ХОЛОДНЫЙ И ТЕПЛЫЙ ХОЛСТ
***
Майкл
Кабинет ректора Академии искусств пах дорогим табаком, лаком для дерева и застарелым высокомерием. Господин Вэнс — мужчина с идеально уложенной сединой и золотыми очками на кончике носа — смотрел на меня так, словно я был пятном грязи на его безупречном персидском ковре.
На мольберте между нами стояла моя последняя работа. Натянутый холст, утопающий в оттенках серого, угольно-черного и мертвенно-синего. На картине был изображен силуэт человека, стоящего на краю обрыва перед бушующим, безликим океаном.
— Это слишком мрачно, Майкл, — Вэнс вздохнул, снимая очки и устало протирая переносицу. — Слишком уныло. В твоих работах нет жизни. Одно сплошное увядание, безысходность и холод. Академия пытается выпускать творцов, которые несут свет, а ты... ты словно высасываешь его из каждого, кто смотрит на твои холсты.
Я сидел в глубоком кожаном кресле, закинув ногу на ногу. Мои пальцы, испачканные въевшейся под ногти темной краской, лениво крутили простой карандаш. На лице не дрогнул ни один мускул. Мне было откровенно плевать на его лекцию об искусстве, несущем свет.
— И именно поэтому они продаются за такие суммы, господин ректор? — спокойно спросил я, даже не взглянув на него. Голос звучал ровно, почти скучающе. — Насколько я помню, галерея выставила на мою последнюю серию ценник с пятью нулями. И всё раскупили за первые два часа.
Вэнс поморщился. Мой коммерческий успех был костью в горле у руководства академии. Они не могли меня отчислить, потому что моё имя приносило им престиж, но и терпеть мой стиль им было тяжело.
— Деньги — это не показатель души, Майкл, — ректор повернул к себе свой планшет, быстро заскользил пальцем по экрану, а затем развернул его ко мне. — Вот. Посмотри, что пишут критики и обычные посетители выставки. Я сделал вырезку из отзывов на художественном портале.
Я лениво скользил взглядом по экрану.
*«Это невероятно красиво, техника Майкла безупречна. Но боже мой, его картины разбивают сердце с первого взгляда. В них абсолютно нет тепла. Кажется, автор мертв внутри».*
*«Шедевр, который заставляет хотеть выть от тоски. Я смотрела на картину "Одиночество" десять минут и чуть не расплакалась прямо в галерее. Прекрасно, но там нет ни капли счастья. Только лед».*
*«Он гений, но его искусство — это яд. Никакой надежды. Никакого света. Только бесконечная, глухая боль».*
Я дочитал последний комментарий и едва заметно пожал плечами. Вэнс внимательно следил за моей реакцией, надеясь увидеть хоть какую-то эмоцию — стыд, раздражение, может, каплю раскаяния.
Но я лишь засунул руки в карманы куртки.
— Люди любят драму, — равнодушно отозвался я. — Разбитые сердца хорошо продаются. Если им хочется счастья, пусть купят открытку с котятами.
— Тебе действительно всё равно? — Вэнс посмотрел на меня с искренним сожалением. — Твои картины прекрасны, Майкл. Но они пустые. В них нет чувств. Ты словно робот, который научился идеально смешивать краски, но забыл, каково это — быть человеком. Нарисуй что-то теплое. Покажи мне, что ты умеешь чувствовать радость.
— Я пишу то, что вижу, — тихо сказал я, поднимаясь с кресла. — Всего доброго, господин Вэнс.
Я вышел из кабинета, не дожидаясь ответа. Тяжелая дубовая дверь закрылась, отсекая меня от его жалости и поучений.
*Робот.*
*Забыл, каково это — быть человеком.*
Я шел по длинному коридору академии, мимо ярких, залитых солнцем натюрмортов других студентов, мимо их фальшивых улыбок и звонкого смеха, который эхом отдавался в моих ушах.
Вэнс думал, что я ничего не чувствую. Комментаторы в сети думали, что я просто холодный циник, играющий на чужих эмоциях.
Они ничего не знали.
Под ребрами заныло — привычная, тупая, непрекращающаяся боль, которая жила во мне уже очень давно. Она была моим единственным постоянным спутником. Вэнс просил меня нарисовать радость? Счастье?
Я судорожно вздохнул, прижимая ладонь к груди. Я бы рад. Господи, как бы я хотел нарисовать этот чертов свет, о котором они все уши прожужжали. Но внутри меня не было ничего, кроме выжженной пустыни. Всё, к чему я прикасался, превращалось в пепел. Моя палитра была темной не потому, что я хотел казаться загадочным. Она была темной, потому что это были единственные цвета, которые остались в моей личной вселенной.
Боль была настолько острой и осязаемой, что мне казалось, будто она течет по моим венам вместо крови. И когда я брал в руки кисть, я просто выпускал её наружу, чтобы не задохнуться самому. Каждая моя картина была криком о помощи, который все принимали за высокое искусство.
Они восхищались тем, как красиво я умею истекать болью на холсте.
Я вышел на крыльцо академии. На улице собирался дождь. Небо затянуло тяжелыми свинцовыми тучами — точь-в-точь как на моей картине. Я поднял воротник куртки и зашагал вперед, растворяясь в толпе безликих прохожих.
В моей жизни не было места для тепла. И я был уверен, что уже никогда его не найду.
***
Амира
— Самир, если ты не женишься в ближайшие полгода, я начну сама развешивать твои фотографии на столбах с подписью: «Пропал завидный жених, тридцать лет без пяти минут, умеет готовить яичницу», — я со смехом увернулась от летящего в меня кухонного полотенца.
Мой старший брат, стоя у плиты в фартуке поверх деловой рубашки, только тяжело вздохнул, но в уголках его губ притаилась улыбка.
— Мне двадцать семь, Амира. Какие тридцать? — отозвался он, раскладывая по тарелкам тосты с авокадо. — И вообще, у меня много работы. Я содержу одну очень капризную художницу, которой постоянно нужны новые холсты и дорогая пастель. Какая тут личная жизнь?
— Ой, ладно тебе прикрываться мной! — я уселась за стол, поджав под себя одну ногу, и поправила свой светло-персиковый хиджаб, который сегодня идеально сочетался с моим настроением. — Тебе двадцать семь. По нашим меркам ты уже глубокий старик! Древний, как египетские пирамиды. Найди мне уже невестку, а? Я хочу с кем-нибудь ходить на шопинг и секретничать, пока ты на своей работе.
— Ешь давай, сваха, — Самир поставил передо мной тарелку и ласково потрепал меня по плечу. — А то опоздаешь на свои занятия.
Я улыбнулась, вдыхая аромат свежего кофе. Я любила наше утро. Любила эту светлую уютную квартиру, где на подоконниках всегда стояли горшки с цветами, а стены были увешаны моими набросками. Самир заменил мне весь мир, и его забота была тем самым щитом, который оберегал меня от любых жизненных бурь.
***
Через полчаса я уже вбежала в светлый холл Академии искусств. Погода на улице была пасмурной, небо затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, но внутри меня всё равно горело солнце. Я просто не умела жить по-другому.
— Амира! Солнышко наше, привет! — раздался звонкий голос со стороны широкой мраморной лестницы.
Навстречу мне спешили Наоми и Хлоя — мои любимые одногруппницы. Мы дружили с первого курса, и за эти годы стали неразлучны.
Наоми была потрясающе красивой темнокожей девушкой с пышным, аккуратным облаком мелких кудряшек, собранных на макушке. Её гладкая шоколадная кожа буквально светилась здоровьем, а в ушах покачивались крупные золотые серьги-кольца, идеально дополнявшие её яркий, дерзкий стиль. Рядом с ней Хлоя казалась совсем хрупкой и миниатюрной: бледная кожа, усыпанная забавными веснушками, и коротко подстриженные волосы, выкрашенные в нежный пастельно-розовый цвет.
В академии никогда не было места буллингу или предвзятости. Здесь ценили индивидуальность. Девочки любили мои скромные, закрытые наряды и всегда с уважением относились к моим традициям, а я искренне восхищалась их свободой самовыражения.
— Привет, мои хорошие! — я обняла их обеих, вдыхая смесь ароматов парфюма Наоми с нотками ванили и цитрусового запаха Хлои.
— Ты видела эту серую жижу на улице? Настоящая депрессия, — притворно захныкала Хлоя, увлекая меня в сторону нашей мастерской. — Спаси нас. Скажи, что ты принесла свой новый холст. Нам срочно нужна доза твоего фирменного тепла, иначе мы все тут впадем в уныние.
— Конечно принесла, — улыбнулась я, придерживая объемную папку на ремне через плечо.
В нашей мастерской, как всегда, пахло деревом, разбавителями и масляными красками. Я прошла к своему любимому мольберту у огромного окна и аккуратно установила подрамник, снимая защитную кальку.
Девочки тут же встали за моей спиной, затаив дыхание.
На холсте оживал теплый, залитый солнцем осенний парк. Картина была выполнена в золотистых, медовых, нежно-розовых и персиковых тонах. Свет буквально струился сквозь прозрачную листву деревьев, создавая ощущение абсолютного счастья и умиротворения. По аллее, усыпанной золотыми листьями, шла пара. Они держались за руки.
Я никогда не прорисовывала черты лица людей, анатомические подробности или детали их тел. На моих картинах фигуры всегда оставались лишь мягкими, теплыми силуэтами, полупрозрачными тенями, сотканными из света и тумана. В этом была моя особая эстетика — мне казалось, что так в картине остается больше простора для души. Не нужно видеть лица, чтобы почувствовать любовь и покой, которые связывают этих двоих. Атмосфера говорила сама за себя.
— Боже, Амира... — тихо выдохнула Наоми, и её темные глаза восхищенно блеснули. — Это так красиво. От твоей работы буквально веет теплом. Как будто меня укутали в мягкий плед.
— Да, — согласилась Хлоя, завороженно касаясь пальцем воздуха в сантиметре от золотых бликов на холсте. — В мире столько драмы и серости, а ты умудряешься находить этот свет. Как у тебя это получается? Где ты его берешь?
Я посмотрела на свою работу, затем на подруг, и мягко улыбнулась.
— Просто внутри, — тихо ответила я. — Если делиться с миром только хорошим, то и мир вокруг станет чуточку теплее. Разве не для этого нужно искусство? Чтобы согревать сердца тех, кому сейчас темно.
Наоми и Хлоя улыбнулись мне в ответ, а я потянулась к палитре. Нам предстоял долгий учебный день. За окном уже застучали первые капли холодного осеннего дождя, но на моем холсте продолжало цвести вечное, ласковое лето.
Я верила, что свет всегда побеждает тьму. И очень надеялась, что мои картины смогут напомнить об этом каждому, кто разучился улыбаться.