11. Исключительность...
***
Однажды, когда она задержалась в пустом кабинете химии, дверь тихо открылась. Она вздрогнула, ожидая новой пакости. Но вошёл он.
Они остались одни в комнате, пахнущей реактивами и пылью. Тишина была оглушительной.
Он подошёл к учительскому столу, провёл пальцем по пыльной поверхности, изучая след.
— Тебе нравится тут сидеть одной? — спросил он, не глядя на неё.
— Мне не нравится сидеть вообще, — тихо ответила она, глядя в учебник, буквы в котором плясали перед глазами.
— Почему?
— Потому что когда я сижу, все видят, что я одна. А когда я иду по коридору, они хотя бы делают вид, что заняты своими делами.
Он медленно повернулся к ней.
— Ты не одна. Я здесь.
— Это хуже, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.
На его лице ничего не дрогнуло. Только бровь чуть приподнялась — жест, который у него означал искреннее любопытство.
— Потому что?
— Потому что когда ты здесь, они молчат, — она подняла на него глаза, и в её взгляде была такая усталость, что он на мгновение замер.
— Но их глаза кричат громче. Они смотрят на тебя, а видят... мою вину. Какую-то. Которую я сама не понимаю.
Он сделал несколько шагов в её сторону, и она невольно вжалась в стул, хотя между ними всё ещё оставалось достаточно пространства.
— А ты не хочешь понять? — его голос был спокойным, почти задумчивым. — Почему они так себя ведут?
— Я знаю почему! — она вскинула голову, и в голосе прорезалась та самая сталь, которую он так ценил в ней.
— Из-за тебя! Из-за твоих игр!
— Моих? — он приподнял бровь, и в уголках губ мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку.
— Я всего лишь слушаю. Как и многие. А говорят — они.
— Ты мог бы это остановить! — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки.
— Одним словом.
— Мог бы, — согласился он легко, словно речь шла о том, чтобы переставить книгу на полке.
— Но ты не просила.
Она замерла, смотря на него.
— Это... это и есть цена? — прошептала она, и в голосе её звучало такое горькое понимание, что он почти — почти — почувствовал что-то, похожее на укол совести.
— Я должна просить? Унижаться перед тобой?
— Это не унижение, — поправил он, и в его тоне впервые появилась твёрдость.
— Это выбор. Ты выбираешь: терпеть их тихий вой или... признать, что есть только один человек, чьё слово здесь закон. И обратиться к нему.
— Закон? — она горько усмехнулась.
— Ты называешь это законом? Травлю, сплетни, грязь, которую они выливают на меня каждый день?
— Я не разливал эту грязь, — напомнил он, делая ещё шаг вперёд.
— Ты её не остановил! — она вскочила со стула, и стул с грохотом отлетел к стене.
— Ты всё видел и просто молчал.
— Я ждал, — сказал он, и в его голосе не было оправдания.
— Ждал, когда ты сама поймёшь. Когда перестанешь надеяться на чудо и признаешь, что чудес не бывает.
Он подошёл так близко, что она увидела каждую ресницу, каждую мельчайшую трещинку в каменной маске его лица. Она хотела отступить, но позади был стол, и она упёрлась в него ладонями, чувствуя, как холодная столешница врезается в кожу.
— Я жду, — сказал он так тихо, что слова были едва слышны.
— Не потому что мне нравится смотреть, как тебя щиплют шакалы. А потому что хочу услышать, как ты скажешь моё имя с пониманием. Что только я могу заставить эту стаю замолчать. Навсегда.
— Ты хочешь, чтобы я сказала, что нуждаюсь в тебе, — прошептала она, не отводя взгляда. Её голос был ровным, но в глубине глаз бушевала буря.
— Чтобы я признала твою власть надо мной. Чтобы в буквальном смысле стала твоей собственностью.
— Не собственностью, — он наклонился чуть ниже, и его дыхание коснулось её щеки. Оно было тёплым, но от него веяло холодом далёкой, мёртвой планеты.
— Исключительностью. Единственным исключением в моих правилах. Ты сама это чувствуешь. Иначе давно бы сбежала.
Она смотрела на него, и в глазах её была не мольба, а что-то другое. Усталость. Глубокое, выматывающее отчаяние человека, который слишком долго ждал, что всё закончится само. Который слишком долго надеялся, что он окажется лучше.
— А если я не попрошу? — спросила она тихо.
— Что тогда?
Он усмехнулся беззвучно. В этой усмешке не было прежней самоуверенности. Было что-то другое — разочарование? Или, может быть, уважение?
— Тогда это будет продолжаться, — сказал он честно.
— Долго. Пока ты не сломаешься. Или пока они не найдут новую жертву.
— А если я сломаюсь? — она подняла на него глаза, и он увидел в них то, чего не хотел видеть.
Пустоту...
— Если я не выдержу? Ты тогда придёшь? Спасать?
— Я всегда был здесь, — ответил он, и в голосе его прозвучала странная, непривычная хрипотца.
— Ты просто не замечала.
— Ты жесток, — выдохнула она.
— Я честен, — поправил он.
— Это разные вещи. Жестокость — это когда бьют ради удовольствия. А я... я хочу, чтобы ты сделала выбор. Сама. Без принуждения.
— Разве это не принуждение? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что у него что-то сжалось в груди.
— Ты создал ситуацию, в которой у меня нет выхода. Это не выбор, Сонджэ. Это шантаж.
Он на секунду замер. Она сказала его имя.
— Может быть, — признал он, и это признание далось ему тяжелее, чем он ожидал.
— Но другого я не знаю.
Она отвернулась к окну, за которым медленно опускались сумерки. В кабинете темнело, и их тени на стене сливались в одну, неразличимую.
— Почему я? — спросила она после долгого молчания.
— Почему ты выбрал меня? Из всех, кто бегал за тобой, кто хотел твоего внимания, кто был готов на всё ради тебя... почему я?
Он не ответил сразу. Подошёл к окну, встал рядом, глядя на то же серое небо, на те же сумерки.
— Потому что ты настоящая, — сказал он наконец, и в голосе его не было обычной насмешки.
— Ты не притворяешься. Не играешь. Не боишься быть собой. Ты смотришь на меня не как на императора или монстра. Ты смотришь как на... равного. Или даже ниже. — Он усмехнулся уголком губ.
— Это бесит. И притягивает одновременно.
— И ты решил меня сломать? — она повернулась к нему, и в полумраке её глаза казались огромными, почти чёрными.
— Я решил сделать своей, — поправил он.
— Есть разница.
— Какая? — она смотрела на него в упор.
— Что изменится, если я скажу «да»? Перестанут ли они надо мной издеваться? Или просто перестанут делать это у тебя на глазах?
Он промолчал. Потому что не знал ответа. Потому что впервые за долгое время не был уверен, что поступает правильно.
— Ты не сможешь меня сломать, — сказала она тихо.
— И не сможешь сделать своей. Потому что я не вещь. Я человек. И я выбираю сама.
Он повернулся к ней.
— Выбирай, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то, чего она не ожидала. Смирение?
— Но помни: у каждого выбора есть последствия.
Она поднялась, взяла учебник, который так и не открыла, и направилась к дверя. На пороге остановилась, не оборачиваясь.
— Сонджэ, — сказала она, и он вздрогнул от того, как спокойно, почти ласково прозвучало его имя.
— Ты думаешь, что власть над страхом делает тебя сильным. Что, если все будут бояться, никто не сможет причинить тебе боль. Но это не так. Это делает тебя одиноким. Очень одиноким. И однажды ты проснёшься и поймёшь, что вокруг нет никого, кто смотрел бы на тебя не с ужасом. Никого, кто знал бы, кто и какой ты на самом деле. Даже я.
— Ты не бог. И не царь этой школы. Ты просто... больной человек, которому нравится смотреть, как другие страдают. Мне тебя жаль, Сонджэ.
Она толкнула дверь, но не успела сделать и шага.
Его рука легла на дверь сверху, прихлопывая её обратно. Звук получился глухим, окончательным. Она замерла, чувствуя его тепло за спиной, его дыхание, задевающее волосы.
— Aa... — начала она, и в голосе её прозвучало предостережение.
— Ещё раз, — сказал он тихо, и голос его был хриплым, почти неузнаваемым.
— Скажи ещё раз.
— Пусти.
— Моё имя, — он наклонился ближе.
— Ты сказала его так, как я хотел услышать. Ещё раз.
— Отойди, — голос её стал твёрже, но колени уже начинали дрожать. Она чувствовала это — предательскую слабость, которая разливалась по ногам, заставляя их подкашиваться. Он не сдвинулся с места.
— Пожалуйста, — прошептал он, и это слово, которое никогда не срывалось с его губ, прозвучало так отчаянно, что у неё перехватило дыхание.
— Сонджэ, — сказала она.
Она резко развернулась, оказавшись с ним лицом к лицу. В темноте кабинета его глаза блестели лихорадочно, неестественно. Такого она не видела в нём никогда — ни контроля, ни холодного расчёта. Только что-то дикое, вырвавшееся на свободу.
— Ты не понимаешь, — сказал он, и в голосе его не было привычной насмешки.
— Ты даже не представляешь, что ты сделала.
— Я ничего не делала, — она попятилась, но позади была дверь, запертая его рукой.
— Прекрати.
— Ты назвала меня по имени, — он шагнул вперёд, сокращая расстояние.
— Не как все. Просто... назвала. Будто я человек.
— Ты и есть человек, — сказала она, но голос дрогнул.
— Нет, — он усмехнулся, и в усмешке не было веселья.
— Не был. Никогда. Пока ты не...
Он не договорил. Его рука метнулась к её затылку, пальцы вцепились в волосы, запрокидывая голову назад. Она вскрикнула от неожиданности, и в этот момент ноги окончательно перестали её слушаться.
— Сонджэ! — она упёрлась ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но он был сильнее. Намного. Её руки дрожали, колени подкашивались, и она чувствовала, как всё тело становится ватным, непослушным.
— Скажи ещё раз, — выдохнул он, наклоняясь.
— Пусти! — она ударила его в грудь, но он даже не пошатнулся. Она ударила ещё раз, и ещё, но удары становились всё слабее, потому что руки тряслись так сильно, что она не могла сжать кулаки.
— Скажи.
— Нет!
Он поцеловал её.
Она забилась в его руках. Колотила кулаками по груди, по плечам, пыталась отвернуться, но его пальцы держали крепко, не давая двинуться. Всё тело её дрожало — плечи, руки, губы. Колени подогнулись, и она повисла на нём, не в силах больше стоять. Если бы он не держал её так крепко, она бы просто рухнула на пол.
— М-м-м... нет! — вырвалось у неё глухим стоном, когда он на секунду отстранился. Она всхлипнула
Это было не так, как в её страхах. Не так, как она представляла себе ночами, когда думала о том, что этот человек может сделать. Это было хуже. Потому что в этом поцелуе не было ни злобы, ни желания унизить. В нём была одержимость. Такая огромная, невыносимая одержимость, которая не знает границ.
Он смотрел на неё сверху вниз, тяжело дыша, и в его глазах не было ничего, кроме дикого, неутолимого желания обладать. Её пальцы вцепились в его плечи чтобы не упасть.
— Я не могу иначе, — прошептал он, и в голосе его не было оправдания.
— Я не умею по-другому. Я не отпущу тебя.
— Это безумие, — выдохнула она, сжимая его запястья, пытаясь ослабить хватку.
— Может быть, — он провёл большим пальцем по её щеке, стирая слезу, которую она даже не заметила. Его пальцы чувствовали, как дрожит её лицо, как подрагивают губы.
— Но это моё безумие. И ты в нём теперь тоже присутствуешь.
Она воспользовалась моментом, дёрнулась, пытаясь вырваться, но ноги не слушались, и она только сильнее вцепилась в него, чтобы не упасть. Он прижал её к двери всем телом, не оставляя пространства для манёвра. Его руки сжались на её талии, пальцы впились в ткань формы так сильно, что она чувствовала, как трещит материал. И она чувствовала, как под его руками продолжает дрожать — мелко, часто, не переставая.
— Сонджэ, отпусти, — она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было страха. Было понимание. Такое горькое, окончательное понимание, что перед ней не человек.
— Мне больно.
— Знаю, — он наклонился к её уху, и его дыхание обжигало кожу.
— Но ты привыкнешь. Все привыкают.
Она замерла. Внутри что-то оборвалось. Та маленькая надежда, что он может остановиться, что в нём есть что-то человеческое, рассыпалась в прах.
— Ты монстр, — прошептала она, и в голосе её не было злости. Только пустота. И дрожь, которая сотрясала её так сильно, что он чувствовал это всем телом.
Он отстранился, посмотрел ей в глаза, и на его губах появилась улыбка — та самая, от которой кровь стынет в жилах.
— Да, — сказал он просто.
— Твоя мать рассказывала тебе сказки на ночь? Про чудовищ, которые превращаются в принцев от поцелуя? — он провёл пальцем по её губам, и она вздрогнула от отвращения, сжалась, но не могла отодвинуться — стена была за спиной, а ноги всё ещё не держали.
— Забудь. Я не превращусь. Никогда.
Он снова поцеловал её, и на этот раз в поцелуе не было даже намёка на нежность. Только собственническая жадность, желание подчинить, сломать, сделать своей.
Она не сопротивлялась больше. Руки безвольно повисли вдоль тела, глаза закрылись. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Всё тело её дрожало — плечи, руки, губы, колени, которые давно уже подогнулись и держались только на его хватке. Она не могла стоять. Не могла бороться. Только дрожать в его руках, чувствуя, как этот холод пробирает до костей.
Он отстранился от её губ, но не отпустил. Её губы припухли, покраснели, глаза смотрели сквозь него, в какую-то пустоту, которую он не мог заполнить.
— Тише, — выдохнул он ей в шею, и голос его был хриплым, и таким чужим.
— Тише...
Продолжение следует...