ГРУСТНАЯ ПОБЕДА
Я сидел в углу «Старого чердака» — крошечного кафе, где варили самый горький эспрессо в округе. Идеальное место для тех, кто хочет, чтобы его оставили в покое. За окном серый Парижский полдень медленно растворялся в липком тумане, а я лениво листал ленту на локальном сайте авторских вещей. Мои глаза, привыкшие искать изъяны в каждой линии, обычно натыкались лишь на безвкусный ширпотреб, который гордо именовали дизайнерским.
Но тут я замер.
Взгляд зацепился. Черное худи. На первый взгляд — ничего особенного: глубокий капюшон, качественный плотный хлопок, оверсайз. Но прямо там, где под ребрами бьется живой орган, было вышито сердце. Настоящее. Не та нелепая розовая валентинка, которую рисуют на открытках, а анатомический шедевр. Скрупулезно прорисованные аорты, переплетение вен, клапаны — всё это было выполнено алыми и синими нитями с такой пугающей точностью, будто кто-то вывернул человека наизнанку и оставил его суть на ткани.
Это было просто... и чертовски завораживающе.
Я быстро просмотрел описание: *«Ручная работа. Каждая деталь вышита вручную. Мое хобби, в которое я вкладываю пульс»*. Стиль письма был лаконичным, без лишней чепухи. Я тут же написал по указанному номеру.
Ответ прилетел через пару минут. Коротко, по-мужски:
— Привет. Да, в наличии. Последний экземпляр.
— Где я могу его забрать? — отстучал я, чувствуя, как внутри просыпается азарт охотника.
Я взглянул на часы в углу экрана и едва не подавился остывшим кофе.
— Черт, — пропел я себе под нос, чувствуя, как привычное спокойствие летит к чертям.
Опаздываю. Снова. Вскочив, я бросил на стол пару смятых купюр, не дожидаясь сдачи, и вылетел на улицу, на ходу набирая сообщение продавцу: «Заберу сразу после пар. Придержи его для меня».
***
Следующие полтора часа превратились в изощренную пытку. Мы сидели в душной аудитории, где воздух, казалось, состоял из пыли и скуки. Мадам Клэр сегодня решила, что нам жизненно необходимо знать всё о социально-правовых аспектах организации выставок.
— Обратите внимание, господа будущие творцы, — вещала она, постукивая указкой по доске, на которой были начертаны скучные параграфы, — искусство заканчивается там, где начинается нарушение авторского права и неуплата налогов...
Я сидел на задней парте, невидящим взором уставившись в блокнот. Пока она рассуждала о печатях и контрактах, в моей голове складывался совсем другой план. Перед глазами стоял тот самый розовый заяц Амиры и нелепые наклейки Барби на моем мольберте.
Наконец, звонок прорезал тишину.
Я первым вылетел из душного класса.
Теперь мой путь лежал к кабинету профессора Стерлинга. Я шел по коридору, и улыбка — редкий гость на моем лице — появлялась сама собой.
— Эх, Бонни, Бонни, — прошептал я. — Зря ты сделала меня самой красивой принцессой.
Я остановился у тяжелой дубовой двери Стерлинга.
Я постучал. Время вызывать тяжелую артиллерию.
***
Я уселся на подоконник в мастерской, прислонившись спиной к холодному оконному откосу, и расстегнул молнию своего нового рюкзака. Да-да, именно нового.
Предыдущий — мой верный, потрепанный черный рюкзак — пал смертью храбрых на поле бессмысленной розовой войны. Как я ни старался, чем только ни оттирал клей от этих проклятых наклеек с Барби и блестящими единорогами, всё было тщетно. На черной ткани расплылись уродливые, липкие серо-розовые пятна. В итоге я сдался и купил самый простой, черный рюкзак.
Достав из кармана маленький рабочий блокнот и остро заточенный карандаш, я попытался сосредоточиться. Рисовать не хотелось. В голове было пусто и серо. Чтобы хоть как-то занять руки, я уставился на подоконник. Прямо передо мной в глиняном горшке сиротливо топорщился тот самый зеленый кустик, который притащила Амира. Невзрачный, с тонкими резными листьями.
«Ладно, сорняк, побудешь моей моделью», — подумал я и сделал первый набросок, выводя тонкие прожилки на стебле.
Где-то через пятнадцать минут за дверью послышался знакомый шорох, легкие шаги и тихое сопение. Замковая скважина щелкнула.
— Опоздала, — бросил я, даже не поворачивая головы и продолжая выводить тень под нижним листком растения.
— И тебе привет, грозовое облако, — раздался за спиной её певучий, совершенно невозмутимый голос. Я почувствовал, как воздух в мастерской тут же наполнился тонким ароматом персика.
Я лишь демонстративно фыркнул, не отрываясь от рисунка.
Амира прошла вглубь комнаты, шурша своим длинным платьем, сегодня оно было глубокого сливового цвета, под цвет бордовой толстовке, внезапно замерла. Её взгляд упал на мой новый рюкзак, небрежно валявшийся возле табуретки. В карих глазах мгновенно зажглись хитрые, торжествующие искры.
— О-о... — протянула она, прищурившись. — У тебя новый рюкзак?
Я недовольно дернул плечом.
— Да. Старый порвался.
— Просто порвался? — в её голосе зазвучало такое откровенное, издевательское веселье, что мне стоило больших усилий сохранить каменное лицо.
— Просто. Порвался, — отчеканил я, сильнее нажав на карандаш.
— Поня-я-ятно, — запела Амира, расплываясь в довольной улыбке.
Она начала лениво прохаживаться по мастерской, наводя свой порядок и периодически тихонько хихикая себе под нос. Мое самолюбие тихо поскуливало в углу, но я терпел. Терпел ради финала этой пьесы.
Наконец она подошла к окну, и нежно коснулась пальчиком тонкого зеленого лепестка кустика, который я рисовал.
— Ну привет, мой хороший, — проворковала она, полностью игнорируя мое присутствие. — Как ты тут? Сир Реджинальд. Этот мрачный монстр тебя не обижал? Водичку тебе давал?
Я не выдержал и издал короткий, сухой смешок.
— Как-как? Ты что, серьезно дала этому сорняку имя?
Амира резко выпрямилась и оскорбленно уперла руки в бока.
— Сорняк здесь только один, Дэгис, и он сейчас сидит на подоконнике. А это — Сир Реджинальд. Он очень чувствительный и благородный. — Она перевела палец на два огромных горшка в углу. — А тех двоих зовут Барнаби и Клеопатра. И попрошу уважать моих друзей.
— Господи... — я устало прижал ладонь к лицу, чувствуя, как губы сами собой расползаются в улыбке. — Ты и вправду ведешь себя как ребенок. Тебе точно девятнадцать, а не девять?
Улыбка мгновенно исчезла с лица Амиры. Её пухлые щеки забавно надулись, а карие глаза сузились, превратившись в два темных, смертоносных кинжала.
— Еще раз. Назовешь меня. Ребенком. Задушу, — тихо, с леденящей душу серьезностью произнесла она.
Вместо того чтобы испугаться, я рассмеялся в голос.
— Ты хотя бы дотянись сначала, Бонни, — выдавил я сквозь смех, выразительно посмотрев на неё сверху вниз.
Амира сделала глубокий вдох, затем выдох. Она сделала шаг ко мне, и её голос зазвучал как манифест перед казнью:
— Майкл Дэзис. Я предупреждаю тебя один-единственный раз. Если ты еще раз назовешь меня ребенком, я оставлю тебя не просто без инструментов. Я не только сломаю все твои кисти и погну все мастихины. Я разнесу твои мольберты в щепки, сожгу каждую твою унылую картину, а в этот огонь закину тебя самого! А сверху... сверху еще и розовыми блестками посыплю для пущей эстетики! Понятно тебе?! — выпалила она на одном дыхании, раскрасневшись от гнева.
— Ну, мне-то теперь всё точно понятно, — раздался от двери сухой, скрипучий голос.
Амира застыла на полуслове. Её рот остался приоткрытым, а всё воинственное величие испарилось за долю секунды.
В проеме двери, сложив руки на груди, стоял профессор Стерлинг. На его лице, не дрогнул ни один мускул, но в глубине темных глаз плясали суровые грозовые тучи.
— Профессор?.. — испуганно пискнула Амира, резко оборачиваясь. Её щеки из просто розовых мгновенно превратились в пунцово-красные. — Что вы тут делаете?
— Да вот, зашел проверить, насколько правдивы слухи, — спокойно ответил Стерлинг, медленно проходя в глубь класса.
— Какие... какие слухи? — Амира растерянно перевела взгляд на меня, но я лишь усердно разглядывал свои ногти, изо всех сил стараясь не выдать торжествующую ухмылку.
— Дэвис пришел ко мне сегодня утром перед парами, — Стерлинг кивнул в мою сторону. — Сказал, что боится оставаться с вами в одной мастерской. Что вы угрожаете ему физической расправой, порчей имущества и психологическим насилием. Разумеется, я сначала не поверил. Подумал: ну как такая тихая, дружелюбная девочка может кому-то угрожать? Решил, что наш принц тьмы просто в очередной раз капризничает и ищет повод соскочить с проекта.
Стерлинг остановился прямо перед Амирой, возвышаясь над ней своей сутулой, но грозной фигурой.
— Но, похоже, я был неправ.
Амира, не поворачивая головы, медленно скосила глаза на меня. Мне на секунду действительно стало жутко. Этот тихий, обещающий все муки ада взгляд карманного Халка пробрал меня до костей.
— Профессор, вы всё не так поняли! — попыталась оправдаться она, прижав руки к груди. — Мы просто... это была шутка! Творческая притирка!
Стерлинг устало вздохнул и потер переносицу испачканными в угле пальцами.
— Miss Mansour, я и так опаздываю на заседание кафедры. У меня нет времени разбираться в ваших детсадовских разборках и выяснять, кто первый отобрал лопатку в песочнице. Поэтому скажу кратко и один раз.
Он поднял длинный, сухой палец и погрозил им прямо перед самым носом Амиры. Девушка стояла, низко опустив голову.
— Я категорически запрещаю вам угрожать Дэвису. Запрещаю портить его инвентарь. И уж тем более... — Стерлинг на секунду запнулся, и на его суровом лице промелькнула тень искреннего недоумения. — ...сжигать его на костре из картин и посыпать блестками я вам настоятельно не рекомендую. Если я услышу еще хоть одну жалобу — вылетите из академии оба, без права на восстановление. Надеюсь, мы друг друга поняли.
Не дожидаясь ответа, профессор резко развернулся и вышел из мастерской.
Я порывался крикнуть ему вслед: «Подождите, не оставляйте меня с ней!», но гордость перевесила. Дверь захлопнулась с тяжелым, глухим стуком.
Я медленно повернул голову к Амире.
И вся моя радость от победы, всё это мелкое, злорадное торжество, которое я предвкушал последние два часа, мгновенно испарилось. В груди неприятно закололо, а в желудок словно упал тяжелый холодный камень.
Амира не кричала. Не бросалась на меня с мастихином. Она просто стояла посреди серой мастерской — такая маленькая, беззащитная, с опущенными плечами. Её щеки всё еще горели кумачом от стыда.
Я сглотнул скопившуюся слюну. В горле стало сухо. Мне стало по-настоящему не по себе. Я ведь просто хотел немного подразнить её, проучить за рюкзак. Я не думал, что Стерлинг устроит ей такую порку. Чувство вины — липкое, противное и давно забытое — медленно расползалось под ребрами.
— Эй... — негромко позвал я.
Она не ответила.
Я кашлянул, пытаясь привлечь её внимание.
Амира медленно подняла голову и посмотрела на меня. И от этого взгляда мне захотелось вернуться в прошлое и дать самому себе по башке. Её карие глаза были невероятно, невыносимо печальными. В них не было злости или яда. Только тихая, глубокая обида и разочарование. Она смотрела на меня так, словно я только что растоптал её любимый рисунок.
— Начнем работу, — тихо, почти шепотом произнесла она.
Её певучий голос потерял все свои солнечные краски, став плоским и безжизненным. Она медленно повернулась, подошла к своему мольберту, села на табурет и взяла в руки палитру.
А я остался сидеть на подоконнике, сжимая в руках блокнот с незаконченным рисунком Сира Реджинальда, и впервые в жизни проклинал свою собственную победу.