СВЕТ ПРОТИВ ТЕНИ
— Бесит! — я сорвала обертку и откусила огромный кусок третьей по счету шоколадки.
Это был мой проверенный метод. Когда мир вокруг начинал сереть, а уровень стресса зашкаливал, только молочный шоколад с фундуком мог спасти положение. А сейчас ситуация была критической.
— Ну, Ами, успокойся. Поработаешь ты с ним пару недель, ничего страшного не случится, — Наоми попыталась отобрать у меня батончик, но я вцепилась в него мертвой хваткой.
— Ничего страшного? — я едва не поперхнулась. — Наоми, ты видела его лицо? Он же ходячее олицетворение тусклой лампочки! Я хотела поработать с веселым, нормальным человеком. С кем-то, с кем можно поболтать и просто посмеяться. А с этим... Майклом? С ним можно обсуждать только пятьдесят оттенков серой депрессии!
— Зато с невероятно красивым человеком можно и депрессию пообсуждать, — мечтательно вздохнула Хлоя, подпирая щеку рукой.
— Хлоя! — я возмущенно надула щеки.
— Так! — Наоми с силой хлопнула ладонью по столу так, что мы с Хлоей подпрыгнули на месте, а мой шоколад едва не улетел на пол. — Амира Мансур, послушай меня внимательно. Кто вчера в галерее чуть не расплакался над его картиной? Кто говорил, что этому человеку нужна помощь? Кто утверждал, что его мазки — это крик о помощи, и он просто делится своей болью, чтобы не задохнуться?
Я виновато опустила взгляд на обертку.
— Ну, я...
— Вот именно! Ты сама сказала, что он несет тьму не от хорошей жизни. Ты у нас кто? Ты — свет нашего курса. Ты добрая, отзывчивая и упрямая, как сто маленьких осликов. Ты поможешь ему. Поделишься с ним своим солнцем, даже если он будет брыкаться и ворчать. Поняла?
Под строгим, почти материнским взглядом Наоми я окончательно сдулась.
— Ладно... — пробормотала я, доедая последний кусочек шоколада. — Помогу. Но если я сама начну носить только черное это будет на вашей совести.
***
На следующий день я стояла перед дверью мастерской, которую нам выделил ректор Вэнс. Он прямым текстом заявил, что мы будем «портить настроение и вдохновение другим студентам», если останемся в общем зале. Точнее, он имел в виду Майкла, но так как я теперь его официальный «хвостик», мне тоже досталась эта участь.
Я толкнула тяжелую дверь и замерла. Из груди вырвался стон отчаяния.
—Блииин... эту комнату что, дальтоник проектировал?
Мастерская была огромной, но жутко неуютной. Высокие потолки тонули в тени, стены были выкрашены в какой-то болезненно-серый цвет, а огромные окна занавешены тяжелыми черными шторами, которые не пропускали ни одного живого лучика. Пахло пылью, старым лаком и одиночеством.
Выдохнув, я начала расставлять свой мольберт. Мои яркие тюбики красок смотрелись здесь как инопланетяне на заброшенной станции.
— Доброе утро, — раздался за спиной хриплый, низкий голос.
В дверях стояла депрессия собственной персоной. Ой, то есть Майкл. Весь в черном, взъерошенный и такой мрачный, что в комнате, кажется, стало еще на пару градусов холоднее.
— Было доброе... пока ты не появился, — тихо пробурчала я себе под нос, надеясь, что он не услышит.
Майкл услышал. Он фыркнул, заходя внутрь и бросая тяжелый рюкзак на пол. Звук удара эхом разнесся по пустому помещению.
— Послушай... как там тебя... Амира. Я тоже не в восторге от этой затеи. Поэтому давай так: чем быстрее начнем, тем быстрее закончим и разойдемся в разные стороны.
— С радостью! — ответила я, выпрямляясь. — Но.
Он уже подошел к своему углу и даже не обернулся.
— Что еще за но?
— Я не могу работать в таком помещении! — я обвела рукой наше убежище.
Майкл наконец повернулся ко мне, приподняв одну бровь.
— И чем же тебе не нравится мастерская? Идеальный свет, тишина.
— Да ты посмотри! — возмущенно воскликнула я. — Тут всё черно-белое! Тут находиться жутко. Я хочу добавить красок в эту комнату, иначе я просто завяну.
— Нет, — строго отрезал он, отворачиваясь к палитре.
— Либо я меняю интерьер, либо я иду к Вэнсу и отказываюсь работать с тобой! — я припечатала это заявление таким тоном, что он замер.
Майкл замер на несколько секунд, затем устало протер переносицу и выдохнул. Видимо, перспектива снова искать напарника пугала его больше, чем пара ярких пятен.
— Ладно. Сдаюсь. Но учти: когда всё это закончится, я поменяю всё обратно. И не вздумай менять всё кардинально. Слышишь?
— Слышу-слышу! — я радостно закивала, в голове уже вовсю строились грандиозные планы. — Значит так! На эти окна мы повесим ярко-желтые жалюзи. Сюда, в угол, поставим розовый стеллаж. Обязательно принесем цветы, много цветов! И, может, пару пуфиков...
— Стоп, стоп, стоп! — запротестовал Майкл, едва не выронив кисть. — Я сказал — изменить немного, а не перестраивать всё к чертям! Розовый стеллаж? Желтые жалюзи? Ты хочешь превратить мою мастерскую в магазин игрушек?
— Точно! — воскликнула я, пропустив его ворчание мимо ушей. — Мы можем вообще снести это помещение и построить новое! С панорамными окнами! — я весело рассмеялась, но, судя по лицу Майкла, моя шутка зашла куда-то не туда.
— Господи... — выдохнул он, глядя в потолок. — Как же сложно работать с детьми.
Мой смех тут же оборвался.
— Да где ты тут детей увидел? — я возмущенно уперла руки в бока.
Майкл посмотрел на меня сверху вниз, совершенно серьезно.
— Скажи честно, сколько тебе лет? Шестнадцать? Семнадцать? Я был уверен, что в академию не берут школьниц по квоте для одаренных детей.
—Мне девятнадцать! Девятнадцать!
— Да? — он скептически пожал плечами, оглядывая мой рост. — А на вид — четырнадцать. Максимум.
Я хитро прищурилась, беря в руки кисть.
— А тебе-то самому сколько, прадедушка?
— Мне двадцать, — сухо ответил он.
— Да? — я ехидно улыбнулась. — А на вид — все тридцать пять. Ворчишь как старик, смотришь как старик... Тебе только трости не хватает, чтобы отмахиваться от «этой невыносимой молодежи».
— Давай начинать уже, Бонни, — сказал он, даже не глядя в мою сторону. Голос звучал устало, хрипло, как будто он не спал неделю.
— Бонни? — переспросила я, недоуменно глядя на его спину.
Майкл резко обернулся, его лицо на мгновение выразило чистую панику, которая тут же сменилась привычной маской ледяного безразличия.
— Забудь. Я оговорился, — отрезал он, даже не потрудившись объяснить. Он нервно указал на мой мольберт. — Начинай. Время идет.
Я раздраженно фыркнула. Его высокомерие просто не знало границ. Но спорить не было сил — я хотела работать.
Я закрыла глаза, выдыхая весь накопившийся негатив. В голове возник образ. Я начала наносить на холст слой за слоем. Яркий, почти вибрирующий фон — смесь шафранового, золотого и нежно-бирюзового. В центре — цветок. Не просто цветок, а рассветная орхидея, раскрывающая свои лепестки навстречу солнцу. На самом кончике лепестка дрожала капля росы — крошечный, идеальный мир, в котором отражался весь свет утра. Она была такой прозрачной, такой живой, что казалось, будто если я коснусь её пальцем, она стечет по холсту и намочит мне ладонь.
Я забыла обо всем. Время превратилось в густой, тягучий кисель. Я не замечала, как затекает спина, как темнеет в окнах. Я просто рисовала жизнь.
Закончив, я с трудом разогнула спину и с наслаждением потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки. Майкл всё ещё был погружен в свой холст. Я невольно взглянула на его работу.
Маяк. Но на холсте это был не просто маяк — это была монументальная, давящая громада, врезающаяся в черное небо. Буря была такой реальной, что казалось, из холста сейчас выплеснется ледяная вода. Ни одного светлого пятна. Только мертвенно-серый свет молний, разрезающих темноту. Это было технически безупречно, но от картины веяло таким безысходным, звенящим одиночеством, что у меня перехватило дыхание.
Я невольно громко вздохнула.
Майкл тут же отложил кисть, словно ждал этого момента, и с вызовом посмотрел на меня.
— Что вздыхаешь? — его голос был полон яда.
— А что, дышать в этом склепе теперь тоже запрещено? — огрызнулась я.
Он лишь закатил глаза, потирая виски.
— Картину давай, если ты закончила. Обмен.
Мы молча поменялись местами.
— Сюда что, единорога стошнило? — наконец произнес он, указывая на мой холст. Его голос звучал с такой неприкрытой брезгливостью, что у меня внутри всё закипело.
Я не ответила.
— Как же скучно, — прошептала я, стараясь сделать голос максимально равнодушным.
— Моя картина... скучна? — Майкл развернулся, его глаза потемнели от гнева. Он был в ярости. — Ты вообще понимаешь, что такое композиция, свет, драма?
— Да, понимаю! — заорала я. — Я понимаю, что в твоей картине нет жизни! Правильно сказал профессор, ты тонешь в болоте, Майкл? Нет, ты тонешь в яде!
— А ты тонешь в сахаре! — взревел он, делая шаг ко мне. — У меня нет идей, как исправить это! — он ткнул пальцем в мой холст, словно это была грязная тряпка.
— Там не надо ничего менять! — я подскочила, отбрасывая в сторону табурет, который с грохотом рухнул на пол. — Это твой мир нужно менять! Весь! Всё до единого мазка!
— Моя картина прекрасна в своей честности!— начал он — А твоя веет детским капризом! — парировал он, его лицо было искажено гримасой недовольства. — Ты просто трусиха, которая боится взглянуть в глаза реальности!
В моей руке оказалась кисть. Напряжение, копившееся последние дни, выплеснулось в одну секунду. Я сжала её так сильно, что костяшки побелели.
*ХРЯСЬ.*
Резкий, сухой звук сломавшегося дерева эхом разнесся по мастерской. Я застыла, глядя на обломки кисти в своей ладони. Чёрная краска, которая еще не успела засохнуть, потекла по моим пальцам.
— Упс, — прошипела я сквозь зубы, швырнув обломки на пол.
Майкл смотрел на мою руку, потом на кисть, потом на меня. В его глазах было столько шока и бешенства, что я поняла — пути назад нет.
Я развернулась, даже не посмотрев на него, и решительно направилась к выходу.
— Куда ты?! — крикнул он мне в спину. — Я не договорил!
Я схватилась за ручку двери, чувствуя, как меня трясет от ярости.
— К Стерлингу! — бросила я через плечо. — Менять партнера! С меня хватит твоего общества!
Я хлопнула дверью так, что, кажется, содрогнулись стены всей академии, и зашагала по коридору, не оглядываясь. Больше ни минуты в этой пыточной. Никогда.
***
Майкл
Она сломала мою кисть. Мою любимую кисть с идеально сбалансированной ручкой, которую я заказывал из Японии! Эта маленькая, невыносимая девчонка просто... хрясь — и всё. Годы моего труда, мои нервы, моё личное пространство — всё пошло прахом из-за этой хомякоподобной фурии.
— А ну стоять! — взревел я, вылетая из мастерской следом за ней.
Амира неслась по коридору, но я не отставал. Адреналин бил в виски. В голове пульсировала одна мысль: я не позволю этой девчонке первой добежать до ректората. Я сам её поменяю! Я лично вычеркну её имя из своей жизни!
Мы влетели в кабинет Стерлинга почти одновременно, едва не снеся секретаршу, которая в ужасе прижалась к стеллажу. Дверь кабинета распахнулась от мощного пинка Амиры.
— Профессор Стерлинг! — закричала она, задыхаясь от бега. Лицо раскраснелось, глаза метали молнии.
— Я с этим умалишенным работать не буду! Это опасно для психики!
— Ты со мной работать не будешь?! — я перешагнул порог, едва не наступив ей на пятки, и мой голос сорвался на рык, от которого в шкафу зазвенели кубки. — Да это я отказываюсь иметь дело с этой чокнутой! Она занимается вандализмом! Она уничтожает мои инструменты! Профессор, она невменяемая, ей не в академии искусств место, а в палате с мягкими стенами!
— Кто тут ещё чокнутая?! — взвизгнула Амира, оборачиваясь ко мне. — Ты на свои полотна глянь! Там же сплошной диагноз!
— ХВАТИТ! — голос Стерлинга ударил по ушам, как раскат грома.
Мы оба замерли, тяжело дыша и буравя друг друга взглядами, в которых можно было плавить сталь. Профессор медленно поднялся из-за стола. Он выглядел опасно спокойным.
— Я, кажется, предупреждал вас обоих, — тихо произнес он, обходя стол и останавливаясь между нами. — Что ваш дуэт — это не прихоть, а творческая необходимость. Но, видимо, вы слишком заняты своим эго. Раз уж вы так жаждете разрыва, напомню: это автоматический провал семестра для обоих.
Я уже открыл рот, чтобы сказать, что мне плевать, но Стерлинг поднял руку, призывая к тишине.
— Однако, — он хитро прищурился, — совет академии решил сделать этот проект особенным. Пара, чья итоговая работа будет признана лучшей, получит главный приз. Двухнедельная поездка в Дубай. Абсолютно все расходы — перелет, пятизвездочный отель, питание и экскурсии — академия берет на себя.
В кабинете воцарилась тишина. Гробовая.
Я почувствовал, как Амира рядом со мной... замерла. Её ярость испарилась мгновенно, словно её и не было. Она медленно повернула голову к Стерлингу. В её глазах, где только что бушевал пожар, зажегся какой-то странный, лихорадочный блеск. Словно ей предложили не просто Дубай, а ключи от рая.
— Дубай? — прошептала она. — Пять звезд? Всё оплачено?
— Именно так, — кивнул Стерлинг. — Но, раз вы пришли расторгать контракт, я не буду вас задерживать...
— Нет! — выкрикнула Амира так громко, что я вздрогнул.
Она молниеносно развернулась ко мне, и я невольно отшатнулся. На её лице сияла самая широкая и подозрительно сладкая улыбка, которую я когда-либо видел.
— Мы согласны! — Профессор, ну что вы, какой разрыв? Это был просто... небольшой мозговой штурм! Творческая притирка! У нас с Майклом просто искры летят от того, как мы вдохновлены проектом!
Я стоял, хлопая глазами.
— Да нам не нужны никакие поездки, я... — начал я, но Амира со всей силы наступила мне на ногу, прижимая мой кроссовок к паркету.
— Майкл просто шутит! У него такое специфическое чувство юмора, — она заискивающе заглянула мне в глаза, и в этом взгляде я прочитал: «Пикнешь — и я сломаю вторую кисть об твою голову». — Майкл — гений! Его картины... они такие глубокие, такие атмосферные. Я просто мечтаю поработать с ним. Мы будем идеальной парой, мистер Стерлинг!
Стерлинг хмыкнул,возвращаясь в кресло.
— Вот и славно. Идите работать. И не ломайте больше мебель.
Когда мы вышли в коридор и дверь закрылась, я резко вырвал руку.
— Что это сейчас было?! Ты три секунды назад назвала меня умалишенным! Ты орала, что я высасываю из тебя жизнь!
Амира поправила хиджаб, и её лицо мгновенно стало абсолютно спокойным и даже чуточку высокомерным.
— Мало ли что я говорила, Майкл. У меня был двухсекундный стресс. Но теперь всё прошло. Я полна сил и энтузиазма.
— Ты врешь. Тебе просто нужен этот бесплатный Дубай, — я прищурился. — Почему? Что там такого, ради чего ты готова терпеть «депрессивного маньяка»?
— Я просто оценила твои шедевры. Майкл, серьезно, у тебя отличные картины. Мы создадим нечто невероятное. Я просто в восторге от твоего таланта! Поработаем вместе, напарник?
Она смотрела на меня с таким невинным видом, что я на секунду засомневался: может, мне и правда послышалось про умалишенного? Но нет, кисть-то была сломана.
— Ты только что хотела отказаться от меня, — напомнил я.
— Нет, не хотела я, тебе показалось, — она отмахнулась, как от назойливой мухи. — Знаешь что? Я возьму твою картину с собой. Домой. Доделаю свою часть в спокойной обстановке, прочувствую твою боль. Через два дня встретимся и обменяемся снова.
Прежде чем я успел возразить, она вихрем влетела в мастерскую, схватила мой холст с маяком и, сияя от счастья, чуть ли не вприпрыжку направилась к выходу из академии.
— Эй! Верни маяк! — крикнул я, но она уже махала мне рукой, скрываясь за поворотом.
Я остался стоять в пустом коридоре. Она определенно что-то замышляла. Этот внезапный переход от ненависти к «ты гений» пугал больше, чем сама Амира. Почему Дубай стал для неё такой кнопкой перезагрузки? Я не знал, что там ее так сильно манит, но одно я понял точно: эта маленькая Бонни ради своей цели пойдет по головам. И, кажется, первой головой в этом списке была моя.