10. Сломайся...
«Сколько ещё ты выдержишь, моя маленькая? Сколько ещё будешь одна?»
***
Я жила в своём мире. В мире, где странный Гым Сонджэ вдруг начал проявлять ко мне какое-то необъяснимое, но пока не пугающее внимание. Он звонил вечером короткими, бессмысленными фразами. Провожал после школы, идя рядом в молчании, которое стало даже немного привычным. Я не понимала его мотивов, но перестала каждый раз вздрагивать от его приближения.
Утро было идеальным. Солнце мягко будило меня сквозь занавески, а за окном щебетали птицы. Я проснулась с лёгкостью на душе, которой не было уже несколько дней. Даже воспоминание о вчерашнем странном звонке Сонджэ («Посмотри на луну. Она сегодня похожа на чью-то кривую улыбку») не омрачило настроения. Это было просто ещё одно его чудачество.
В школе я вышла из автобуса и вдохнула свежий воздух. Всё было как обычно, но с первой минуты в стенах здания меня обволокло что-то незримое. Воздух казался гуще, насыщенным не звуками, а молчаливыми сигналами. Когда я проходила по коридору к своему шкафчику, привычный гул голосов казался приглушённым, а вместо него на поверхность всплывали островки странной тишины, которые расступались передо мной и смыкались за спиной.
Я ловила на себе взгляды, но не могла их расшифровать. Это не были прямые ухмылки или открытая враждебность. Это было что-то вроде повышенного внимания. Люди смотрели на меня чуть дольше обычного, их глаза бегло скользили по мне, а потом быстро отводились, будто они застали себя на чём-то. В их взглядах читалось не любопытство к «той девушке, которая Сонджэ...», а какое-то другое, знающее любопытство. Как будто у них со мной был общий секрет, о котором забыла только я сама.
Даже учительница на первом уроке, обычно беспристрастная, посмотрела на меня чуть пристальнее, прежде чем начать занятие.
На перемене я стояла у окна, разговаривая с Ари, но моё подсознание фиксировало аномалии. Атмосфера была отравлена намёками, которые я не могла понять. Я была сбита с толку. И это недоумение было страшнее прямого страха. Потому что опасность, которую не видишь и не понимаешь, всегда кажется больше.
Когда прозвенел звонок на следующий урок, я пошла к своему шкафчику за учебником, всё ещё ловя краем глаза те странные, скользящие взгляды.
Я ввела код, щёлкнул замок.
И замерла.
На внутренней стороне дверцы, прямо на уровне глаз, были приклеены фотографии. Несколько. Все они были сделаны тайно, издалека, и на каждой была я. Я, выходящая из машины Тэёна у школьных ворот. Я, идущая рядом с ним по коридору. Я, разговаривающая с ним у окна. Под каждой фотографией красовалась надпись, выведенная чёрным маркером: «НА ВСЕ ФРОНТЫ».
Я смотрела на эти снимки, и мозг отказывался складывать картинки в смысл. Я не понимала. Что значит «на все фронты»? Какие фронты? О чём они?
— Ой, — раздался рядом сладкий, липкий голос.
— Что это у тебя там такое интересное?
Я резко обернулась. Рядом стояла Минджи — одна из самых близких подруг Хан Юны — с притворно-невинным выражением лица.
— Ничего, — глухо сказала я, пытаясь сорвать фотографии. Они прилипли намертво, будто кто-то использовал суперклей.
— Да ладно, я же вижу! — Минджи наклонилась ближе, и её голос стал громче, уже не для меня одной.
— «На все фронты»? Серьёзно? Это что значит? Играешь на два поля, да?
Она сделала вид, что размышляет, прижав палец к губам.
— Или даже на три? Наверное, тебе выгодно иметь в запасе побольше вариантов. Вдруг один не потянет?
Вокруг уже собирались зрители. Тихий смешок прокатился по коридору.
Я почувствовала, как по спине побежали мурашки от гнева и унижения. Я не понимала, что она имеет в виду. Не до конца. Но что-то внутри сжималось от этих слов и взглядов.
— Отстань, — прошипела я, с силой отдирая фотографию. Она порвалась, оставив клочья бумаги на металлической дверце.
— Ой, не злись! — Минджи сделала большие глаза, изображая испуг.
— Я же просто интересуюсь! Всем же интересно, как тебе удаётся так ловко... совмещать. Должно быть, у тебя особый талант. Или очень хорошие... покровители.
— Ой, ошибочка... правильнее будет, папочки!
В её голосе было столько яда, что он, казалось, капал прямо на пол. Слова «совмещать» и «покровители» повисли в воздухе, и я видела, как они оседают в сознании тех, кто нас окружал.
В этот момент в толпе мелькнула знакомая высокая фигура. Сонджэ проходил мимо, не глядя по сторонам.
Я инстинктивно метнула в его сторону взгляд — отчаянный, полный немого вопроса и, сама того не понимая, мольбы.
Сонджэ... это ты? Это ты позволяешь этому происходить?
Он замедлил шаг. Наши взгляды встретились — всего на секунду. В его глазах не было ничего. Ни злости, ни прежней насмешки, ни даже раздражения. Только глухая, холодная пустота.
Он посмотрел на меня, как на постороннюю, создающую ненужный шум.
Потом перевёл взгляд на Минджи, на её ядовитую улыбку, и... прошёл мимо.
Словно ничего не видел. И этот маленький спектакль унижения был для него не важнее мухи на стене.
Это было хуже любого слова.
Тишина после ухода Минджи была оглушительной. Я захлопнула шкафчик, не взяв учебников, и почти побежала прочь, чувствуя, как на меня смотрят сотни невидимых глаз.
На следующий день. Столовая.
Я стояла в очереди с Ари, когда девушка из десятого класса, стоявшая впереди, вдруг резко обернулась. Её локоть врезался в мой поднос, и стакан с апельсиновым соком опрокинулся, выплёскиваясь прямо на мой свитер.
— Ой, извини! — воскликнула она, но в её голосе не было и намёка на искреннее сожаление. Наоборот — губы растянулись в довольной, предвкушающей улыбке.
— Ты же не расстроишься? У тебя, наверное, ночная смена сегодня, успеешь отстирать?
Стоящие рядом захихикали. Кто-то отвернулся, делая вид, что ничего не слышит, кто-то, наоборот, приблизился, чтобы лучше рассмотреть мою реакцию.
Ари дёрнулась вперёд, готовая возразить, но её голос потонул в общем гуле. Я схватила её за руку, не давая вмешаться. Бесполезно. Только хуже будет.
Я молча вытерла свитер салфетками, чувствуя, как липкая сладость въедается в ткань, в кожу,и в душу... Сок был очень холодным...
На следующий день. Коридор у кабинета химии.
Я спешила на урок, стараясь не смотреть по сторонам, не ловить чужие взгляды, не замечать перешёптываний. Но они всё равно настигали.
— Проворная какая, — донеслось из-за спины. Голос был тихим, но чётким, рассчитанным на то, чтобы я услышала.
— На очередную встречу бежишь?
Я не обернулась. Научилась не оборачиваться. Каждый поворот головы — это встреча с чьим-то усмехающимся или брезгливым взглядом, с чьей-то жалостью или презрением.
Я шла вперёд, чувствуя, как эти взгляды прожигают мне спину.
Туалет.
Я зашла в кабинку, закрыла дверь на щеколду и прислонилась к стене, пытаясь перевести дыхание. Тишина. Наконец-то тишина.
Но не надолго.
Сверху, через перегородку, упал комок мокрой, грязной туалетной бумаги. Он шлёпнулся прямо на мою голову, разбрызгивая вонючую жижу по волосам, по лицу, по форме.
— Ой, промахнулась! — раздался сдавленный смех.
— Или нет? Метко же вышло.
Я не плакала. Я стояла, стиснув зубы, и слушала, как убегают их шаги, как хлопает дверь туалета. Слушала тишину, которая наступила после.
Я вытерла лицо сухой бумагой. Потом ещё раз. Потом ещё.
В зеркале надо мной отражалась чужая девушка — с красными глазами, с грязными волосами, с мокрым пятном на груди. Я не узнавала её.
Моя парта.
Утром я пришла в класс раньше обычного. Хотела тихо сесть на своё место, чтобы никто не видел.
Но они уже успели.
На моей парте лежала аккуратно вырезанная из журнала фотография — реклама средства от прыщей. Кто-то старательно вывел красной ручкой внизу: «Тебе пригодится. От внутренней грязи».
Я скомкала её, спрятала в карман и села на своё место. Руки дрожали.
Вечером, когда я уже почти забыла этот день, пришло уведомление. Анонимный аккаунт с чёрным квадратом вместо аватарки прислал сообщение.
Я открыла.
Фотография. Плохое, размытое изображение из школьного коридора. Я разговариваю с Тэёном у окна. Его лицо заретушировано, моё — нет. Напротив, оно выделено, увеличено, будто кто-то хотел, чтобы не осталось сомнений, кто на снимке главный.
Подпись внизу: «Клиент доволен?»
Я смотрела на экран, и внутри всё замирало. Потом разворачивалось, выворачивалось наизнанку, оставляя пустоту.
Я заблокировала аккаунт. Потом ещё один. Потом ещё.
Они появлялись снова.
С других имён.
С других страниц.
С тем же пустым чёрным квадратом.
Словно за экраном был кто-то один.
И он не собирался останавливаться.
Я медленно опустила телефон.
...Даже здесь не было тишины.
С каждым днём грязь становилась изощрённее и злее. Она не понимала, откуда берётся эта детальная, гнусная информация. Кто-то знал про Тэёна. Кто-то знал про машину. Кто-то знал про встречи. И этот кто-то щедро делился знаниями с теми, кто смотрел на неё теперь с таким откровенным, жадным любопытством.
А он...
Он видел всё с самого начала.
С того момента, как Т/и после их разговора стала мишенью для шёпотов, он знал. Не потому что следил за ней — он следил за реакцией. За тем, как школа, этот гигантский, чуткий организм, откликается на слабое место. Юна была предсказуема, как открытая книга с грязными картинками.
Её злость, её ревность, её потребность пачкать — всё это было частью схемы, которую Сонджэ понимал лучше, чем таблицу умножения.
Он видел, как она стирала первые надписи со шкафчика. Видел, как замирала, услышав обрывки фразы «...на всех фронтах...». Видел, как её плечи напрягались, а взгляд туманился от недоумения и ранней, ещё неосознанной паники.
Но он ничего не делал.
Он ждал.
Ждал, когда она поднимет на него глаза. Не тот быстрый взгляд, который она бросала, сталкиваясь с ним в коридоре. А настоящий взгляд. Полный осознания того, что только он может это остановить. Полный безмолвной мольбы: «Помоги».
Но она не приходила. Она молча терпела. Стирала надписи, отряхивалась после «случайных» толчков, прятала слёзы в пустых классах. Её молчаливое сопротивление, её отказ признать его своим единственным спасением — это сводило его с ума сильнее любой наглости.
Поэтому он позволил слухам расползаться. Позволил грязи липнуть к её имени. Это была его форма давления.
«Сломайся, — думал он, глядя, как она всё быстрее идёт по коридору, опустив голову.
— Признай, что без меня ты никто в этом зверинце».
Но была одна черта, которую он не переступал сам и не позволял переступать другим.
Прикосновения.
Это был самый странный и зловещий парадокс. Издевательства набирали обороты, грязь липкая и ядовитая облепила её репутацию, но ни один парень не приближался к ней. Ни с ухаживаниями, ни с приставаниями, ни с насмешками напрямую, ни даже с фальшивым сочувствием.
Когда ему доложили, что парнишка из футбольной команды, разгорячённый сплетнями, попытался «случайно» приобнять её у раздевалки, Сонджэ даже не изменился в лице. Он просто спросил:
— Имя.
— Чон У, из второго состава, — ответил Сухо, стоявший за его плечом.
— Где он бывает после школы?
— Обычно в спортзале до шести.
Сонджэ кивнул, поправил манжеты рубашки и вышел.
***
В спортзале было пусто, только Чон У, накинув полотенце на шею, собирал сумку. Дверь за спиной Сонджэ захлопнулась с глухим, металлическим звуком.
Парень поднял голову и замер.
— Ты... — начал он, но договорить не успел.
Сонджэ не стал ничего говорить. Не кричал. Не угрожал. Он просто начал бить. Методично, холодно, работая на поражение, но не на смерть. Удары приходились по рёбрам, по животу, по лицу. Парень сначала пытался отбиваться — поднял руки, попятился, наткнулся на скамью.
— За что?! — выкрикнул он, зажимая разбитую губу.
Сонджэ не ответил. Схватил его за ворот футболки, приподнял и снова ударил. Потом ещё. Чон У уже не защищался, только хрипел, прижавшись спиной к стене, сползая на пол.
— Хватит... пожалуйста... — выдавил он, голос сорвался на всхлип.
Сонджэ замер. Стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел сверху вниз, на это разбитое, залитое кровью лицо. Потом наклонился, схватил парня за волосы, заставляя поднять голову.
— Ты понял, что произошло? — спросил он тихо, почти ласково.
— П-понял... — глаза Чон У были полны животного ужаса.
— Что ты понял?
— Я... я не буду больше... к ней... даже смотреть...
Сонджэ чуть улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах.
— Правильный ответ.
Он отпустил его, выпрямился, достал из кармана платок и медленно вытер окровавленные костяшки. Чон У сидел на полу, не смея пошевелиться.
— Если твой взгляд задержится на ней дольше секунды, — сказал Сонджэ, глядя на него сверху вниз, — в следующий раз я приду с бейсбольной битой. Или с чем-нибудь поинтереснее. Понял?
Чон У закивал, не в силах вымолвить ни слова.
— Вот и отлично, — кивнул Сонджэ и вышел, оставив его в луже собственной крови.
***
Второй случай случился через несколько дней.
Кто-то из приезжих друзей старшеклассника, услышав слухи, начал отпускать в её сторону похабные комментарии. Они стояли на парковке у кафе, и этот парень, лет девятнадцати, самоуверенный и громкий, смеялся, рассказывая приятелям:
— Да она, говорят, на всех фронтах работает. И со своим студентом, и с этим... с Сонджэ. Ох*енная, наверное, раз умудряется сразу несколькими...
Он не закончил.
Сонджэ вышел из-за угла так же бесшумно, как появлялся всегда. Его лицо было спокойным, даже расслабленным, но глаза... глаза говорили всё.
Приятели разбежались мгновенно, бросив своего «героя» одного.
— Эй, — парень попытался бравировать, выставив вперёд руки.
— Я ничего такого не имел в виду, просто...
Сонджэ шагнул вперёд.
— Просто что?
— Просто... слухи, знаешь... — парень попятился к машине.
— Я не знал, что она твоя...
— Она не моя, — перебил Сонджэ, и в голосе его появилась ледяная, смертельная тишина.
— Тогда чего ты...
Первый удар сломал ему нос. Кровь хлынула на куртку, на капот машины, на асфальт. Парень заорал, схватился за лицо, но Сонджэ не остановился. Схватил его за плечи, развернул и прижал лицом к капоту, наваливаясь всем телом.
— Она не моя, — повторил он, наклоняясь к самому уху.
— Она вообще не для таких, как ты. Не для таких, как я. Она не для вас. Ни для кого из нас.
— Да понял я, понял! — прохрипел парень, давясь кровью.
Сонджэ прижал его сильнее, и парень почувствовал, как рёбра начинают трещать под давлением.
— Передашь всем, кто думает иначе, — голос Сонджэ был тихим, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в сознание, — что следующий, кто откроет рот, будет разговаривать со мной лично. И у него не останется зубов, чтобы говорить. Ты понял?
— П-понял... — парень всхлипнул, и Сонджэ почувствовал, как его тело обмякает.
— Понял... прости...
Сонджэ отпустил его. Парень сполз по капоту на колени, зажимая разбитый нос, дрожа всем телом. Из носа текла кровь, смешиваясь со слезами и слюной.
— Запомни это лицо, — сказал Сонджэ, стоя над ним.
— И запомни этот день. Если я услышу, что ты или кто-то из твоих друзей снова распускает язык... — он не закончил, просто развернулся и пошёл прочь, оставляя за спиной тихие, сдавленные всхлипы.
Так работала его система.
Слова могли летать свободно. Намёки, слухи, грязные фотографии, шёпот за спиной — всё это было позволено. Это была часть его плана, его давления, его способа сломать её сопротивление.
Но руки? Руки — нет.
Он не позволял другим делать то, что хотел сделать сам.
Потому что она принадлежала ему. Может сейчас она не принадлежит ему.
Но никто, абсолютно никто не имел права прикасаться к тому, что однажды станет его собственностью.
Школа быстро усвоила этот урок. Сплетни расползались, но никто не смел подойти к ней ближе, чем на три шага.
«Сколько ещё ты выдержишь, моя маленькая? Сколько ещё будешь одна?»
Продолжение следует...