тогда я сяду, — начал он, делая вид, что движется к стулу, на который только что указывал.
И тут же я, повинуясь какому-то инстинкту, моментально плюхнулась на него, опередив Майкла на долю секунды. Он лишь усмехнулся, его губы растянулись в тонкой, самодовольной улыбке.
— Не лыбься, Дэнис, — огрызнулась я, чувствуя, как щеки предательски заливаются краской. В качестве моральной компенсации я демонстративно схватила ближайший стаканчик с клубникой и с наслаждением закинула ягоду в рот. Сладкий сок взорвался на языке.
Он посмотрел на меня, и его улыбка стала шире, перерастая в легкий смешок. Майкл покачал головой, и я услышала его невнятное бурчание.
— Один в один Бонни...
Я нахмурилась.
Майкл тяжело вздохнул и, наконец, уселся на широкий подоконник, повернувшись ко мне.
— Я хотел рассказать тебе одну историю, — начал он, и его голос вдруг стал намного тише, мягче. От этого резкого контраста мне стало немного не по себе. — Историю одного... эмм... парня. Жил был мальчик.
— И жил он долго и счастливо. Конец? Я могу идти? У меня есть дела.
Он пропустил мой вопрос мимо ушей, словно его и не было.
— Жил он в обычной семье. Самой обычной, ничем не примечательной. Но с самого детства он был очень любопытным. Не таким, как другие дети. Он не просто играл в машинки, он постоянно задавал странные вопросы. Искал ответы. Искал истину там, где другие видели только поверхность. С самого детства его окружение было серым. Не ярким, не цветным. Просто серым, как старый бетон.
— Он что, дальтоник? — не удержалась я от ехидного вопроса. Мой защитный механизм сработал на полную катушку.
Майкл слегка нахмурился, но тут же продолжил, не отвлекаясь.
— У него была семья, друг, дом – всё, что нужно для счастья. И однажды он нашел свою мечту. Нашел то, чем хотел бы заниматься всю свою жизнь. Но, знаешь... его не поддержали. Никто. И окружение стало немного темнее. Не просто серым, а... ну, таким, будто над ним нависла туча.
Он сделал паузу, и его взгляд скользнул куда-то вдаль, за пределы мастерской. В его глазах отразилась какая-то глубокая, давняя боль, которую он так тщательно скрывал.
— Отец отказался от него, — продолжил Майкл, и его голос стал чуть глуше. — Отказался от его мечты, от него самого. И стало еще темнее. Настолько, что едва можно было различить очертания предметов. Потом он влюбился. По-настоящему. Казалось, что эта любовь станет его светом. Но девушка выбрала другого. И в тот момент... стало темно как ночью. Абсолютная, беспросветная тьма, в которой не было видно даже собственной руки.
Я сидела, затаив дыхание, клубника давно забыта. Моя ирония испарилась, сменившись каким-то странным, щемящим чувством.
— И он сбежал оттуда, — продолжил Майкл, и я заметила, как сжались его кулаки. — Сбежал от своей темноты. Оставил семью, друга, первую любовь. Он просто растворился в этой ночи, и в его окружении не было видно даже самого себя. Было уныло. И невыносимо больно. Но в один момент... резко, словно вспышка молнии, в его окружение пробился солнечный лучик. А потом — само солнце. Не просто свет, а что-то настолько яркое, что слепило глаза. Он бесился этим лучам, бесился свету, которое давало ему это солнце. Отгонял его, как мог. Не хотел, чтобы свет проникал в его привычную темноту. И сам не заметил, как его окружение посветлело. Не заметил, как темнота, в которой он жил столько лет, отступила. А заметил лишь тогда, когда это солнце... ушло. Оставив его снова в сумерках.
Майкл повернул голову и посмотрел на меня. Его глаза, обычно такие холодные и отстраненные, теперь были наполнены какой-то странной, почти детской уязвимостью. Он смотрел на меня так, будто ждал приговора.
— Прости, — тихо сказал он, и его голос был на удивление искренним, без привычной хрипотцы. — Прости, если я слишком сильно обидел тебя. Я... я не хотел. Не знал, что тебе будет настолько обидно. Я просто хотел ответить тебе за... за самую красивую принцессу. — В уголках его губ мелькнула привычная, но какая-то грустная усмешка. — Но после этого не почувствовал никакой радости. Даже наоборот. Опустошение. Простишь меня? Простит ли меня...маленькое солнце? — Он посмотрел на меня с немой мольбой.
Я попыталась сдержать слезы, но бесполезно. Шмыгнула носом, ощущая, как горячие капли катятся по щекам.
— Ты что... плачешь? — Майкл выглядел совершенно сбитым с толку, его брови удивленно поползли вверх.
— Дэдис, — ответила я сквозь слезы, мой голос дрожал. Мне было так... так жаль его. Жаль, что от него отказался отец, сломав ему крылья. Жаль, что его первая любовь выбрала другого, оставив его в темноте. Эта история... она пронзила меня до глубины души.
Я всегда, всегда-всегда жалела тех самых третьих лишних персонажей из книг, которые оставались ни с чем. Тех, кто любил искренне, но их любовь отвергали. Тех, кто оставался с разбитым сердцем, пока главные герои радовались своему хэппи-энду. И эта история Майкла, такая личная, такая горькая, попала прямо в самую больную точку моей души. Он сам был одним из этих третьих лишних, кто сбежал от своей боли, а потом, когда наконец увидел свет, этот свет тоже отвернулся от него.
— Я бы обняла тебя, — мой голос был чуть хриплым от непролитых слез, — но... не буду. И не могу. — Мне все еще было обидно за его поведение, за его колкие слова, за то, что он выставил меня в дурном свете. — И поэтому... — шмыгнув носом, я поднялась со стула. Мои глаза всё ещё были влажными, но я уже чувствовала, как возвращается моё обычное упрямство. — И поэтому... — я подошла к подоконнику, где стоял горшок с фикусом, и, подхватив его, осторожно поставила рядом с Майклом. — Обними Сира Реджинальда.
Майкл посмотрел на меня, потом на фикус, потом снова на меня, как будто я окончательно рехнулась.
— Обнять... сорняк? — удивленно спросил он, его лицо отражало полное недоумение.
Я кивнула, вытирая щеку тыльной стороной ладони.
— Тебе станет лучше. Он хороший слушатель. И очень любит обниматься. Поверь мне.
— Я не лишился рассудка, чтобы обнимать комнатные цветы, Бонни, — возразил он, но в его голосе уже не было былой категоричности.
— Дэгис, — я строго посмотрела на него, а затем выразительно кивнула на фикус, который выглядел как пушистый зеленый шар.
Майкл закатил глаза, явно поняв, что я не отстану. С тяжелым вздохом, но с какой-то обреченной покорностью, он медленно протянул одну руку и обнял фикус. Неловко, словно боялся сломать.
— Вот видишь, не так уж и сложно, — ответила я, наблюдая за его мучениями с удовлетворением. — Ну что, полегчало?
— Нет, — буркнул он, его взгляд все еще выражал сомнение.
— Тогда обними двумя руками, — потребовала я, жестом показывая, как он должен это сделать. — Он не царапается.
Майкл снова вздохнул, но на этот раз сдался без боя. Он обхватил горшок двумя руками, прижавшись к фикусу, и его плечи немного расслабились. И тут же, словно испугавшись, что я заставлю его обниматься с растением весь оставшийся день, он торопливо добавил:
— Ладно-ладно, всё! Полегчало! Правда! Стал намного легче, чувствую себя другим человеком.
Я позволила себе улыбнуться. Эта странная, нелепая сцена каким-то образом разрядила напряжение между нами. Его боль, его история, его неуклюжие извинения... все это смягчило мое сердце.
— Ну так что, мир? — спросил он, отпуская фикус и снова глядя на меня. В его глазах все еще читалась та самая, почти детская мольба.
— Конечно, мир, — ответила я, чувствуя, как с души падает тяжелый камень. — Как я могу обижаться на... — я замолчала, а потом, добавила с легкой, но искренней улыбкой: — самую красивую принцессу?
На этот раз он засмеялся. Легкий, искренний смех, который я слышала от него так редко. И этот звук был теплее любого солнца.