АНАТОМИЯ ЦВЕТА
— Синий, серый, угольный. Угольный, серый, синий, — проскрежетал Стерлинг над моим ухом. Его голос, похожий на шелест сухих листьев, заставил нескольких студентов поблизости обернуться. — Майкл, у меня уже физически рябит в глазах от твоей палитры. Твоему небу нужен свет. Не просто еще один оттенок грязи, а тепло. Настоящее, вибрирующее тепло. Добавь в этот туман хотя бы намек на теплый кадмий. Твоей картине нужен просвет, иначе это не искусство, а эскиз для надгробия.
— В жизни не всегда есть просветы, профессор, — равнодушно отозвался я, даже не замедлив движение руки. Мой голос звучал плоско. Безразлично. Так же, как выглядел мой холст.
Стерлинг тяжело, со свистом вздохнул и раздраженно потер лоб, оставив на коже новый грязный след от угля.
— Господи, как же я устал, — проворчал он, качая головой и глядя на меня со смесью злости и бессилия. — Я трачу половину своих сил на то, чтобы заставить одну упрямую впустить в её приторно-сладкие картины хоть каплю холода и тени. А вторую половину дня я бьюсь головой о твою бетонную стену, пытаясь выдавить из тебя хотя бы грамм яркости! Вы двое просто издеваетесь над моим чувством. Один задыхается в сахаре, второй — добровольно тонет в болоте.
Я промолчал. Мне было откровенно плевать на его упреки и на какую-то безымянную девчонку, которая «задыхалась в сахаре». В моем мире не было места для чужих проблем.
В этот момент тяжелая дубовая дверь мастерской со скрипом отворилась, и в класс вошел ректор Вэнс. Его идеально уложенная седина и золотые очки в тонкой оправе резко контрастировали с нашей рабочей, пропахшей краской атмосферой. На его лице играла та самая вежливая, снисходительная улыбка, от которой меня всегда подташнивало.
Стерлинг жестом приказал всем отвлечься от работы. Студенты отложили кисти, в мастерской повисла напряженная тишина.
— Добрый день, молодые люди, — мягко произнес Вэнс, прохаживаясь перед рядами мольбертов и останавливаясь рядом со Стерлингом. — Мы с профессором пришли, чтобы объявить вам о начале важного промежуточного проекта. Кафедра утвердила новую программу. Мы называем этот проект «Слияние».
Я внутренне поморщился. Название не предвещало ничего хорошего.
— Суть проекта проста и одновременно невероятно сложна, — взял слово Стерлинг, прищурив свои проницательные темные глаза. — Каждый из вас должен найти себе партнера. Курс и направление значения не имеют — это может быть кто-то с вашего потока или с младших курсов. Вы будете работать в паре следующие несколько недель. Проект разбит на два этапа. Первый этап: каждую неделю вы пишете по одной картине на свободную тему, а затем обмениваетесь холстами. Задача вашего партнера — исправить вашу работу. Дописать свои элементы поверх ваших мазков, изменить колорит, композицию, настроение. Добавить то, чего, по его мнению, вам не хватает.
По мастерской пронесся гул возмущенных голосов. Студенты-художники — народ ревнивый к своим работам, и мысль о том, что кто-то будет марать чужими кистями их холсты, никому не нравилась. Мне в том числе. Внутри меня мгновенно закипела холодная ярость.
— И второй, финальный этап, — перекрывая гул, продолжил ректор Вэнс. — Вы должны будете написать портрет своего напарника. Но не анатомическую копию, а его душевное состояние. Вы должны показать нам его суть. И сразу предупреждаю, — Вэнс посмотрел прямо на меня, его улыбка стала тоньше. — Никакой монохромной депрессии и серости мы не примем. Это должно быть реальное переживание — либо абсолютное счастье, либо чистая романтика, либо первобытный страх. То, что вы сможете разглядеть под маской своего партнера. То, чем он дышит. На то, чтобы найти пару и зарегистрировать её на кафедре, вам дается ровно два дня.
— Это бред, — громко произнес я, нарушая тишину класса. Мой голос прозвучал резко, как удар бича. Я отбросил кисть на столик, и она со звоном покатилась по дереву. — Я работаю один. Мне не нужны соавторы, и я не собираюсь позволять кому-то портить мои картины своими каракулями. Мой стиль самодостаточен. И вы не можете заставить меня рисовать счастье и романтику. Я этого не чувствую и не собираюсь врать на холсте.
Все студенты мгновенно обернулись в мою сторону. Кто-то смотрел с восхищением моей наглости, кто-то — с осуждением.
Стерлинг сделал шаг к моему мольберту, его лицо посуровело, а взгляд стал ледяным.
— Правила для всех одинаковы, Майкл, — отчеканил профессор, глядя на меня в упор. — Хватит строить из себя непризнанного гения-одиночку. Это учебный процесс. Если ты не предоставишь работу в паре через две недели, ты вылетаешь из академии за систематическое невыполнение учебного плана. Нам нужны художники, способные чувствовать мир во всем его многообразии и умеющие взаимодействовать с другими людьми, а не упрямые принтеры, печатающие одну и ту же унылую картинку из года в год. Два дня, Майкл. Если не найдешь партнера сам — я выберу его тебе лично. И поверь, мой выбор тебе очень не понравится.
Я стиснул зубы так, что заболели скулы. Возражать больше не имело смысла — Стерлинг не шутил. Он действительно мог вышвырнуть меня, несмотря на все мои продажи и коммерческий успех.
***
После занятий я сидел в углу полупустого студенческого кафе. За моим столом обосновались Лео и Маркус. Они шумно спорили, разложив на столе кучу каких-то листовок и плакатов. Они планировали грандиозную вечеринку в арендованном доме на выходных, обсуждали закупку еды, диджеев и спонсоров.
— Мы снимем этот дом на старой фабрике, понимаешь? — увлеченно размахивал руками Лео, брызжа слюной. — Там офигенный стиль. Майкл, ты должен пойти! Мы сделаем там зону с твоими репродукциями под неоновой подсветкой, это будет просто пушка!
Я сидел, подперев подбородок ладонью, и смотрел сквозь запотевшее стекло витрины на улицу, где редкие прохожие прятались под зонтами от холодного дождя. Их голоса доносились до меня словно сквозь плотный слой ваты. Мне было бесконечно скучно. Вся эта их суета, дешевый пафос, попытки казаться крутыми — всё это казалось мне настолько мелким и бессмысленным, что внутри не отзывалось абсолютно ничего.
— Я пас, — коротко бросил я, поднимаясь из-за стола и накидывая на плечо рюкзак.
— Да ладно тебе, Майк! — крикнул вслед Маркус, но я даже не обернулся. Я просто вышел наружу, впуская в легкие холодный, сырой воздух осени.
***
Моя съемная квартира встретила меня привычной, звенящей тишиной и полумраком. Я разулся, бросил куртку прямо на стул в прихожей и прошел в гостиную. Единственным живым звуком здесь был тихий, шуршащий шорох в углу.
Я подошел к большой, чистой клетке, стоявшей на комоде. Из кучи пушистых опилок тут же показалась забавная серая мордочка с черными бусинками глаз и смешно зашевелила усиками, вынюхивая воздух.
— Привет, Бонни, — негромко сказал я. Мой голос в пустой квартире прозвучал непривычно мягко, растеряв всю свою уличную жесткость.
Я достал из пачки тыквенную семечку и протянул её сквозь металлические прутья. Хомяк шустро перехватил угощение крошечными теплыми лапками и принялся деловито заталкивать его за щеку. Глядя на это маленькое существо, я почувствовал, как тяжелый узел напряжения в моих плечах наконец начинает понемногу распускаться.
Я сел на диван, достал телефон и набрал домашний номер. Внутри все сжалось от предвкушения. Трубку сняли почти мгновенно, словно сидели прямо у телефона.
— Майкл! — раздался в трубке звонкий, восторженный девчоночий голосок.
Я почувствовал, как по моему лицу сама собой расплывается искренняя, теплая улыбка. Единственная улыбка, на которую я еще был способен.
— Привет, крошка Эмс, — ответил я, откидываясь на спинку дивана и закрывая глаза. — Как дела дома? Как там Купер?
Купер был братом моей Бонни. Я купил их парой, но когда уезжал учиться в академию, оставил его своей девятилетней сестренке Эмме. Мне хотелось, чтобы у нее дома осталась частичка меня, маленькое живое существо, о котором она могла бы заботиться, когда ей станет одиноко в нашем большом и слишком холодном доме.
— Купер сегодня построил гигантский замок из картонных коробок, которые мы с мамой склеили! — восторженно затараторила Эмма, захлебываясь от эмоций. — Он прогрыз там три секретных хода и утащил туда кусок сушеного яблока! Майкл, я так по тебе соскучилась. Когда ты приедешь? Твои картины уже висят в той большой галерее, про которую ты говорил?
— Скоро приеду, Эмс. Обязательно. И картины висят, их даже покупают какие-то странные люди, — я негромко усмехнулся.
— Майкл, сынок? Это ты? — в трубке раздался мягкий, немного усталый голос мамы. Видимо, Эмма послушно передала ей телефон. — Здравствуй, дорогой. Мы так скучаем по тебе. Как ты устроился? Хорошо кушаешь? На улице ведь так сыро, ты не забываешь тепло одеваться?
— Всё хорошо, мам. Я тепло одеваюсь. И ем нормально, не переживай. Много рисую, скоро просмотры.
Мы поговорили еще несколько минут о каких-то простых, бытовых мелочах. Мама рассказывала о том, что Эмма записалась на танцы, о том, что в саду расцвели последние осенние цветы. В её голосе было столько искренней, бескорыстной любви и нежности, что мне на мгновение стало физически больно. Эта нежность была слишком контрастной, слишком яркой для моего серого, выжженного мира. Она напоминала мне о том, чего я лишился, уехав отсюда.
Я сжал свободную руку в кулак, глядя на темнеющее небо за окном. В горле встал сухой, колючий ком.
— Мам... — я запнулся, чувствуя, как внутри все замирает. — А как... как отец?
На том конце провода мгновенно воцарилась тяжелая, удушающая тишина. Я буквально физически почувствовал, как мама сжалась, как ей стало неловко и больно от этого вопроса. Воздух между нами словно превратился в лед.
Отец. Человек, с которым я полностью оборвал все контакты два года назад. Человек, который швырнул мои первые эскизы в камин и назвал мое увлечение жалкой, бесполезной мазней для слабаков. Для него меня больше не существовало. Я стал разочарованием, сыном, который не оправдал его надежд.
— Он... работает, Майкл, — тихо, подбирая каждое слово, ответила мама. — Всё так же, с утра до ночи. Он... не спрашивает о тебе прямо, но я знаю, что он иногда заходит на сайт твоей академии и смотрит списки лучших студентов.
— Понятно, — мой голос мгновенно потерял всё тепло, вернув свою привычную холодную, плоскую интонацию. В груди привычно заныла старая, глубокая рана. — Ладно, мам. Мне пора идти. Нужно работать. Целуй крошку Эмс.
— Береги себя, сынок. Мы очень тебя любим.
Я отключил вызов и отбросил телефон на другой конец дивана. Силы испарились, оставив после себя лишь глухую, высасывающую всё живое усталость. Я рухнул лицом в подушки, закинув руку за голову, и уставился в серый, безликий потолок.
В голове хаотично замелькали образы, пока мысли не остановились на одном воспоминании. Это случилось вчера в выставочном зале академии.
Я проходил мимо массивной бетонной колонны, за которой на стене висели мои новые работы. Из моих замерзших пальцев тогда случайно выскользнула связка ключей, с тихим, резким звоном покатившись по паркету. Я опустился на одно колено у самого основания колонны, собирая их, и оказался полностью скрытым от чужих глаз за выступом стены.
И именно в этот момент с другой стороны колонны раздались голоса. Две девчонки обсуждали мои работы. Одна из них щебетала о том, какой я «холодный, как айсберг, но безумно привлекательный », а её подруга ворчала, что от моих картин хочется выть от тоски. Обычные разговоры пустых людей. Я давно привык к этому шепоту за спиной.
Но потом раздался третий голос.
Он отличался от всех остальных. Он был мягким, певучим, невероятно теплым, словно лучи солнца, пробивающиеся сквозь грозовые тучи. Этот голос произнес слова, которые заставили меня замереть на месте, сжимая ключи в кулаке так сильно, что металл врезался в кожу до крови.
«Он не пытается казаться мрачным ради имиджа. Он так... спасается. Он буквально выплескивает свое горе наружу, потому что внутри него оно больше не помещается... Все видят в этом эстетику депрессии... а на самом деле это крик о помощи. Он просто делится своей болью с миром, чтобы не задохнуться в ней в полном одиночестве».
Каждое слово этой неизвестной попало точно в цель. Словно кто-то подошел ко мне со спины, легким движением сорвал все мои тяжелые стальные доспехи и заглянул прямо в израненную, кровоточащую душу. Всего за несколько секунд она поняла обо мне то, чего не могли понять ни ректор, ни критики, ни мой собственный отец за всю жизнь. Она увидела мою боль. Настоящую боль, а не стильную мрачность.
Я резко поднялся на ноги, готовый увидеть ту, которая смогла прочесть меня как открытую книгу. Я сделал быстрый шаг из-за колонны...
Но там уже никого не было. Зал был абсолютно пуст. Лишь едва уловимый, теплый, сладковатый аромат — кажется, персика или ванили — таял в холодном воздухе галереи.
Я так и не увидел её лица. Но этот голос засел в моей голове.
Я закрыл глаза, чувствуя, как аромат персика из воспоминаний на мгновение вытесняет запах растворителя, исходящий от моих пальцев. Два дня. У меня есть всего два дня, чтобы найти партнера. И почему-то мне безумно хотелось, чтобы у этого партнера был именно тот самый, теплый и спасительный голос.
***
Два дня. Сорок восемь часов бесконечного, липкого кошмара. Срок, который дал мне Стерлинг, таял на глазах, а я всё ещё не нашел никого, кто бы хоть отдаленно подходил. Академия превратилась в филиал хауса, где каждый второй студент считал своим долгом подойти ко мне с гениальной идеей для совместного проекта. Я чувствовал себя экспонатом на ярмарке, а не художником.
Парни, словно слетевшие с катушек, предлагали всякую дичь.
— Майкл, чувак, представь: ты рисуешь заброшенныц дом, а я поверх него — неонового единорога, который из него выпрыгивает! Это взорвет галерею, гарантирую! — вопил один такой «гений», размахивая руками.
Я лишь молча разворачивался и уходил, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Единорог. Неоновый. Это был не проект, это был цирк.
Девчонки строили глазки, предлагая добавить немного романтики или розовых тонов для контраста, чтобы твоя картина заиграла новыми красками. Одна из них, с накладными ресницами подошла ко мне в столовой, пока я пытался съесть этот пресный академный обед.
— Твой стиль такой глубокий, — прошептала она, пытаясь заглянуть мне в глаза. — Представляешь, как мы могли бы с тобой слиться в творческом порыве?
Я ответил, не отрывая взгляд от тарелки, но ее духи, приторно-сладкие, висели в воздухе, вызывая тошноту:
— Мой стиль — это не игрушка для твоих экспериментов и не повод для флирта.
Она оскорбленно отвернулась, и я, наконец, смог выдохнуть.
К концу второго дня я был готов сжечь все мольберты в академии, лишь бы больше не слышать эту чушь. Никто. Ни один человек в этом здании не понимал, что такое настоящая работа. Все они были либо безнадежно поверхностными, либо назойливыми, как мухи в жаркий день. Мысль о том, что придется позволить кому-то из них прикоснуться к моим холстам, вызывала физическую боль.
Когда я шел по длинному коридору к кабинету профессора Стерлинга, в моей голове уже звучала пламенная, дерзкая речь. Я решил, что лучше быть отчисленным, чем работать с тем, кто испортит мой холст своим безвкусным оптимизмом или идиотскими идеями.
— Стерлинг, я отказываюсь, — начал я еще до того, как открыл тяжелую дубовую дверь. Мой голос звучал резко, разносясь по пустому коридору. — Найдите мне другого напарника или отчисляйте сразу. Я не собираюсь нянчиться с очередным дилетантом, который решит, что на мою «Черную пустоту» нужно добавить солнышко из желтой гуаши. И если это будет кто-то из тех, кто пытался подкатить ко мне, я просто сожгу этот проект вместе с академией!
Я распахнул дверь, не заботясь о приличиях, и ворвался в кабинет, уже готовый метать молнии. Мой взгляд, полный ярости, скользнул по комнате, и я замер. Слова застряли в горле.
Стерлинг сидел за столом, невозмутимо попивая кофе из кружки с надписью «Я не ворчу, я просто реалист». Рядом с его столом, как нежный росток, пробившийся сквозь серый бетон, стояла девушка.
Она была крошечной, едва доставая мне до плеча. На ней было длинное, скромное платье изумрудного цвета, которое делало ее похожей на яркий, живой цветок. Голову покрывал аккуратно повязанный платок в тон платью, скрывающий волосы. При виде хиджаба что-то знакомо-тяжелое шевельнулось в груди, отзываясь старой, почти забытой тоской. На мгновение перед глазами всплыли черты Софии, и я привычно сжал кулак, отгоняя непрошеные воспоминания. Но даже сквозь эту пелену горечи я видел ее большие, теплые карие глаза. И у нее были... щеки, пухлые щеки, которые делали ее лицо мягким и... детским.
Я моргнул, пытаясь осознать увиденное. В памяти внезапно всплыл образ моей Бонни — хомяка. Эта девушка была странно, почти пугающе похожа на неё. Такое же беззащитное, но живое выражение лица. Никакой пафосной красоты. Просто... тепло.
Стерлинг усмехнулся, глядя на мое ошарашенное лицо, которое, я уверен, выражало сейчас всё, что угодно, кроме привычного безразличия.
— Майкл, это Амира. Амира, это Майкл. Тот самый принц тьмы, который боится солнечного света.
Я проигнорировал его едкий комментарий. Мой взгляд был прикован к мольберту, стоявшему у окна. Там лежала раскрытая папка с ее работами. Я, почти не соображая, что делаю, подошел и открыл ее шире.
Там был золотистый парк. Тот самый свет. Этот свет буквально струился сквозь прозрачную листву, заливал аллеи медовыми оттенками, окутывал фигуры теплым туманом. Это было именно то, что нужно. То, чего мне отчаянно не хватало, что я пытался найти на дне своих кошмаров и не мог. Просвет.
— Я согласен, — выдохнул я, сам того не ожидая. Мой голос звучал глухо, почти незнакомо. — Мы работаем вместе.
В кабинете повисла тишина. Я уже предвкушал, как она начнет лепетать о том, какая честь работать с великим Майклом.
Но вместо этого раздалось четкое и абсолютно уверенное:
— Нет.
И в этот момент, когда она произнесла это простое слово, я почувствовал, как мурашки пробежали по коже. Это был он. Тот самый голос. Мягкий, певучий, невероятно теплый, словно лучи солнца, пробивающиеся сквозь грозовые тучи, который я слышал за колонной в выставочном зале. Но сейчас этот голос был полон неподдельного раздражения.
— Что нет? — переспросил я, теряясь. Отказали?
— Я сказала нет, — повторила Амира, и в ее карих глазах блеснули искры. Она стояла, сложив руки на груди, и смотрела на меня с таким выражением, будто я был не гением, а немытой тарелкой. — Я видела ваши работы, Майкл. Это же не искусство, это сеанс групповой депрессии! Но главное, я слышала о вас. Вы — ходячая депрессия. Я хочу рисовать счастье, хочу работать с кем-то, кто видит мир в красках и умеет улыбаться, а не в оттенках угля. А вы... вы скучный, мрачный и вообще не от мира сего. Мне не нужен напарник, который зальет мои холсты своей тоской, да ещё и будет сидеть с таким лицом, будто у него весь мир забрали.
Я открыл рот от шока. Меня так не называли никогда. Скучным? Мрачным? Да, я был мрачным, но скучным? И вообще, с чего она взяла, что мне весь мир забрали? Хотя, конечно, забрали...
— Да ты хоть понимаешь, сколько людей мечтают... — начал было я, чувствуя, как лицо заливает жар.
Но Стерлинг с грохотом поставил кружку на стол, прерывая меня.
— Хватит! — рявкнул он, поднимаясь со стула. Его лицо было жестким, без намека на добродушие. — Вы двое — как две части одного сломанного компаса. Один видит только ночь, вторая — только день. Вы оба настолько однобоки в своем искусстве, что это уже становится диагнозом! Если вы не объединитесь, вы никогда не узнаете, как выглядят сумерки, где рождается настоящая магия. Вы необходимы друг другу, как воздух и земля!
Он подтолкнул нас обоих к двери, его жесткий палец почти врезался мне в спину.
— Проект утвержден. Вы работаете вместе. И чтобы я не слышал ни слова возражений!
Прежде чем я успел что-то ответить, а Амира — еще раз протестовать, Стерлинг просто выставил нас за дверь и захлопнул ее прямо перед нашими носами. Его голос, звенящий от раздражения, донесся сквозь дубовую преграду: «А теперь идите и творите, черт вас побери!»
Мы остались стоять в коридоре. Я смотрел на маленькую девушку в хиджабе, которая была похожа на моего хомяка и осмелилась назвать меня «скучным». А она смотрела на меня с таким скепсисом и недовольством, что мне хотелось спрятаться в самую темную тень.
— Поздравляю, — сказала она, и в ее голосе, несмотря на всё недовольство, послышалась та самая теплая нотка. — Вы только что испортили мне учебный год, принц тьмы.
И она развернулась, быстрой походкой направляясь прочь по коридору, оставив меня в полном недоумении.