И шут с ней!

Утро после тронного совета выдалось таким ясным, что весь Сильварейн выглядел неприлично невинным.

Небо над Астерином стояло прозрачное, синее до звона, будто кто-то вымыл его ледяной водой и протёр серебряной тканью. Солнце поднялось над северными хребтами, но грело с той же осторожностью, с какой придворные задавали вопросы королевскому казначею: вроде бы присутствовало, но на чудеса не решалось. Его свет скользил по крышам, застревал в снежных шапках на башнях, вспыхивал в витражах Лунного дворца и превращал каждую сосульку в тонкий кинжал из хрусталя.

Внизу, у подножия дворца, столица уже жила своим праздничным дыханием. По тёмным мостовым Астерина катились сани, запряжённые белыми оленями с серебряными колокольчиками на упряжи. Человеческие торговцы в меховых шапках разворачивали лавки с пряниками, горячим вином и шерстяными перчатками, на которых были вышиты смешные мордочки снежных лисиц. Эльфийские мастерицы в длинных плащах цвета инея продавали тончайшие стеклянные звёзды: если поднести такую звезду к уху, она тихо пела о зимнем небе. Дроуские ювелиры раскладывали на бархатных подушечках украшения из тёмного серебра и лунного камня; их изделия казались сотканными из ночи, снега и терпения, которого, по мнению Бри, у ювелиров было подозрительно много и потому совершенно невозможно доверять им в весёлой компании.

Дети всех народов — эльфийские, человеческие, дроуские и такие перемешанные, что даже старые родословные устало махнули бы рукой, — бегали между лавками, ловили языком снежинки и спорили, чья сахарная фигурка красивее: корона, шутовской колпак или маленький дракон, похожий на сердитую булочку. У одного фонтана певцы репетировали рождественские гимны, у другого — два уличных фокусника спорили о том, можно ли честно вытащить голубя из рукава, если голубь сам просится обратно.

В Сильварейне праздничные дни не начинались с приказа. Они распускались сами — на рынках, в кухнях, в конюшнях, в мастерских и в коридорах дворца, где даже самые серьёзные сановники постепенно начинали пахнуть хвоей, воском и ожиданием чуда.

Лунный дворец пах этим сильнее всех.

С самого рассвета его внутренности гудели, как гигантский улей, построенный архитектором с любовью к аркам и с полным отсутствием уважения к тишине. По лестницам поднимались слуги с корзинами омелы и серебряных лент. В Малой оранжерее садовники укладывали в хрустальные чаши белые розы, которые раскрывались только в мороз. В кухнях королевский повар Мартен командовал армией помощников и кричал так вдохновенно, будто собирался не печь пироги, а брать штурмом южные границы.

— Кто положил мускат к рыбе? — ревел он, размахивая ложкой. — Признавайтесь, пока я добр! То есть пока я не понял, кто это!

— Это не мускат, мастер Мартен, это тёртый зимник, — робко отвечал поварёнок.

— Зимник кладут в печенье, а не в рыбу!

— Но леди Мирена сказала, что мода нынче любит смелость.

— Пусть леди Мирена сама ест смелость! Рыба будет есть укроп!

В соседнем помещении человеческие пекари раскатывали тесто для медовых звёзд, дроуские кондитеры украшали пирожные сахарным инеем, а две эльфийские девочки-служанки пытались украдкой унести миску крема, пока не были пойманы Агатой Иверн.

Агата появилась в кухонном проходе ровно в тот момент, когда ложка с кремом уже почти достигла рта одной из виновниц.

— Если это крем для королевского торта, — сказала она, — я сейчас превращу вас обеих в начинку.

Девочки застыли.

— Мы проверяли качество, госпожа Агата.

— Ртом?

— Самый надёжный способ.

— Тогда проверьте качество ведра с водой для пола. Руками.

Они исчезли так быстро, что за ними едва не поднялся ветер.

Агата вздохнула, поправила рукав тёмно-зелёного платья и пошла дальше, к малой кладовой, где её ждала главная причина утренней мигрени.

Бри сидела на перевёрнутом ящике с яблоками.

Точнее, изображала, что сидит. На самом деле она балансировала на одной ножке ящика, закинув ногу на ногу, крутила на пальце серебряный бубенчик и улыбалась так, будто мир уже проиграл ей в кости, но ещё не понял.

На ней сегодня был более простой костюм, чем в тронном зале, если слово «простой» вообще могло иметь отношение к Бригитте Вэр. Чёрные узкие брюки, высокие сапоги, белая рубашка с кружевом у горла, жилет с ромбовидным узором и короткий чёрный камзол с серебряной вышивкой. Колпак лежал рядом на мешке с орехами, будто отдыхал после вчерашних преступлений. Без него Бри выглядела почти прилично — ровно до тех пор, пока не поднимала глаза.

Глаза у неё были синие, яркие, глубокие, материнские. Такие же были у Агаты: цвет зимнего неба перед самым рассветом, когда ночь уже уступает, но солнце ещё не решилось войти. Только у Агаты эти глаза умели смотреть так, что дворцовые мальчишки сами приносили украденные булочки обратно, а у Бри — так, что украденные булочки начинали казаться частью великого художественного замысла.

Волосы же Бри достались от отца. Чёрные, густые, с мягким живым блеском, они никогда не лежали смирно. Даже когда она пыталась их заплести, отдельные пряди вырывались, падали на лицо, цеплялись за ресницы и делали её похожей на бедствие, которое слишком красиво, чтобы его вовремя остановили. Томас Вэр, старший смотритель дворцовых механизмов, носил такие же тёмные волосы, только коротко остриженные и почти всегда присыпанные металлической пылью. В детстве Бри любила прятаться у него в мастерской между шестернями и заводными птицами, а потом выходила оттуда с лицом сажи и невинностью ангела, только что разобравшего часы ради науки.

Сейчас сажи на ней не было.

Невинности тоже.

— Доброе утро, матушка, — сказала Бри. — Вы выглядите так, будто уже кого-то казнили.

— Мысленно, — ответила Агата.

— Надеюсь, не меня. Я ещё не завтракала.

— Ты вчера завтракала терпением всей короны.

— Оно было суховато.

Агата подошла ближе и остановилась перед дочерью, сложив руки на груди.

— Бригитта Вэр.

— О, полное имя. Значит, разговор будет либо воспитательный, либо смертельный.

— Воспитательный.

— Жаль. В смертельных больше драматизма.

— Ты вчера в тронном зале обсуждала королевский скипетр.

— В историческом контексте.

— При советниках.

— Они должны расширять кругозор.

— При придворных дамах.

— Они давно расширили.

— При Её Высочестве.

Бри улыбнулась.

— Вот теперь вы добрались до сути.

Агата взяла с полки чистое полотенце и метнула в дочь. Бри поймала его одной рукой и прижала к сердцу.

— Орудие материнской любви.

— Ещё одно слово, и будет половник.

— Половник тяжелее. Это уже эскалация.

— Ты совсем стыд потеряла?

— Нет, я просто редко им пользуюсь. Он мне жмёт.

Агата села напротив неё на мешок с мукой, как на трон здравого смысла. За тонкой дверью кладовой гремели кастрюли, кто-то смеялся, кто-то ругался из-за корицы, а из большой печи доносился аромат имбирных пряников. В этом тёплом, мучном, живом мирке трудно было представить себе ледяные церемонии тронного зала. Здесь придворные титулы растворялись в паре от супа, а великие государственные тайны проигрывали спор свежим пирогам.

— Бри, — сказала Агата уже мягче, — я понимаю, что ты шутиха. Я понимаю, что тебе позволено говорить то, за что другим вырвали бы язык вместе с семейным гербом. Но Её Высочество не только твоя детская подруга. Она наследница.

— Я заметила. У неё корона. Очень тонкая. Так и просится, чтобы на неё повесили бубенчик.

— Не смей.

— Пока не смела.

— Бригитта Вэр.

— Хорошо, не буду.

— И перестань доводить её до белого каления.

— Белое каление ей к лицу. Сочетается с волосами.

Агата покачала головой.

— Ты бы лучше её поцеловала, а не доводила до белого каления.

Бри едва не уронила бубенчик.

Он звякнул, подпрыгнул на пальце и завис в воздухе, пойманный маленькой иллюзорной искрой.

— Матушка, — сказала Бри с глубоким укором, — я прошу помнить, что я дочь приличной женщины.

— Вот именно поэтому и говорю прямо. Приличные женщины должны время от времени объяснять своим неприличным дочерям очевидное.

— Очевидное?

— Да.

— Вы предлагаете мне подойти к наследной принцессе Сильварейна, чистокровной эльфийке, будущей королеве, гордости дома Лиэстель, грозе советников и женщине, которая вчера почти заморозила взглядом шесть поколений моей совести, и просто поцеловать её?

— Я предлагаю тебе перестать изображать, будто все эти шутки не для того, чтобы она на тебя посмотрела.

Бри открыла рот.

Закрыла.

Потом сказала:

— Поцелую, когда корона треснет.

— От чего?

— От напряжения. Или от ревности. Или от того, что она наконец засмеётся и перестанет держать лицо так, будто её выточили из сосульки с очень хорошим воспитанием.

Агата вздохнула.

— Ты боишься.

— Я? Я однажды спряталась в доспехах короля Роэна во время ночной экскурсии для послов.

— И орала оттуда голосом предка, пока трое гостей не упали в обморок.

— Это была историческая реконструкция.

— Ты боишься, — повторила Агата.

Бри сняла с пальца бубенчик и положила его на ладонь.

— Я боюсь только одного.

— Чего?

— Что однажды скажу ей что-нибудь без шутки. А она ответит мне как принцесса.

Агата смотрела на дочь долго и тихо.

За дверью Мартен снова закричал:

— Кто положил ром в детские булочки?!

— Это была не я, — немедленно сказала Бри.

— Я ещё не спрашивала.

— Но вы подумали.

— И не без оснований.

Бри улыбнулась, но в этой улыбке осталась тонкая трещинка. Она закрыла пальцы вокруг бубенчика, будто прятала там не серебряный шарик, а что-то гораздо более опасное.

— Она всегда отвечает как принцесса, матушка. Даже когда говорит «уйдите», у неё получается так, будто она подписывает указ.

— А ты всегда отвечаешь как шут.

— Потому что шуту можно остаться в живых после того, как он сказал правду.

— Не всегда.

— Тогда надо говорить её смешнее.

Агата протянула руку и убрала с лица Бри тёмную прядь. Жест был настолько привычным, настолько детским, что шутиха на миг перестала быть придворной угрозой и снова стала девочкой с расцарапанными коленками, которая могла спорить с печной заслонкой, если та закрывалась не вовремя.

— Я знаю её с первого дня, когда её принесли ко мне, — тихо сказала Агата. — Бледную, крошечную, сердитую на весь мир уже тогда. А тебя я знаю ещё раньше. Ты родилась громкой, упрямой и такой голодной до жизни, что лекарь решил: либо полководец, либо бедствие.

— Вы выбрали бедствие.

— Я выбрала дочь. А потом кормилица стала матерью для двух девочек сразу. И знаешь, что я скажу тебе как женщина, которая двадцать лет наблюдает, как вы ходите кругами вокруг одной и той же правды?

— Что?

— Хватит наступать ей на подол, чтобы она обернулась. Когда-нибудь ткань порвётся.

Бри молчала.

Потом с самым серьёзным видом кивнула.

— Хорошо. Буду наступать на сердце. Оно, говорят, крепче.

Агата хлопнула её полотенцем по плечу.

— Дурёха.

— Наследственное.

— С отцовской стороны.

— Волосы — точно. Дурость мы ещё не доказали.

Дверь кладовой приоткрылась, и в щель просунулась голова Томаса Вэра. У него были те самые чёрные волосы, чуть взъерошенные, на виске — след масла, а в руках — маленькая бронзовая птичка с раскрытым клювом.

— Меня кто-то упомянул в связи с дуростью?

— Нет, дорогой, — сказала Агата. — В связи с волосами.

— Тогда я спокоен. Дурость у нас в семье общая, делить поровну надо.

Бри спрыгнула с ящика.

— Отец, если вы пришли спасать меня от воспитания, знайте: вы опоздали, меня уже почти починили.

— Починить тебя, Бри, не сумел бы даже я. А я однажды заставил петь бронзового павлина, хотя он знал только неприличные марши.

— Он до сих пор их знает?

— К несчастью, да. Королева просила убрать его из зала к приезду посольства.

— Почему? Послы тоже должны приобщаться к культуре.

Томас посмотрел на Агату.

— Она снова говорила при дворе что-то про скипетры?

— Снова.

— Исторически важная тема, — сказал Томас осторожно.

Агата перевела на него взгляд.

— Я пойду, — тут же сказал он. — У меня петли в северной галерее. Очень срочные петли. Почти государственные.

Он исчез.

Бри прижала ладонь к груди.

— Видите? Отец меня понимает.

— Отец хочет дожить до ужина.

— Мудрый человек.

— Иди отсюда, пока я не нашла тебе работу.

— Поздно. Меня ждёт двор.

— Двор ждёт беда.

— Значит, я не могу опаздывать.

Она схватила колпак, надела его одним ловким движением, и бубенчики ожили, будто только этого и ждали. Агата покачала головой, но когда Бри уже почти выскользнула в коридор, окликнула:

— Бри.

— Да?

— Не делай ей больно.

Шутиха оглянулась.

На мгновение вся её улыбка исчезла.

— Никогда нарочно.

— Иногда ненарочно больнее.

Бри опустила глаза.

— Знаю.

И ушла.

В это же утро принцесса Элианорэ пыталась делать то, что у неё обычно получалось лучше всего: быть безупречной.

Она сидела в восточной библиотеке Лунного дворца, за длинным столом из серебряного дерева, и читала трактат «О равновесии королевской власти и совещательного права в многонародном государстве». Название было таким скучным, что книга, казалось, сама извинялась за своё существование. На обложке красовался герб Сильварейна: полумесяц, лилия и три звезды. Внутри же страницы были исписаны сухими рассуждениями о полномочиях, ответственности и необходимости регулярных заседаний Совета.

Элианорэ сидела прямо, как и полагалось наследнице. Серебристые волосы были собраны в низкую косу, перевитую голубой лентой. На ней было утреннее платье из плотного белого шёлка с узким серебряным поясом, поверх — лёгкий голубой халат с вышитыми снежинками. Рубиновые глаза скользили по строкам внимательно и холодно.

Снаружи библиотечных окон лежал зимний сад. Между деревьями медленно проходили садовники, очищая дорожки от снега. На ветвях сидели зачарованные синицы: их создали маги дворца, чтобы они пели в праздники, но птицы оказались с характером и теперь соглашались исполнять только те мелодии, которые им нравились. Сегодня им нравилось что-то бодрое, немного маршевое и подозрительно похожее на трактирную песню.

В библиотеке пахло пылью, кожаными переплётами, сухими травами и свечным воском. Высокие шкафы поднимались до потолка, теряясь в полумраке. По верхним галереям бесшумно ходили библиотечные духи — маленькие светящиеся существа, похожие на мотыльков с очками. Они следили, чтобы никто не загибал страницы, не оставлял крошки между томами и не писал на полях.

Последнее правило существовало исключительно из-за Бри.

Хотя, по правде говоря, из-за Бри существовала примерно треть дворцовых правил.

«Запрещается использовать иллюзорных мышей в помещении архива».

«Запрещается заменять официальные печати изображением смеющейся лисы».

«Запрещается помещать шутовские колпаки на бюсты правящих монархов без письменного разрешения короны».

Элианорэ сама подписала последнее постановление после того, как бюст её прапрабабки три дня стоял в Алебастровом зале с колпаком, который пел хриплым голосом старого моряка каждый раз, когда мимо проходил советник Тальвис.

Было ужасно.

Было недопустимо.

Элианорэ тогда не улыбнулась.

Почти.

Она перевернула страницу трактата.

И замерла.

На полях, тонкими чёрными чернилами, был нарисован маленький шутовской колпак. Ничего неприличного. Просто колпак. Но кончик его подозрительно склонялся к короне, нарисованной на соседнем поле, и над обоими висела крошечная веточка омелы.

Под рисунком стояла надпись:

«Государственная власть становится устойчивее, если её вовремя развеселить».

Элианорэ медленно вдохнула.

— Бригитта.

Библиотечный дух рядом с чернильницей поднял очки.

— Ваше Высочество, в данном разделе запрещено произносить угрозы громче шёпота.

— Я не угрожала.

— Ваш тон имел форму кинжала.

Принцесса посмотрела на духа.

Тот поправил очки и улетел за шкаф.

Элианорэ снова опустила взгляд на страницу. Рисунок был свежим. Чернила едва заметно блестели. Значит, Бри была здесь недавно. Возможно, ещё рано утром. Возможно, сидела за этим же столом, поджав ногу, кусая кончик пера и ухмыляясь, пока придумывала очередную глупость, которая позже заставит наследницу Сильварейна утратить целых полминуты государственной сосредоточенности.

Элианорэ перелистнула страницу.

На следующем поле была нарисована маленькая схема.

Слишком маленькая, чтобы считаться возмутительной.

Слишком двусмысленная, чтобы считаться невинной.

Королевский скипетр там был изображён в виде важного элемента системы управления. Но рядом с ним Бри пририсовала шутовский колпак, который держался на вершине скипетра так уверенно, будто давно имел наследственные права. Под рисунком аккуратным почерком было написано:

«Вопрос не в длине полномочий, а в ловкости применения».

Элианорэ закрыла книгу.

Открыла.

Снова посмотрела.

Закрыла.

— Нелепость, — сказала она.

Потом открыла ещё раз.

Её щёки порозовели.

Проблема была не в рисунке. Конечно же, не в рисунке. Проблема была в том, что Элианорэ слишком хорошо представляла, как Бри, сидя где-нибудь в углу, прикусывала перо, синие глаза блестели, чёрная прядь падала на лицо, а губы изгибались в той самой улыбке, которую хотелось стереть. Желательно собственными словами. Или приказом. Или чем-нибудь более опасным, о чём наследнице престола думать не полагалось.

Она резко встала.

Стул мягко скользнул по полу.

В библиотеке было пусто, если не считать духов, книг и старого магистра Иллириона, который спал за дальним столом под томом «Механика наследственных договоров». Его длинные белые брови вздрагивали во сне, будто он спорил с кем-то даже там.

Элианорэ вырвала страницу.

Потом замерла.

Это был государственный трактат.

Вырванная страница из государственного трактата могла считаться порчей имущества.

Порча имущества требовала объяснений.

Объяснение включало бы рисунок.

Рисунок включал бы Бри.

Бри включала бы катастрофу.

Принцесса осторожно вложила страницу обратно. Затем достала из внутреннего кармана тонкий серебряный нож для бумаг и аккуратно, с предельной точностью, отделила лист так, чтобы переплёт не пострадал. Если государство когда-нибудь рухнет, оно не сможет обвинить её в небрежности.

Потом Элианорэ открыла свой личный дневник.

Дневник был в тёмно-синем переплёте без украшений, потому что всё, что слишком заметно, рано или поздно попадает в руки Бри. На первых страницах располагались заметки о заседаниях, списки дел, краткие выводы о налоговых отчётах и несколько тщательно зачёркнутых строк, начинавшихся с имени Бригитты. Между двумя страницами, посвящёнными состоянию северных дорог, Элианорэ спрятала лист с рисунком.

Не потому, что хотела сохранить.

Разумеется.

Просто нельзя было оставлять подобное в трактате, где кто угодно мог увидеть.

Именно поэтому.

Она закрыла дневник.

— Ваше Высочество?

Элианорэ чуть не вздрогнула, но у наследных принцесс вздрагивание заменялось медленным поворотом головы.

У дверей библиотеки стоял Финн.

Сегодня камердинер был одет особенно торжественно: тёмно-серый камзол, серебряная цепочка должности, безупречно уложенные волосы и выражение человека, несущего новость, из-за которой кому-то придётся менять расписание. Для Финна это было почти трагедией.

— Что случилось? — спросила Элианорэ.

— Их Величества вернулись.

Принцесса мгновенно поднялась.

— Уже?

— Час назад пересекли Северные ворота. Сейчас поднимаются во дворец. С ними младшие Высочества.

На лице Элианорэ мелькнуло то, что любой другой назвал бы радостью. У неё это выглядело как лёгкое потепление зимнего рассвета.

— Приготовьте встречу в Белой галерее.

— Уже приготовлено.

— Цветы?

— Белые розы и зимний вереск.

— Музыка?

— Хор мальчиков и квартет дроуских виол.

— Близнецы?

Финн помолчал.

— Пока не потерялись.

— Это временно.

— Я поручил трём стражникам, двум няням и одному магу наблюдения.

— Недостаточно.

— Я тоже так думаю.

Элианорэ закрыла дневник и убрала его в ящик стола. На секунду её рука задержалась на крышке, будто там лежало не бумажное доказательство преступления Бри, а маленькая горячая тайна.

— Идёмте, — сказала она.

Белая галерея была украшена к возвращению королевской четы так пышно, что даже старые статуи выглядели довольными. По стенам тянулись гирлянды из серебряной хвои, между колоннами висели прозрачные ткани, а на полу были рассыпаны лепестки морозных роз. В воздухе плавали маленькие светляки-чары, созданные дворцовыми магами: они складывались в лунные символы, потом рассыпались снежной пылью и снова собирались в звёзды.

Король Ардан Лиэстель и королева Селестина вернулись из южного путешествия, куда уезжали на месяц — укреплять торговые договоры, посещать людские города у моря и, как подозревала Элианорэ, хотя бы немного отдохнуть от дворцового расписания. Король Ардан был высоким эльфом с серебряно-пепельными волосами, спокойными серыми глазами и тем редким видом мягкой власти, который заставлял людей верить ему ещё до того, как он произносил первое слово. Он улыбался мало, но так тепло, что даже самые суровые генералы рядом с ним чувствовали себя желанными гостями, а не предметами военного учёта.

Королева Селестина была иной. Золотисто-серебряные волосы, собранные в сложную корону кос, тонкие черты, рубиновые глаза — именно от неё Элианорэ унаследовала этот тревожно-прекрасный цвет. Но если у принцессы рубины в глазах горели за льдом, у королевы они светились за шёлком: мягко, мудро, чуть насмешливо. Селестина умела одним взглядом успокоить зал, а другим — заставить мужа признаться, что он опять забыл надеть тёплый плащ.

Следом за ними влетели младшие близнецы.

Принц Айрин и принцесса Астрид были младше Элианорэ на десять лет и представляли собой доказательство того, что судьба, подарив дому Лиэстель одну идеальную наследницу, решила немедленно уравновесить её двумя ходячими бедствиями. Оба были сереброволосыми, остроухими, с одинаковыми лукавыми глазами цвета красного граната, хотя Айрин всегда уверял, что его глаза «героичнее», а Астрид — что у брата в них «слишком много каши». Им было по десять, но энергии в каждом хватило бы на небольшую войну или на большой ремонт.

Айрин носил дорожный камзол, на котором уже каким-то образом успел появиться след варенья. Астрид была в голубом плаще, подбитом мехом, с таким невинным лицом, что опытные слуги немедленно проверяли карманы.

— Эли! — закричали они в один голос.

Элианорэ не любила, когда её называли Эли при дворе.

Но близнецам было разрешено.

Почти.

Она успела сделать шаг, прежде чем они налетели на неё с двух сторон. Айрин обнял её за талию, Астрид вцепилась в руку, и вся царственная осанка наследницы на несколько мгновений оказалась под угрозой.

— Вы выросли, — сказала Элианорэ.

— Это ложь, — заявил Айрин. — Я всё ещё ниже Астрид почти на голову.

— Потому что ты плохо ешь суп, — сказала Астрид.

— Я ем суп. Я не ем зелёные штуки, которые в нём плавают и притворяются полезными.

— Это укроп.

— Вот именно. Шпионская трава.

Королева Селестина рассмеялась и подошла к старшей дочери. Элианорэ склонила голову, но мать притянула её в объятия прежде, чем официальный поклон успел состояться.

— Как ты, моя звезда? — тихо спросила королева.

— Всё в порядке, матушка.

— Это ответ наследницы. А как моя дочь?

Элианорэ помолчала.

— Скучала.

Селестина поцеловала её в висок.

— Вот теперь верю.

Король Ардан обнял дочь следом, сдержанно, но крепко.

— Дворец стоит?

— Пока да.

— Бри?

— Тоже.

— Значит, дворец стоит вопреки обстоятельствам.

— Именно.

Король бросил взгляд на жену.

— Слышишь? Мы вернулись вовремя. Если бы нас не было ещё неделю, Сильварейн мог бы оказаться под властью колпака.

— Ардан, — мягко сказала Селестина, — по-моему, он и так иногда правит эффективнее Совета.

Элианорэ закрыла глаза.

— Не говорите этого при ней.

— Поздно! — раздался голос сверху.

Все подняли головы.

На перилах верхней галереи сидела Бри.

Она возникла там с такой естественностью, будто частью архитектурного замысла Лунного дворца всегда была «одна шутиха, самовольно размещённая над королевской семьёй». Колпак её свисал набок, бубенчики тихо дрожали, в руке она держала мандарин, который, без сомнения, украла с приветственного подноса.

Рядом с ней, к ужасу Финна и восторгу близнецов, на перилах сидели две иллюзорные снежные обезьянки в крошечных коронах и спорили за ещё один мандарин.

— Бри! — завопил Айрин.

— Ты обещала научить нас исчезающим чернилам! — добавила Астрид.

Финн побледнел.

— Ваши Высочества, исчезающие чернила запрещены после случая с брачным договором герцога Ларена.

— Чернила исчезли, договор тоже, герцог женился по любви, — сказала Бри. — Налицо общественная польза.

Король Ардан смотрел на неё с тем выражением, с каким добрые монархи смотрят на стихийное бедствие, к которому успели привязаться.

— Бригитта, рад видеть, что за время нашего отсутствия ты не утратила навыка появляться там, где тебя не ждут.

— Ваше Величество, я тренировалась. Вчера появилась в тронном зале и спасла государство от клюквенной смерти.

— Нам уже доложили, — сказала королева Селестина.

Бри приложила ладонь к груди.

— Надеюсь, в стихах.

— В выражениях советника Тальвиса, — уточнил Ардан. — Это почти то же самое, только без рифмы и с большим количеством страдания.

Элианорэ посмотрела на Бри.

Бри посмотрела на Элианорэ.

Сверху вниз.

Синие глаза блеснули.

— Ваше Высочество, — сказала она, — вы сегодня особенно похожи на долг перед государством. Стройный, холодный и совершенно недоступный.

— Госпожа Бригитта, — ответила Элианорэ, — вы сегодня особенно похожи на нарушение дворцового устава. Шумное, висящее на перилах и держащее украденный фрукт.

— Не украденный. Спасённый от одиночества.

— У мандаринов нет одиночества.

— Вы просто никогда не разговаривали с мандарином достаточно откровенно.

— И не намерена.

— Какая потеря для сельского хозяйства.

Близнецы захохотали.

Королева Селестина прикрыла улыбку ладонью. Король Ардан попытался выглядеть строго, но вышло плохо. Финн смотрел на перила так, будто мысленно уже составлял новый пункт правил: «Наследным друзьям короны запрещается сидеть выше монарха без лестницы, поручения или чрезвычайной причины».

— Слезай, — велела Агата, появившаяся в галерее так внезапно, что даже иллюзорные обезьянки поспешно сделали вид, будто являются частью гирлянды.

— Матушка, я осуществляю художественный надзор.

— Ты сейчас осуществишь падение.

— Вниз?

— В кухню. Там картошка ждёт чистки.

Бри немедленно спрыгнула с перил — легко, почти беззвучно, с такой грацией, что несколько придворных дам одновременно вспомнили о веерах. На полпути её подхватила собственная иллюзия: серебряная лента света скользнула под сапогами и исчезла, как только она коснулась пола.

Она приземлилась перед королевской четой и поклонилась.

На этот раз почти прилично.

— Ваши Величества, двор скучал, дети скучали, советники — нет, потому что им скука родня.

— А ты? — спросила Селестина.

Бри улыбнулась.

— Я скучала по тем, кто умеет смеяться и подписывать помилования.

— В таком порядке?

— В идеале одновременно.

Королева протянула ей руку. Бри почтительно коснулась пальцев губами — легко, церемонно, без всякой дерзости. Элианорэ смотрела на этот жест и почему-то вспомнила вчерашний порог, поднятую ладонь Бри, её голос: «Спокойной ночи, Элиа».

Ерунда.

Совершенная.

— Бригитта, — сказал король, — надеюсь, к вечеру ты не успеешь придумать для близнецов ничего, что потребует вмешательства Совета?

— Ваше Величество, — Бри приложила ладонь к груди, — вы раните меня недоверием. Я бы никогда не стала втягивать юные умы в опасные развлечения без предварительной разминки.

Айрин тут же поднял руку.

— А разминка — это что?

— Например, исчезающие чернила, — с самым серьёзным видом сказала Бри. — Почти безвредно. Пропадают только слова, доказательства и иногда брачные договоры.

— Нет, — одновременно сказали Элианорэ, Финн, Агата и король.

Астрид нахмурилась.

— А если договор скучный?

— Особенно если скучный, — шепнула Бри.

— Я слышала, — сказала Элианорэ.

— Вот поэтому вы станете великой королевой.

— Потому что слышу ваши преступления заранее?

— Потому что думаете обо мне чаще, чем признаёте.

Тишина вокруг них стала такой тонкой, что через неё можно было протянуть иглу.

Королева Селестина посмотрела на старшую дочь. Потом на Бри. Потом снова на дочь. В её рубиновых глазах мелькнуло то самое материнское понимание, от которого Элианорэ захотелось срочно обсудить северные дороги, бочки с клюквой, устройство мостов — что угодно, лишь бы не собственное лицо.

— Вечером семейный ужин, — сказала Селестина невозмутимо. — Бригитта, ты тоже приглашена.

— Я? — Бри приложила руку к сердцу. — За королевский стол?

— Ты и так регулярно оказываешься на нём.

Финн поперхнулся.

Король кашлянул.

Айрин с восторгом спросил:

— Когда?!

— Фигурально, — сказала Элианорэ быстро.

Бри медленно улыбнулась.

— Какая жалость.

— Бри.

— Молчу, Ваше Высочество. Но мой колпак продолжает надеяться.

Агата закрыла лицо ладонью.

Семейный ужин в Зимней малой столовой редко бывал действительно малым.

В теории это была уютная комната для родных бесед: камин, круглый стол, окна на заснеженный сад, потолок, расписанный созвездиями, и полки с фарфоровыми фигурками лунных зверей. На практике стоило королевской семье вернуться из путешествия, как туда стягивались приближённые, няньки, два-три старых друга, несколько личных слуг, случайно забредший маг, Бри, а иногда и кто-нибудь из кухонных котов, если чувствовал слабость охраны.

Сегодня у камина уже сидел Томас Вэр, потому что король хотел обсудить с ним новый механизм для раскрытия дворцовых окон в сильный снегопад. Рядом Агата разливала травяной настой так, будто была хозяйкой не только столовой, но и всех людей в ней, включая монарха. Близнецы устроились по обе стороны от Бри и шептались с ней над салфеткой. Это обстоятельство Финн наблюдал с тревогой военачальника перед битвой.

Элианорэ сидела напротив Бри.

Это было ошибкой рассадки.

Или заговором.

Судя по невинному лицу королевы Селестины — заговором.

На столе стояли блюда зимнего Сильварейна: густой суп из белых грибов и сливок, запечённая рыба с травами, пирожки с клюквой и сыром, тёплый хлеб с хрустящей корочкой, мёд в маленьких хрустальных баночках, засахаренные орехи, груши в пряном сиропе и тонкие печенья в виде снежинок. Для детей приготовили горячий ягодный напиток, для взрослых — лёгкое вино с корицей, гвоздикой и апельсиновой кожурой. У Элианорэ в бокале была вода. Ей и без вина хватало причин терять ясность мысли.

— Как прошли переговоры? — спросила она отца, стараясь смотреть только на него.

— Успешно, — ответил Ардан. — Людские города юга согласились расширить зимнюю торговлю. Они получат наше серебряное стекло и целебные травы, мы — морскую соль, цитрусы и красители.

— А ещё папа чуть не упал с корабля, — сообщил Айрин.

— Это была инспекция палубы, — сказал король.

— Лицом? — уточнила Астрид.

Бри подняла бокал.

— За смелую дипломатию лицом к морю.

Король рассмеялся.

— Благодарю, Бригитта.

— Я всегда поддерживаю монархов в падениях. Главное — чтобы красиво.

— Ты сама сегодня сидела на перилах, — заметила Элианорэ.

— Именно. Я практикую то, что проповедую.

— Падение?

— Грацию перед катастрофой.

— Вы обе опять начали, — сказала Селестина с удовольствием.

— Мы не начинали, — сказала Элианорэ.

— Мы продолжаем, — поправила Бри.

Близнецы переглянулись.

— А можно мы тоже продолжим? — спросила Астрид.

— Нет, — сказала Элианорэ.

— Мы ещё не сказали что.

— Именно поэтому нет.

Бри наклонилась к близнецам и прошептала что-то в салфетку. Та вдруг сложилась сама собой, превратилась в маленького белого дракончика и зашагала по столу между блюдами, важно переставляя тканевые лапы. На голове у дракончика был крошечный шутовской колпак, а на хвосте — корона.

Айрин прыснул.

Астрид зажала рот руками.

Дракончик дошёл до тарелки Элианорэ, поклонился и выпустил из пасти тонкую струйку серебряного дыма. Дым сложился в надпись, которую принцесса успела прочесть раньше, чем Финн отчаянно махнул салфеткой, пытаясь развеять магию:

«Её Ледяное Колючество».

Элианорэ подняла глаза.

Бри выглядела невинно.

Близнецы выглядели ещё невиннее, что сразу доказывало их вину.

— Очень взросло, — сказала принцесса.

— Спасибо, — ответили все трое.

— Это не похвала.

— Поздно, мы приняли, — сказала Бри.

Селестина смеялась уже открыто. Ардан пытался сделать вид, что изучает хлеб. Агата смотрела на дочь так, будто прикидывала, можно ли двадцатилетнюю придворную шутиху всё ещё поставить в угол.

— Бри, — сказала Элианорэ, — если вы продолжите втягивать моих брата и сестру в свои безобразия, я прикажу назначить вас ответственной за их уроки этикета.

Бри побледнела театрально.

— Ваше Высочество, это жестоко даже для вас.

— Я беспощадна.

— Я знала. И всё равно тянусь к опасности.

— Опасность не тянется взаимно.

— Она просто стесняется при родителях.

Бокал короля звякнул о тарелку.

Королева Селестина закрыла глаза на мгновение, будто произносила про себя молитву всем лунам сразу. Но когда открыла, в них сиял смех.

Элианорэ почувствовала, как кровь поднимается к щекам.

— Госпожа Бригитта.

— Ваше Высочество.

— Ещё одна подобная фраза, и вы будете есть ужин в коридоре.

— Одиноко?

— В полной тишине.

— Тогда я возьму с собой вашу угрозу. Она сегодня особенно изящна.

— Бри, — сказала Агата.

Шутиха подняла руки.

— Молчу. Как покойник на заседании Совета.

— Это не молчание, — заметил Томас.

— Это подготовка.

— К чему? — спросил Айрин.

— К великому подвигу, маленький принц. Однажды я промолчу целых пять минут, и в летописях напишут: «В тот день Сильварейн познал ужас».

— А можно мы будем считать? — спросила Астрид.

— Нельзя, — сказала Элианорэ. — Ей это понравится.

— Мне всё нравится, когда вы отдаёте приказы, — сказала Бри и тут же откусила кусочек хлеба, будто фраза была совершенно невинной.

Элианорэ уставилась в свою тарелку.

Суп выглядел спокойным.

Она завидовала супу.

После ужина дворец снова расползся по своим делам. Король ушёл с Томасом смотреть механизм северных окон. Королева задержалась с Агатой у камина, обсуждая детские болезни, праздничные меню и то, почему мужчины считают «чуть-чуть простудился» синонимом «героически умираю». Близнецы попытались утащить Бри в детскую башню для «тайного военного совета», но были перехвачены няней Мелиссой — дроу с такой строгой причёской, что даже шутки Бри рядом с ней говорили шёпотом.

— Урок каллиграфии, — объявила Мелисса.

— Вечером? — возмутился Айрин.

— Вы днём спрятали перья.

— Это была тренировка стратегического мышления.

— Теперь будет тренировка почерка.

Астрид посмотрела на Бри умоляюще.

— Спаси нас.

— Я бы с радостью, — сказала Бри, — но Мелисса однажды заставила меня переписать «Я не буду превращать чернильницы в жаб» сто раз. Я до сих пор чувствую слабость в запястье.

— Заслуженно, — сказала Мелисса.

— Жабы были очаровательны.

— Они квакали во время молитвы.

— Значит, были набожны.

Мелисса увела близнецов. Те шли как приговорённые, но уже шептались, что если писать очень мелко, можно уместить целое письмо о побеге между двумя строками.

Бри проводила их взглядом и улыбнулась.

— Прекрасные дети, — сказала она.

— Ужасные, — ответила Элианорэ, оказавшаяся рядом.

Они стояли в коридоре у Зимней малой столовой. За окнами стемнело. Снег падал крупнее, медленнее, будто небо устало и теперь опускало на дворец мягкие белые письма. Вдоль стен горели хрустальные лампы, в которых плавал голубой огонь. На кованых крючьях висели гирлянды омелы и серебряные колокольчики. Откуда-то издалека доносилась музыка: лютня, флейта и тихий смех служанок.

— Они ужасны ровно настолько, насколько должны быть младшие дети, — сказала Бри.

— Вы дурно на них влияете.

— Я расширяю их творческое мышление.

— Вы учите их обходить правила.

— Правила — это стены. Детям полезно знать, где двери.

— И где окна?

— Особенно окна. Ваша семья удивительно любит высокие башни.

Элианорэ повернулась к ней.

— Бри.

— Что?

— Не учите их исчезающим чернилам.

— Сегодня?

— Никогда.

— Вы ставите невыполнимые условия.

— Я ставлю разумные границы.

— Разумные границы — это заборы для скуки.

— А вы снова говорите лозунгами.

— Потому что если говорить честно, вы краснеете.

Элианорэ застыла.

Бри тоже будто поняла, что сказала чуть тише и чуть прямее, чем собиралась.

Между ними повисла короткая пауза.

Звон колокольчиков на гирлянде качнулся от сквозняка.

— Вы себе льстите, — произнесла принцесса.

— Постоянно. Кто-то же должен.

— Двор и так делает это с избытком.

— Двор льстит моему таланту. Я — вашим ушам.

— Моим ушам?

— Они честнее вас.

Элианорэ машинально коснулась кончика уха. Ошибка. Бри просияла.

— Вот, — сказала шутиха. — Вещественное доказательство.

— Доказательство чего?

— Что Ваше Высочество не полностью сделано из льда. Есть участки, подверженные весне.

— Ещё слово, и я отправлю вас помогать Мелиссе с каллиграфией.

— Хотите, чтобы я красиво написала ваше имя?

— Хочу, чтобы вы перестали произносить моё.

— Невозможно. Оно слишком хорошо звучит.

Элианорэ посмотрела на неё.

Бри стояла в полушаге. Колпак чуть сбился набок, чёрные волосы падали на плечи, синие глаза отражали голубой огонь ламп. Она улыбалась, но не так широко, как при дворе. В коридорах, где не было толпы, её насмешка иногда становилась опасно мягкой.

— Вам не следовало приходить вчера к моим покоям, — сказала Элианорэ.

— Но вы открыли дверь.

— Из любопытства.

— А я пришла из раскаяния.

— Вы не умеете раскаиваться.

— Неправда. Я умею. Просто у меня это выглядит соблазнительно.

— У вас всё, по вашему мнению, выглядит соблазнительно.

— Не всё. Советник Тальвис, например, выглядит как сушёная хурма. Я бы не справилась даже с иллюзией.

Элианорэ почти улыбнулась.

Почти.

Бри прищурилась.

— О.

— Что?

— Ничего. Просто мне показалось, что ледник дал трещину.

— Вам показалось.

— Конечно. Иллюзионистам часто кажется. Профессиональная болезнь.

Элианорэ отвернулась, чтобы уйти, но из центральной галереи раздался громкий звук трубы.

Обе замерли.

Труба прозвучала второй раз.

Это был не боевой сигнал и не тревога. Это был голос дворцового глашатая, усиленный магией и самолюбием.

— По высочайшему повелению Их Величеств короля Ардана и королевы Селестины Лиэстель! — разнёсся по дворцу звонкий голос. — Объявляется, что Рождественский бал состоится через семь дней, в ночь первой зимней звезды! Всем домам, послам, придворным, мастерам и почётным гостям надлежит приготовиться к торжеству, маскараду, праздничному ужину и первому танцу Её Высочества наследной принцессы Элианорэ Лиэстель!

Элианорэ почувствовала, как всё внутри неё на миг стало тяжёлым.

Первый танец.

Разумеется.

Она знала о традиции с детства. На Рождественском балу наследница Сильварейна выбирала кавалера или даму для первого танца. Формально это был жест уважения к одному из домов, народов или союзников. Неформально — придворный зверинец начинал строить догадки о будущих браках, симпатиях, политических союзах и количестве детей, которых ещё никто не собирался заводить.

В прошлом году Элианорэ выбрала старую дроускую герцогиню Ваэл, чтобы прекратить слухи о трёх принцах разом. Герцогиня танцевала великолепно, слухи не прекратились, но хотя бы стали более творческими.

В этом году всё будет хуже.

Она чувствовала это.

Бри посмотрела на неё внимательно.

— Ваше Высочество?

— Что?

— У вас лицо стало таким, будто глашатай объявил не бал, а казнь с музыкой.

— Для некоторых бал и есть казнь с музыкой.

— Несправедливо. На казнях меньше родственников.

— Бри.

— И туфли удобнее.

— Бригитта.

Шутиха замолчала.

Глашатай продолжал где-то вдалеке, перечисляя даты примерок, часы репетиций и необходимость предоставить списки гостей в канцелярию до завтрашнего полудня. Коридоры уже наполнились шёпотом. Слуги переглядывались. Придворные оживлялись. Где-то леди Мирена, без сомнения, уже открывала блокнот сплетен.

Элианорэ сжала руки.

Бри заметила.

— Вы не хотите выбирать.

— Я обязана.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который имеет значение.

— Неправда.

Элианорэ резко посмотрела на неё.

— Вы забываетесь.

— Постоянно. В этом моя профессия.

— Моя профессия — помнить.

— Вот поэтому вы такая усталая.

Слова попали точнее, чем шутка должна была попадать.

Элианорэ отвернулась к окну. За стеклом снег кружил в свете фонарей. Внизу, во дворе, слуги тащили огромные корзины омелы. Одна ветка зацепилась за край саней и качнулась под ветром, как маленький зелёный знак судьбы, который никто не просил.

— Завтра начнут прибывать гости, — сказала принцесса. — Послы, герцоги, претенденты на союзы. Каждый будет ждать знака. Каждый будет искать смысл в моём взгляде, поклоне, слове. Если я выберу одного — обидятся десять. Если выберу не того — Совет будет обсуждать это до весны. Если не выберу никого — матушка улыбнётся, отец вздохнёт, а леди Мирена сочинит пять версий, из которых четыре будут неприличнее ваших.

— Невозможно.

— Поверьте, возможно.

Бри шагнула ближе.

— Вы можете выбрать меня.

Элианорэ повернулась медленно.

— Что?

— Для первого танца. Выбирайте меня.

— Вы придворная шутиха.

— Именно. Политически безопасно. Все решат, что это остроумный жест.

— Все решат, что я сошла с ума.

— Тоже безопасно. Безумных наследниц меньше пытаются выдать замуж.

— Я не собираюсь пользоваться вами как ширмой.

— А как кем собираетесь?

Вопрос прозвучал легко.

Слишком легко.

Элианорэ почувствовала, как сердце неприятно ударило в грудь.

— Ни как кем.

— Как холодно. Я почти обиделась.

— Вы не умеете обижаться.

— Умею. Просто делаю это красиво и с музыкой.

— Бри…

— Не печальтесь, Ваше Колючество, — сказала шутиха и наклонилась ближе, так близко, что её голос стал почти шёпотом у уха принцессы. — Я готова вас пригласить. Торжественно. Благородно. Мой колпак клянётся не свалиться в самый ответственный момент.

Элианорэ закрыла глаза на долю секунды.

Тёплое дыхание Бри коснулось её виска.

Кончики ушей снова предали государство.

— Ваш колпак, — сказала принцесса, не двигаясь, — не внушает доверия.

— Зато хозяйка колпака внушает массу других чувств.

— Например, раздражение.

— Раздражение — близкий родственник интереса. Просто хуже воспитан.

Элианорэ отступила на шаг.

— Вы сегодня особенно невыносимы.

— Я старалась.

— Не сомневаюсь.

— А вы сегодня особенно прекрасны.

Принцесса замерла.

Бри произнесла это без смеха.

Без привычного острого хвоста в конце фразы.

Именно поэтому Элианорэ захотелось немедленно вернуть ей шутку обратно, как горящий уголь, который невозможно держать в ладонях.

— Лесть вам не поможет, — сказала она.

— Тогда поможет пари.

— Что?

Бри улыбнулась.

На этот раз знакомо. Опасно. Синие глаза вспыхнули так, будто она только что поставила на стол карту, которую приберегала весь вечер.

— Пари, Ваше Высочество. До Рождественского бала осталось семь дней. Семь дней, в течение которых я буду пытаться рассмешить вас.

— Вы делаете это последние пятнадцать лет.

— Именно. Но теперь официально.

— Официальность портит почти всё.

— Зато даёт условия.

Элианорэ скрестила руки.

— Я слушаю.

— Если до бала вы ни разу не засмеётесь от моей шутки, я признаю поражение и исполню любое ваше желание.

— Любое?

— В разумных пределах.

— То есть почти ничего.

— Ваше Высочество, у вас очень суровое представление о моих пределах.

— У меня реалистичное представление о вашей совести.

— Она мала, но гибка.

Элианорэ посмотрела на неё подозрительно.

— А если я засмеюсь?

Бри чуть склонила голову.

Колокольчики звякнули негромко.

— Тогда я получу право на один королевский поцелуй.

Тишина в коридоре мгновенно стала плотной.

Где-то далеко глашатай всё ещё говорил о списках гостей. Где-то за стеной смеялись близнецы, очевидно уже сбежавшие от каллиграфии хотя бы мысленно. Но здесь, между серебряной гирляндой, окном и веткой омелы, мир вдруг сузился до двух лиц.

Элианорэ медленно вдохнула.

— Вы переходите границы.

— Я стою перед ними и вежливо прошу открыть ворота.

— Ваша вежливость в колпаке.

— Зато колпак снял бы его перед поцелуем.

— Бри.

— Один поцелуй, — сказала шутиха тише. — Не украденный. Не выманенный. Не под общий смех. Только если вы засмеётесь и только если позволите. Место и форму определит приличие. Или вы. Я не спорю с королевскими указами, когда они касаются губ.

Элианорэ должна была отказаться.

Разумеется, должна была.

Это было бы правильно. Достойно. Спокойно. Безопасно.

Она должна была сказать: «Нет, госпожа Бригитта. Ваши игры меня утомили». Потом уйти в библиотеку, прочитать ещё три главы о равновесии власти и совещательного права, подписать пять бумаг, велеть убрать омелу из всех коридоров и лечь спать с мыслью, что жизнь под контролем.

Но Бри стояла перед ней, выше на пол-ладони, с синими глазами, полными вызова и чего-то бережного. Снежный свет из окна чертил на её чёрных волосах серебряные линии. Бубенчики молчали. И это молчание было опаснее звона.

— Вы уверены, что хотите заключить пари со мной? — спросила Элианорэ.

— Нет, — честно сказала Бри. — Поэтому и хочу.

— Глупый ответ.

— Искренний. Редкость, цените.

— Я не смеюсь.

— Пока.

Элианорэ подняла подбородок.

— Хорошо.

Бри моргнула.

— Хорошо?

— Я принимаю пари.

Синие глаза расширились, и впервые за вечер Бри выглядела так, будто её собственная дерзость догнала её сзади и хлопнула по плечу.

— Вы принимаете?

— Вы оглохли?

— Нет, просто моё сердце сделало что-то акробатическое.

— Ваше сердце не входит в условия.

— Жаль. Оно уже подписало.

— Но я добавляю уточнение, — сказала Элианорэ.

— Разумеется. Без уточнений вы не были бы собой.

— Смех должен быть явным.

— То есть ваши почти-улыбки не считаются?

— Их не существует.

— Как скажете.

— Хихиканье, кашель, фырканье и любые подозрительные выдохи тоже не считаются.

— Жестоко.

— Слёзы от смеха считаются.

— О, я буду стремиться к паводку.

— И ещё, — принцесса посмотрела на неё холодно, хотя щеки продолжали гореть, — любые попытки использовать магию иллюзий непосредственно против меня запрещены.

Бри приложила ладонь к груди.

— Вы раните меня. Я бы никогда.

Элианорэ молчала.

— Хорошо, почти никогда.

— Бри.

— Запрещены так запрещены. Только честные шутки, природная красота и редкая гибкость ума.

— Ваш ум редок только потому, что таких лучше не размножать.

— Осторожно, Ваше Высочество, это уже почти флирт.

— Это предупреждение.

— У вас все предупреждения звучат как приглашения, если слушать сердцем.

— Тогда слушайте ушами.

— У меня они не такие выразительные, как ваши.

Элианорэ протянула руку.

— Договор?

Бри посмотрела на её ладонь.

Тонкую. Бледную. Украшенную перстнем наследницы. Пальцы у принцессы были длинные, изящные, холодные на вид. Бри знала, что они тёплые. Знала с детства, с уроков танца, с случайных касаний, с тех мгновений, когда Элианорэ забывала отдёрнуть руку сразу.

Она вложила свою ладонь в её.

У Бри пальцы были немного длиннее, ладонь теплее. На подушечке указательного пальца виднелось пятнышко чернил — скорее всего, то самое, которым она испортила государственный трактат.

Элианорэ заметила.

Бри заметила, что она заметила.

— Что? — спросила шутиха.

— Ничего.

— Ваш взгляд только что вынес мне приговор.

— Возможно.

— За что?

— За преступление против библиотечного имущества.

Бри медленно улыбнулась.

— Нашли?

— Да.

— И уничтожили?

— Разумеется.

— Ложь.

— С чего вы взяли?

— Вы слишком аккуратно врёте. Значит, сохранили.

Элианорэ сжала её руку чуть крепче.

— Договор заключён.

— Вы меняете тему.

— Успешно.

— Я горжусь вами.

— Не стоит.

— Уже поздно.

Они отпустили руки не сразу.

Слишком долго для случайного жеста.

Слишком быстро для того, о чём обе подумали.

Когда пальцы разомкнулись, в коридоре вдруг стало прохладнее.

Бри отступила на шаг и поклонилась.

— Семь дней, Ваше Высочество.

— Семь дней, госпожа Бригитта.

— Я буду невыносима.

— Вы всегда.

— Нет, теперь с целью.

— Это ухудшает перспективы.

— Или улучшает награду.

Элианорэ посмотрела на неё так, что любая менее самоотверженная женщина сочла бы разумным отойти ещё на шаг.

Бри, разумеется, осталась.

— Спокойной ночи, Ваше Колючество.

— Спокойной ночи, шут.

— Сладких снов.

— Не надейтесь появиться в них.

— Поздно. Я уже арендовала угол.

— Я вас выселю.

— Только лично.

Элианорэ развернулась и пошла прочь, сохраняя царственную осанку до последней ступени. Бри смотрела ей вслед, пока серебристые волосы не скрылись за поворотом.

Только тогда шутиха выдохнула.

— Ну что, колпак, — прошептала она, касаясь бубенчиков. — Мы только что поставили на карту голову.

Колпак звякнул.

— Да, — сказала Бри. — И сердце тоже. Не напоминай.

За углом, куда ушла принцесса, Элианорэ остановилась у окна, прижала ладонь к груди и закрыла глаза.

Сердце билось быстро.

Непростительно быстро.

Семь дней.

Семь дней не смеяться.

Семь дней выдерживать Бри, её флирт, её шутки, её синие глаза, её голос у самого уха, её привычку превращать воздух между ними в тонкую искру.

Принцесса Сильварейна умела держать лицо перед советниками, послами, родителями, народом и зеркалами.

Но никогда ещё судьба не ставила перед ней такой бессовестный экзамен.

Она открыла глаза.

За стеклом падал снег.

На одной из гирлянд над окном качнулась ветка омелы.

Элианорэ посмотрела на неё с глубоким неодобрением.

— Даже не начинай, — сказала она.

Омела, разумеется, промолчала.

Но выглядела так, будто уже всё знала.