И шут с ней!

В Сильварейне зима никогда не приходила просто так.

Она не падала на крыши внезапно, не хрустела под сапогами без разрешения и не стучалась в окна жалобным ветром, словно нищенка у ворот. Нет. В эльфийском королевстве зима входила, как королева: медленно, величаво, под звон ледяных подвесок на карнизах, под белое дыхание гор, под пение серебряных колоколов, что висели на башнях Лунного дворца и отзывались на каждый порыв северного ветра.

Снег здесь был не просто снегом. Он ложился на землю тончайшей пыльцой, будто кто-то наверху растёр жемчуг в ладонях и рассеял его над лесами. Он сиял в темноте синим, лиловым, иногда розовым, когда рассвет касался шпилей. Он цеплялся за ветви вечнозелёных елей, за каменные крылья грифонов на балюстрадах, за вытянутые лица старых статуй, что сторожили дворцовые лестницы уже тысячу лет и, по слухам, за это время научились закатывать глаза не хуже придворных.

Особенно часто они делали это в те дни, когда в одном помещении оказывались Её Высочество наследная принцесса Элианорэ Лиэстель и придворная шутиха Бригитта, которую во всём замке звали просто Бри.

Сильварейн раскинулся меж северных хребтов и зачарованных лесов, где сосны росли выше башен, а ручьи зимой не замерзали, потому что в них, как уверяли старые травницы, текла память древних звёзд. Королевство было старым, прекрасным и упрямым. Оно любило законы, традиции, долгие церемонии, длинные родословные, ещё более длинные речи советников и такие поклоны, после которых у гостей начинала ныть поясница.

Но при всей своей древности Сильварейн не был королевством холодных сердец. Эльфы, некогда основавшие его под сиянием трёх лун, жили здесь рядом с людьми и дроу не как хозяева рядом с терпимыми гостями, а как соседи у одного очага. На рынках Астерина темнокожие дроу с белоснежными косами спорили с рыжими человеческими пекарями о цене корицы; эльфийские стеклодувы учили человеческих сирот выдувать звёзды из расплавленного серебра; дроуские ювелиры вставляли лунные камни в венцы для эльфийских невест; людские кузнецы ковали подковы для королевских оленей, а потом пили горячий мёд с теми самыми эльфами, чьи прабабки когда-то писали трактаты о том, почему смертные непременно должны спешить жить.

Сильварейн считал себя мудрым королевством. Не всегда безошибочно, но с таким достоинством, что спорить с ним было неловко.

Его столица, Астерин, поднималась над белой долиной ярусами мрамора, льда и серебряного дерева. Улицы здесь мостили тёмным камнем, в котором ночью отражались звёзды; мосты украшали фонари в форме раскрытых лилий; на площадях зимой продавали горячее вино с пряностями, медовые орешки и маленькие сахарные фигурки в виде корон, колпаков и снежных лисиц. Над всем этим возвышался Лунный дворец — огромный, изящный, будто вытесанный из замёрзшего света. Его башни тянулись к небу, как тонкие пальцы музыканта; арки были острыми и воздушными; витражи изображали древних королев, драконов, лунных оленей и одну весьма сомнительную сцену с пастухом, которую придворные дамы всегда разглядывали слишком внимательно, делая вид, что обсуждают цвет стекла.

В тот день дворец был особенно наряден. До Рождества оставалось чуть больше недели, и слуги с утра развешивали в коридорах серебряные гирлянды, вплетали омелу в кованые люстры, обвязывали колонны белыми лентами и расставляли в нишах хрустальные чаши с зачарованным инеем. Иней тихо мерцал, не таял и иногда принимал форму крошечных птиц, если рядом проходил кто-нибудь с достаточно сильной магией.

Тронный зал сиял так, словно вся зима решила поселиться именно в нём.

Высокие стрельчатые окна, доходившие почти до сводчатого потолка, были открыты не настежь, но достаточно, чтобы впустить запах снега, хвои и далёкого морозного леса. За стеклом кружили белые хлопья, а за ними угадывались тёмные силуэты башен, крытых сланцем. Внутри же пол из чёрного мрамора отражал колонны, факелы с голубым пламенем и трон, вырезанный из белого дерева ирилла. На спинке трона серебрились ветви, листья и тонкий венец полумесяца — знак дома Лиэстель.

На этом троне сидела принцесса Элианорэ.

И если зима в Сильварейне была королевой, то Элианорэ выглядела так, будто сама зима однажды посмотрела в зеркало и решила: «Вот. Такой я и должна быть».

Её серебристые волосы, длинные и гладкие, падали на плечи холодным водопадом. В утреннем свете они казались почти белыми, но стоило ей чуть повернуть голову, как по ним пробегали лунные оттенки — жемчужный, голубоватый, дымчато-лиловый. Острые эльфийские уши, изящные и тонкие, выглядывали из прядей; на мочках ушей поблёскивали маленькие серьги с рубинами, такими же алыми, как её глаза.

Рубиновые глаза принцессы были предметом придворных легенд, стихов и множества неудачных комплиментов. Одни говорили, что в них горит кровь древних драконов. Другие уверяли, что это отблеск закатной звезды, упавшей в колыбель династии Лиэстель. Сама Элианорэ считала оба объяснения глупостью и предпочитала третье: её глаза выглядели так потому, что судьба с рождения решила выдать ей самый неудобный цвет для эльфа, которому положено казаться холодным.

Когда принцесса молчала, её лицо напоминало мраморную статую святой воительницы: высокий лоб, тонкий нос, чётко очерченные губы, скулы, на которых свет задерживался с особым почтением. Она была стройной, высокой, почти хрупкой на вид, но в её осанке было столько выученной власти, что даже самые болтливые бароны рядом с ней начинали вспоминать, зачем им язык и не пора ли его прикусить.

При этом Элианорэ вовсе не была самой высокой девушкой при дворе. Она была выше многих придворных дам, но на пол-ладони ниже Бри, и это обстоятельство придворная шутиха считала подарком небес. Бри пользовалась им безжалостно, особенно когда склонялась к принцессе чуть ниже дозволенного и говорила какую-нибудь дерзость прямо у её уха, заставляя пушистые ресницы Элианорэ дрогнуть от возмущения. Или от чего-то слишком похожего на возмущение, чтобы не вызвать подозрений.

Сегодня на принцессе было платье цвета зимнего неба: серебристо-голубое, с длинными рукавами, узким лифом и вышивкой в виде ледяных ветвей. Поверх плеч лежала мантия из белого меха, лёгкая, как облако, но такая торжественная, что любой другой надел бы её и сразу почувствовал себя виноватым за все свои недостатки. На голове принцессы поблёскивала тонкая корона-наследница — не полная королевская диадема, а лишь изящный серебряный венец с тремя острыми зубцами и центральным синим алмазом.

Элианорэ слушала доклад советника.

Вернее, делала вид, что слушает.

Советник Тальвис, длинный, сухой и серый, как зимняя ветка, стоял внизу у подножия трона, держа в руках свиток. Он читал уже так долго, что свечи в канделябрах успели просесть почти на палец, два пажа возле колонны сменили ноги для опоры, а один из старших придворных, маркиз Оренвиль, незаметно заснул с открытыми глазами. Это было его редким талантом и, по мнению многих, единственным полезным.

— …таким образом, — говорил Тальвис голосом, в котором можно было сушить травы, — вопрос о распределении запасов сушёной клюквы между северными гарнизонами и южными монастырскими школами требует немедленного внимания Совета. Однако, принимая во внимание прошлогоднюю нехватку бочек, вызванную спором между гильдией бондарей и обществом почётных дегустаторов рассола…

Элианорэ медленно моргнула.

В её душе что-то жалобно попросило меч. Или яд. Или хотя бы обморок.

— …мы должны рассмотреть предварительное предложение о создании временной комиссии для наблюдения за комитетом, ответственным за проверку…

Принцесса выпрямилась ещё больше. Не потому, что ей стало интересно, а потому, что если бы она позволила себе расслабиться, то непременно сползла бы с трона и осталась лежать на ступенях, глядя в потолок и размышляя, почему её предки отвоёвывали королевство у ледяных великанов, но не предусмотрели закон, запрещающий советникам произносить слово «комиссия» чаще трёх раз за утро.

Справа от трона стояли придворные дамы. В кружеве, мехах и драгоценностях они выглядели как букет особенно дорогих снежных цветов. Среди них выделялась леди Мирена, человеческая графиня с золотистыми локонами и улыбкой человека, который знает все сплетни раньше, чем они случились. Рядом с ней стояла дроу-посланница Сэриэнна Ваэл, высокая, тёмная, беловолосая и великолепно невозмутимая; её серебряные глаза время от времени скользили к дверям, будто она тоже ожидала спасения. Слева — сановники, военные, послы и несколько магов в длинных белых мантиях. Все сохраняли приличествующие выражения лиц: внимательные, почтительные, благоговейно скучающие.

Элианорэ слегка опустила взгляд на свиток в руках Тальвиса.

Он был длинным.

Непростительно длинным.

Свиток спускался почти до пола и, кажется, всё ещё продолжал разматываться где-то в иной плоскости бытия.

Принцесса уже готова была произнести что-нибудь вроде: «Советник, прошу вас перейти к сути до того, как клюква сама объявит независимость», — когда двери тронного зала распахнулись.

Не просто открылись.

Распахнулись с таким звоном, будто в них врезалась маленькая, самоуверенная буря.

В зал ворвалась Бри.

Вернее, сначала в зал ворвался звон.

Серебряные бубенчики на её колпаке рассмеялись первыми: тонко, весело, нагло. Потом мелькнули чёрно-белые полосы, алый шнурок, взметнувшаяся прядь тёмных волос — и наконец сама шутиха оказалась посреди центрального прохода, сделав поклон настолько глубокий, что приличия наверняка ушибли себе лоб.

— Свет вашему скучнейшему собранию! — объявила Бри, вскинув руки так, будто только что принесла не себя, а благословение. — Я явилась вовремя. По лицам вижу: ещё пять минут, и советник Тальвис смог бы высушить не только клюкву, но и ваши души.

В зале прокатился осторожный смешок. Кто-то из пажей подавился воздухом. Маркиз Оренвиль моргнул и понял, что, кажется, всё пропустил.

Советник Тальвис оскорбился всем телом. Даже его свиток, казалось, стал суше.

— Госпожа Бригитта, — произнёс он, — государственное обсуждение не нуждается в…

— В жизни? — подсказала Бри. — Да, я заметила. Оно у вас, почтеннейший, лежит в гробу из пунктов, подпунктов и приложений к подпунктам. Я принесла колокольчики. Пусть хоть что-то здесь звенит не от отчаяния.

Элианорэ не улыбнулась.

Это требовало усилий. Почти героических.

Бри была одета в свой обычный придворный костюм, хотя обычным он мог показаться лишь тем, кто вырос в доме, где занавески носили короны. Узкие чёрные брюки уходили в высокие сапоги из мягкой кожи, отполированной до тёмного блеска. Камзол сидел на ней безупречно: одна половина — матово-чёрная, другая — белая, с тонкой серебряной вышивкой по краям. Рукава были разрезными, с ромбовидными вставками, то тёмными, то светлыми, а у запястий красовались манжеты из кружева, слишком изящные для шута и слишком дерзкие для благовоспитанной девицы.

На тонкой талии Бри висел пояс с маленькими мешочками для фокусов, игральными костями, лентами и монетами, которые никогда не были там, где должны были находиться. На боку болталась маска шута — не надетая, а прикреплённая к серебряной цепочке. Маска была белой, с чёрными завитками у глаз и крошечным красным ромбом на лбу. Обычно Бри надевала её на балах, торжествах и в те редкие дни, когда собиралась довести кого-нибудь до состояния, в котором тот начинал подозревать у себя душу.

Её волосы были чёрными, длинными, непослушными и совершенно не признавали королевских указов о порядке. Они падали на плечи мягкими волнами, иногда закрывали лицо, иногда прятали острые, но чуть менее вытянутые, чем у чистокровных эльфов, уши. В её облике угадывались обе крови: эльфийская гибкость и человеческое тепло, утончённые скулы и живая мимика, благородная линия шеи и выражение человека, который уже придумал три безобразия и выбирает, с какого начать.

Глаза Бри были синими.

Не просто голубыми, не просто яркими. Они были такого цвета, каким бывает небо в морозную полночь над самым сердцем зимы: насыщенно-синие, глубокие, смеющиеся, с искрами, которые невозможно было списать на отражение свечей. В этих глазах постоянно что-то происходило. То танцевали насмешки, то вспыхивали нежности, то пропадали невинные придворные репутации.

Бри любили.

Это было нелепо, учитывая, что она регулярно называла министров «бородатыми печатями», сочиняла баллады о любовных неудачах генералов, однажды превратила официальный портрет казначея в иллюзию поющего гуся, а на прошлой неделе заставила королевский скипетр в руке статуи основателя династии Лиэстель выпустить букет лилий в самый торжественный момент церемонии памяти предков.

Но её любили.

Потому что Бри умела говорить то, что думали все, но произносить это так, чтобы даже уязвлённый человек не сразу понимал, следует ли ему обидеться или записать фразу в дневник. Ей было разрешено шутить о войнах, налогах, браках, дипломатии и даже королевских решениях. Это право придворного шута в Сильварейне было древнее некоторых титулов и опаснее некоторых мечей. Умный монарх держал рядом шута не для смеха, а для правды. Глупый — тоже держал, но чаще недолго.

Бри держали с рождения.

И виновата в этом была, разумеется, Агата.

Агата Иверн, королевская кормилица, была эльфийкой с добрым лицом, широкими плечами и руками, способными одновременно качать младенца, месить тесто и отвесить подзатыльник провинившемуся конюху. Двадцать лет назад она сама только-только стала матерью: её дочь Бригитта появилась на свет на несколько недель раньше принцессы — с таким громким криком, что королевский лекарь, заглянувший поздравить семью дворцового мастера, мрачно предрёк: «Эта девочка будет либо полководцем, либо бедствием».

Агата тогда, поправляя крошечное одеяльце, ответила: «Главное, чтобы не советником».

А когда спустя несколько недель в ночь ледяного затмения родилась маленькая Элианорэ — слабая, бледная, почти невесомая, — именно Агату позвали в королевские покои. Так дочь кормилицы и наследная принцесса оказались вскормлены одним молоком, укачаны одними руками и с первых дней приговорены делить не только детскую башню, но и всю дальнейшую жизнь, хотя ни одна из них тогда, разумеется, не дала на это письменного согласия.

Отец Бри, Томас Вэр, человек из западных равнин, служил во дворце старшим смотрителем королевских механизмов. Это звучало скромнее, чем было на самом деле. Именно Томас отвечал за подъёмные мосты, музыкальные часы, скрытые двери, водяные насосы, печные заслонки, праздничные фонтаны и старого бронзового павлина в Зале Весны, который уже сорок лет отказывался петь приличные мелодии. Томас был тихим, крепким мужчиной с золотыми руками и лицом человека, который давно понял: если жена-эльфийка и дочь-шутиха одновременно молчат, значит, где-то уже горит.

Бри унаследовала от матери упрямство, от отца ловкие пальцы, а от обоих — полное отсутствие страха перед важными лицами.

И сейчас это отсутствие сияло в ней ярче всех дворцовых люстр.

Она подняла голову и посмотрела на Элианорэ.

На миг шум зала будто отступил.

Элианорэ не изменилась в лице. Она умела не изменяться в лице с такой силой, что однажды маленькая дроуская принцесса из посольства решила, будто наследница Сильварейна сделана из очень красивого, но строгого фарфора.

Бри знала лучше.

Бри знала, что у Элианорэ едва заметно напрягается правая рука, когда она злится. Что левая бровь поднимается на толщину волоса, если она готова убить словом. Что рубиновые глаза становятся темнее, когда принцесса подавляет смех. И что если сказать что-нибудь особенно дерзкое, кончики её острых ушей розовеют раньше щёк.

Бри жила ради этих ушей.

— Ваше Высочество, — сказала она, выпрямившись. — Прошу простить моё внезапное появление. Я спешила, как могла.

— Дворцовые ворота, — холодно произнесла Элианорэ, — по моим сведениям, не преследовали вас с копьём.

— Нет, но скука преследовала всех вас, и у неё было преимущество. Она уже добралась до советника Тальвиса и взяла его голос в заложники.

— Забавно, — сказала принцесса. — Я почти решила, что вы пришли его заменить.

— О нет, Ваше Высочество. Мой свиток куда короче.

— Не сомневаюсь.

Бри приложила ладонь к груди.

— Удар ниже колпака.

Сэриэнна Ваэл, дроу-посланница, опустила взгляд и сделала вид, что поправляет рукав, хотя уголок её губ предательски дрогнул.

Элианорэ наклонила голову.

— Госпожа Бригитта, если у вас нет срочного дела, кроме спасения зала от государственного управления, я попрошу вас…

— Есть! — радостно перебила Бри. — Срочнейшее. Я несла новость, от которой зависит судьба королевства, честь дворца и, возможно, настроение всех, кто ещё способен чувствовать ноги после доклада о клюкве.

Советник Тальвис побледнел от возмущения.

— Это был не доклад о клюкве, а доклад о распределении продовольственных…

— То есть клюквы, — кивнула Бри.

Элианорэ подняла руку. Тишина вернулась мгновенно, как собака, которую слишком строго позвали.

— Говорите.

Бри шагнула ближе к трону. Бубенчики на её колпаке звякнули. Тонкие серебряные наконечники колпака изогнулись над её тёмными волосами, словно две насмешливые луны.

— Сегодня утром, — торжественно начала она, — я проходила мимо Зала Предков и обнаружила страшное.

Несколько придворных вытянули шеи.

— Статуя короля Эльдариона Первого снова держит скипетр под весьма самоуверенным углом.

Маркиз Оренвиль кашлянул.

Леди Мирена быстро прикрылась веером.

Элианорэ медленно опустила ресницы.

— И это, полагаю, угрожает безопасности государства?

— Несомненно. Молодые пажи краснеют, старые дамы задерживаются у статуи подозрительно долго, а один посол из Мирграйна спросил, не является ли такой наклон символом внешней политики Сильварейна.

— И что вы ответили?

— Что, судя по длине, политика у нас амбициозная, но нуждается в надзоре опытной руки.

В тронном зале раздался звук, который одновременно был кашлем, смешком и молитвой о пощаде. Капитан королевской стражи, дроу по имени Равенна, отвернулась к окну с лицом каменным, как бастион, но плечи её заметно дрогнули. Двое магов у колонны уставились в пол. Один паж стал цветом праздничного граната.

Элианорэ смотрела на Бри.

Ниже её короны, выше её терпения.

— Ваше остроумие нынче столь же откровенно, как ваш наряд, — произнесла принцесса.

По залу прошёл восхищённый шорох. Советник Тальвис даже просиял, потому что удар был направлен не в него. Правда, просиял он так, будто и это делал по инструкции.

Бри взглянула на свой камзол, потом на Элианорэ.

— Ваше Высочество, если мой наряд кажется вам откровенным, я готова немедленно снять с себя часть ответственности и продемонстрировать, что дело не в ткани, а в смелости смотрящего.

— Ещё одно слово, и ваша смелость будет изучать архитектуру темницы.

— О, я знала, что вы мечтаете запереть меня где-нибудь наедине.

Кто-то тихо пискнул. Возможно, это была леди Мирена. Возможно, старший придворный маг. В такие моменты определить источник было трудно: дворцы порождали странные звуки, когда приличия теряли равновесие.

Элианорэ подалась вперёд так плавно, что алмаз на её короне вспыхнул синим огоньком.

— Госпожа Бригитта, — сказала она голосом, от которого мог бы замёрзнуть кипяток, — я мечтаю о многом. Например, о дне, когда вы научитесь входить в зал без попытки оскорбить мебель, предков и моё терпение.

— Ваше терпение я не оскорбляю, — возразила Бри. — Я его тренирую. Оно у вас уже почти такое крепкое, что им можно подпирать ворота. Хотя, если потребуется подпорка длиннее, мы всегда можем вернуться к королевскому скипетру.

— Бри.

Одно короткое слово.

Без титула, без «госпожа», без придворного лоска.

И оттого гораздо опаснее.

Шутиха улыбнулась. Не широко. Не для зала. Улыбка коснулась только уголков её губ и осталась там, как крошечная тайна.

— Да, Ваше Высочество?

Элианорэ поняла ошибку. Слишком поздно. Бри всегда ловила эти редкие моменты, когда официальность на миг трескалась, как тонкий лёд под каблуком.

— Вы пришли только для того, чтобы обсуждать скульптурные особенности моего предка? — спросила принцесса уже ровнее.

— Не только. Ещё я принесла вашему вниманию прошение.

— От кого?

— От меня. Прошу разрешить мне официально отвечать за моральное состояние двора.

— Отклонено.

— Но я ещё не предъявила преимущества.

— Именно поэтому отклонено заранее.

— Несправедливо. Я подготовила список. Первый пункт: я повышаю рождаемость смеха в помещениях с плохой вентиляцией.

— Слишком шумно.

— Второй: умею определять по лицу, кто из придворных влюблён, кто врёт, а кто просто надел слишком тесные чулки.

— Слишком полезно, чтобы быть безопасным.

— Третий: способна отвлекать Ваше Высочество от скуки.

Элианорэ замолчала.

Очень ненадолго. Но Бри заметила.

Разумеется, заметила.

— Скука, — сказала принцесса, — явление временное. Вы же, к сожалению, постоянное.

— Как приятно. Меня ещё никогда не сравнивали с вечностью.

— Я сравнила вас с неудобством.

— Ваше Высочество, некоторые неудобства со временем становятся привычкой. А некоторые привычки — тайным удовольствием.

Лицо Элианорэ осталось безупречно спокойным. Только кончики ушей, едва видимые между серебристыми прядями, стали чуть теплее оттенком.

Бри заметила и это.

Она всегда замечала.

И именно поэтому Элианорэ однажды собиралась приказать выбить её имя на отдельной плите в дворцовом саду, под надписью: «Здесь лежит причина мигрени наследной принцессы».

— Советник Тальвис, — произнесла Элианорэ, не сводя взгляда с Бри, — продолжайте.

Весь зал будто одновременно сник.

Тальвис вдохнул, раскрыл рот и поднял свиток.

— Как я уже имел честь сообщить…

Бри округлила глаза.

— Нет, нет, нет. Ваше Высочество, казнь без суда противоречит законам Сильварейна.

— Удивительно, что вы о них помните.

— Я помню только те законы, которые мешают веселью. Остальные неинтересны.

— Тогда вам будет полезно послушать доклад.

— Неужели вы так жестоки?

— Беспощадна.

— Ах, я всегда говорила, что в вашем сердце живёт лёд. Просто не знала, что он оформлен постановлением Совета.

Советник Тальвис сдавленно вздохнул.

— Если позволено, Ваше Высочество…

— Не позволено, — одновременно сказали Элианорэ и Бри.

Придворные не выдержали. Смех прошёл по залу уже смелее: от осторожных вздохов до вполне отчётливых смешков. Даже старый архимаг Вейлор, чья борода, по слухам, помнила четыре династии, тихо фыркнул в рукав.

Элианорэ бросила на зал взгляд. Смех мгновенно стал кашлем, шелестом платьев и созерцанием пола.

Бри, напротив, расцвела.

— Видите, Ваше Высочество? Двор ожил. Ещё немного — и кто-нибудь даже вспомнит, что у него есть лицо.

— У некоторых оно слишком активно, — заметила принцесса. — Особенно у вас.

— Моё лицо создано для радости.

— И для неприятностей.

— Неприятности — тоже разновидность радости, если смотреть под правильным углом.

— Вы слишком часто смотрите под неправильным.

— Зато сверху, — быстро сказала Бри и тут же добавила, заметив взгляд принцессы: — Из-за роста, разумеется.

Снова смешок. Элианорэ чуть сузила глаза.

Да, Бри была выше. Совсем немного. Но достаточно, чтобы из этого выросла целая личная мифология шутихи. Она умела подойти к принцессе так, будто её лишние пол-ладони роста были дипломатическим преимуществом. Умела наклониться, чтобы прошептать колкость. Умела смотреть сверху вниз не надменно, а с таким весёлым вызовом, что Элианорэ хотелось одновременно оттолкнуть её и приказать всем выйти.

В основном первое.

Разумеется, первое.

— Ваша склонность использовать рост как политический инструмент, — сказала принцесса, — рано или поздно закончится тем, что я прикажу подпилить вам каблуки.

— Только каблуки? — Бри картинно вздохнула. — А я надеялась, вы захотите заняться мной тщательнее.

Леди Мирена уронила веер.

Он хлопнулся об пол так громко, что паж рядом с колонной подпрыгнул.

Элианорэ медленно повернула голову к графине. Та поспешно подняла веер, прижала к груди и приняла вид невинной женщины, которая вовсе не представляла себе ничего лишнего. Неубедительно. Но при дворе умение выглядеть невинной ценилось выше самой невинности.

— Бригитта, — сказала принцесса тихо.

— Элианорэ, — почти беззвучно откликнулась Бри.

Не титулом.

И это услышали далеко не все. Но те, кто услышал, сделали вид, что не услышали. В Сильварейне придворные обладали редким талантом: они могли не замечать очевидного с такой выученной грацией, что очевидное начинало сомневаться в себе.

Принцесса поднялась.

Зал выпрямился вместе с ней.

Она была ниже Бри, но в этот момент казалась выше каждого в помещении. Белая мантия соскользнула с подлокотников трона, серебристые волосы легли на плечи, рубиновые глаза вспыхнули холодным огнём.

— Довольно, — сказала Элианорэ. — Совет будет продолжен после полудня. Советник Тальвис, подготовьте краткое изложение доклада.

— Разумеется, Ваше Высочество.

— Краткое, — повторила принцесса.

Тальвис вздрогнул так, будто услышал угрозу.

— Насколько краткое?

— Настолько, чтобы его пережили люди, эльфы и дроу.

Равенна всё-таки усмехнулась. Очень тихо. Почти смертельно.

Бри приложила руку к сердцу.

— Ваше Высочество, вы только что спасли три народа. Я горжусь тем, что стояла рядом и мешала.

— Вы стояли посреди прохода.

— Там лучше акустика.

— Там хуже дисциплина.

— Дисциплина переоценена. У неё грустные туфли.

Элианорэ спустилась с трона.

Придворные расступились. Камень под её серебряными туфлями не издавал звука, будто сам дворец боялся нарушить её величие. Бри, конечно, звенела за двоих.

Когда принцесса поравнялась с ней, шутиха сделала новый поклон. На этот раз не слишком глубокий, зато достаточно близкий.

— Ваше Высочество, — сказала она тише, так, чтобы слышали только ближайшие свидетели, а ближайшие свидетели потом страдали, не зная, можно ли это пересказать, — если вас всё же заинтересует осмотр скипетра, я могу быть вашим личным консультантом. У меня зоркий глаз и богатое воображение.

Элианорэ остановилась.

Бри подняла на неё свои синие глаза — слишком яркие, слишком живые, слишком довольные собой.

— Ваше воображение, — произнесла принцесса, — давно следовало бы запереть в монастыре.

— Оно сбежит. В монастырях плохие замки и слишком много свечей.

— Тогда в башне.

— Только если с видом на ваши окна.

Элианорэ медленно улыбнулась.

Нет, не улыбнулась.

Почти.

Это было нечто столь малое, что его нельзя было предъявить в качестве доказательства. Лёгкое движение губ. Тень возможной улыбки. Призрак поражения, сразу же зарубленный на пороге.

Но Бри увидела.

И её колпак звякнул победно, хотя она даже не пошевелилась.

— Не обольщайтесь, — сказала Элианорэ.

— Поздно.

— Я не шутила.

— В этом вся прелесть.

— Ваша прелесть под вопросом.

— Зато ваша неоспорима.

На этот раз тишина стала такой плотной, что снежинка за окном, казалось, замерла в воздухе.

Элианорэ посмотрела на Бри.

Бри посмотрела на Элианорэ.

Между ними стояли двадцать лет совместной истории, сотни колкостей, тысячи несказанных слов и один несчастный советник Тальвис, который в этот момент очень хотел обратно к клюкве.

— Следите за языком, шут, — сказала принцесса.

— С удовольствием, Ваше Высочество, — ответила Бри. — Но он у меня непослушный. Может, вы прикажете ему лично?

Где-то в зале кто-то сдавленно выдохнул: «Святые луны».

Элианорэ прошла мимо.

Ни шагом быстрее, ни шагом медленнее.

Лишь когда она оказалась у бокового прохода, ведущего в Серебряную галерею, её рука чуть крепче сжала край мантии.

Бри это увидела тоже.

Разумеется.

Когда принцесса скрылась за резной аркой, зал будто разом позволил себе дышать. Придворные заговорили шёпотом, советники начали сворачивать бумаги, пажи бросились поднимать снова упавший веер леди Мирены, а Сэриэнна Ваэл, проходя мимо Бри, сухо заметила:

— Вы сегодня особенно самоубийственны.

— Благодарю, посланница. Я выбирала между этим и новым колпаком.

— Новый колпак был бы безопаснее.

— Но куда менее заметен.

Равенна, капитан стражи, подошла следом. Она была высокой дроу с кожей цвета полночного дерева, глазами как полированные аметисты и белыми волосами, заплетёнными в тугую косу. Её броня была чёрной, с серебряными пластинами на плечах, а выражение лица — таким, что даже дверные петли старались скрипеть дисциплинированно.

— Если Её Высочество когда-нибудь прикажет вынести вас из зала, — сказала Равенна, — я сделаю это с удовольствием.

— На руках? — оживилась Бри.

— За шкирку.

— Романтика в Сильварейне умерла.

— Она умерла, когда вы в прошлом месяце заставили гербового лебедя танцевать канкан.

— Он был счастлив.

— Он был гобеленом.

— Тем более. У гобеленов мало радостей.

Равенна покачала головой и ушла. Но Бри заметила, что угол её губ чуть дрогнул.

Шутиха обернулась к советнику Тальвису.

— Почтеннейший, если вам нужна помощь с кратким изложением, я готова. Предлагаю начать так: «Клюква есть. Бочек мало. Все страдают».

— Госпожа Бригитта, — сказал Тальвис, собирая свиток с видом мученика, — ваш дар превращать государственные вопросы в базарные частушки оскорбляет саму суть управления.

— Зато делает её понятной народу.

— Народ и без вас прекрасно понимает налоги.

— Именно поэтому народ и не любит их.

Тальвис замолчал. Это был опасный момент: когда советник молчал, он либо думал, либо собирался жаловаться. Первое случалось редко, второе утомительно часто.

Бри уже собиралась произнести что-нибудь примирительное вроде «Не сердитесь, я вас почти уважаю», когда рядом материализовалась Агата.

Никто никогда не видел, как Агата Иверн входила в тронный зал. Она просто появлялась там, где требовалась крепкая рука и взгляд, способный вернуть на место даже чужую совесть. Сегодня на ней было тёмно-зелёное платье с белым передником, волосы убраны в косу, а на лице — выражение кормилицы, которая только что услышала достаточно, чтобы накормить виновницу мылом.

— Бригитта.

Бри вздрогнула.

Не от страха. Бри не боялась королей, магов, дроуских капитанов и очень рассерженных послов. Но мать была отдельной категорией мироздания.

— Матушка, — сказала она с немедленной невинностью. — Какое счастливое совпадение.

— Я шла в малую кухню за мятой для королевы-матери, — произнесла Агата. — А услышала, что моя дочь опять обсуждает скипетры при дворе.

— Это политическая метафора.

— Это повод вымыть тебе рот настоем полыни.

— Я уже взрослая.

— И поэтому настой будет крепче.

Леди Мирена за веером прошептала Сэриэнне:

— Обожаю Агату.

— Все её обожают, — так же тихо ответила посланница. — В основном потому, что боятся.

Агата взяла Бри за ухо.

Совсем легонько. Но символически ужасающе.

— Ай. Матушка, я придворная шутиха.

— А я женщина, которая меняла тебе пелёнки.

— Прошу не раскрывать государственных тайн.

— Государственная тайна в том, что Её Высочество не велела выкинуть тебя в сугроб ещё лет десять назад.

Бри скосила глаза в сторону арки, за которой исчезла Элианорэ.

— У неё мягкое сердце.

— У неё святое терпение.

— И очень красивые уши.

Агата отпустила её ухо и вздохнула так, как вздыхают матери, чьи дочери родились с даром делать жизнь веселее и седее одновременно.

— Бри.

— Что?

— Не мучай девочку.

— Ей двадцать, матушка. Она наследница престола, гроза советников и будущая королева. Нельзя называть её девочкой.

— Я кормила её из той же груди, что и тебя. Для меня вы обе девочки. Одна ледяная, другая с колокольчиками вместо совести.

Бри обиделась.

— У меня есть совесть.

— Где?

— В одном из карманов. Наверное.

Агата посмотрела на неё мягче. Под суровой добротой её глаз пряталась усталость женщины, которая двадцать лет наблюдала, как две девочки растут рядом: одна учится держать корону, другая — подсовывать под неё лягушек. Агата помнила, как Элианорэ, крошечная и бледная, засыпала, сжимая край одеяла, а Бри, круглая, шумная и сердитая на весь мир, плакала ровно до тех пор, пока принцесса не начинала шевелиться в соседней колыбели. Тогда обе замолкали. И смотрели друг на друга так серьёзно, будто уже заключили договор, условия которого взрослым лучше не знать.

— Ты опять заставила её краснеть, — сказала Агата.

— Неправда.

— Я видела уши.

Бри отвернулась.

— Уши у неё краснеют от холода.

— В тронном зале?

— Сквозняки.

— Бригитта.

— Матушка.

— Ты знаешь, что делаешь?

Шутиха хотела ответить быстро. У неё всегда были готовые ответы. На войну, налоги, оскорбления, падения, пощёчины, объятия, одиночество и особенно на вопросы, которые могли задеть слишком глубоко.

Но сейчас она на миг замялась.

Потом улыбнулась.

— Развлекаю двор.

Агата прищурилась.

— Двор — да. А себя?

— Себя тоже надо кому-то развлекать.

— А её?

Бри ничего не сказала.

Бубенчики на её колпаке вдруг показались слишком громкими в затихающем зале.

Агата покачала головой.

— Ты бы лучше сказала ей что-нибудь человеческое.

— Я наполовину человек. Это должно считаться.

— Не то человеческое, дурёха.

— Я говорила ей, что она прекрасна.

— Между шутками о скипетрах и темницах?

— В удобном контексте.

— Нет у тебя удобного контекста. У тебя всё через забор, вниз головой и с песней.

Бри улыбнулась шире, но улыбка вышла кривоватой.

— Зато песня весёлая.

— Весёлая, — согласилась Агата. — Только смотри, чтобы однажды не оказалось, что ты поёшь, а она плачет.

Эти слова упали тише снежинки.

Бри опустила взгляд на свои сапоги. Чёрная кожа блестела. На носке одного сапога прилипла крошечная серебряная пылинка инея.

— Она не плачет, — сказала Бри.

— Потому что не умеет при свидетелях.

Бри подняла глаза.

Агата уже смотрела не сердито, а с той страшной материнской нежностью, от которой невозможно было защищаться.

— Иди, — сказала она. — Только не за ней. Пусть остынет. А вечером зайдёшь в детскую башню. Я нашла старую коробку с вашими вещами. Тебе понравится.

— Мои старые грехи?

— Ваши старые грехи. Там даже тот колпак.

Бри замерла.

— Тот самый?

— Тот самый.

На лице шутихи появилось выражение такой внезапной мягкости, что леди Мирена, наблюдавшая издалека, тут же решила: об этом непременно надо будет подумать за чаем.

— Я приду, — сказала Бри.

— И не опаздывай.

— Я никогда не опаздываю.

Агата посмотрела на неё.

— Я всегда прихожу тогда, когда уже смешно, — исправилась Бри.

— Вот именно.

Пока тронный зал постепенно пустел, Элианорэ шла по Серебряной галереей.

Эта галерея соединяла парадные залы с жилым крылом дворца и считалась одним из самых красивых мест Лунного дворца. Её стены были выложены светлым камнем, в который мастера вплели тончайшие нити лунного серебра. Днём они почти не были видны, но зимой, когда солнце стояло низко, нити начинали светиться, будто по стенам текли замёрзшие реки. В нишах стояли статуи прежних королей и королев, а между ними — вазы с белыми ветвями, на которых росли не цветы, а маленькие ледяные фонари.

За окнами расстилался внутренний двор. Там слуги уже украшали огромную ель, привезённую из северного леса. Дерево было выше двух этажей, тёмное, пушистое, с ветвями, усыпанными настоящим снегом. У его подножия гномы-музыканты проверяли рождественские колокольчики, людские поварята тащили корзины с сушёными апельсинами, а дроуские мастерицы подвешивали серебряные паутины-обереги между ветвями. В воздухе пахло хвоей, корицей и морозом.

Элианорэ остановилась у окна.

Дворец жил.

Сильварейн готовился к Рождеству.

И только сердце принцессы, казалось, готовилось к государственной измене.

Оно всё ещё билось слишком быстро.

Бри появилась, сказала несколько несносных, невозможных, совершенно недопустимых фраз — и ушла из её дня не как придворная шутиха, а как подожжённая стрела. Теперь эта стрела торчала где-то между рёбрами, и Элианорэ, к своему величайшему раздражению, никак не могла сделать вид, что не заметила.

Она прижала пальцы к виску.

— Нелепость, — сказала она себе.

Статуя королевы Мелиары, стоявшая в ближайшей нише, молчала с выражением каменного превосходства.

— Не вам судить, — пробормотала Элианорэ.

Разумеется, статуя ничего не ответила. Но принцесса была почти уверена, что если бы старые статуи действительно умели закатывать глаза, Мелиара уже сделала бы это.

Из-за поворота коридора донёсся лёгкий смех. Две служанки, человеческая девушка Роза и дроу по имени Лианна, шли с корзинами лент. Увидев принцессу, они тут же присели в реверансе.

— Ваше Высочество.

— Продолжайте, — сказала Элианорэ.

Они поспешили дальше, но не настолько быстро, чтобы принцесса не услышала шёпот:

— Она опять её довела?

— Кто кого?

— Да обе друг друга, как всегда.

— Я бы на месте Её Высочества давно приказала привязать шутиху к ёлке.

— А я бы сначала спросила, не хочет ли шутиха сама.

— Лианна!

— Что? У неё такой вид, будто она на всё согласится, если принцесса попросит холодным голосом.

Элианорэ закрыла глаза.

Сильварейн был мудрым королевством.

Но его стены имели уши, а слуги — фантазию.

К несчастью, фантазия была заразительна.

Она пошла дальше, быстрее, чем собиралась. Мантия скользила по мрамору, серебристые волосы качались за спиной. У двери в жилое крыло её встретил камердинер Финн — человек лет сорока, худощавый, аккуратный, с лицом, на котором вечная придворная выдержка проигрывала вечной отцовской тревоге. Финн служил лично принцессе с тех пор, как ей исполнилось восемь, и умел по одной складке на её платье определить, сколько придворных сегодня захотелось ей превратить в сосульки.

— Ваше Высочество, — поклонился он. — Прикажете подать чай в малую гостиную?

— Да. Без корицы.

— Вы любите корицу.

— Сегодня не люблю.

Финн кивнул с видом человека, записавшего в уме: «Бри была особенно невыносима».

— С мятой?

— С мятой.

— И с теми миндальными пирожными, которые вы не едите, когда сердитесь?

Элианорэ остановилась.

— Финн.

— Да, Ваше Высочество?

— Я не сержусь.

— Разумеется.

— И пирожные я ем не поэтому.

— Конечно.

— И вообще, попросите не украшать мои покои омелой.

Финн впервые за разговор моргнул.

— Совсем?

— Совсем.

— Даже над камином?

— Особенно над камином.

— Над дверью?

— Финн.

— Понял. Омела изгнана.

Он снова поклонился, но, уходя, выглядел так, будто в ближайший час весь штат прислуги узнает: омела стала вопросом государственной безопасности.

Элианорэ вошла в свои покои.

Комнаты наследной принцессы занимали восточную часть жилого крыла. Здесь было тише, чем в парадных залах, теплее, чем в галереях, и гораздо опаснее для душевного равновесия, потому что именно здесь Элианорэ могла позволить себе быть не совсем камнем.

Покои состояли из приёмной, малой гостиной, спальни, гардеробной и кабинета с высоким окном на заснеженный сад. Везде царили серебро, белое дерево, голубой бархат и тонкие узоры морозных листьев. На полках стояли книги по истории, магии, дипломатии и поэзии; последние принцесса держала в дальнем шкафу, будто стихи могли испортить репутацию государственных трактатов. У камина спал белый лисёнок по имени Лютик — подарок северных охотниц. Формально он был фамильяром дворца. Фактически — пушистым тираном, который признавал только Элианорэ, Агату и кухарку, потому что одна давала ему тепло, вторая чесала за ухом, а третья нарушала правила кормления.

Лютик открыл один глаз, увидел хозяйку и снова заснул, решив, что её драматическое состояние не требует немедленного участия.

Элианорэ сняла корону и положила её на столик у окна.

Без венца она выглядела моложе. Не наследницей древнего трона, не будущей королевой, не ледяной гордостью Сильварейна, а двадцатилетней девушкой с усталыми плечами и слишком живым сердцем, которому никто не объяснил, что оно обязано соблюдать дворцовый этикет.

Она подошла к зеркалу.

Из глубины серебряной рамы на неё смотрела прекрасная незнакомка: бледная, безупречная, холодная. Рубиновые глаза, гладкие волосы, чуть напряжённые губы.

— Ваше Высочество, — сказала Элианорэ своему отражению, — вы ведёте себя достойно.

Отражение не поверило.

Элианорэ нахмурилась.

— Вы не улыбнулись.

Отражение напомнило ей, что почти улыбнулась.

— Почти не считается.

Лютик подал короткий звук, похожий на насмешливый вздох.

— И ты туда же?

Лисёнок накрыл нос хвостом.

Принцесса отвернулась от зеркала и прошла к окну. За стеклом сад лежал в снегу, как страница, на которой ещё никто не решился написать правду. Узкие дорожки тянулись между чёрными стволами деревьев, фонтаны спали под ледяными куполами, статуи нимф носили снежные шапки с видом оскорблённых философов. Вдалеке виднелась детская башня — круглая, белая, с голубой крышей. Когда-то там хранились игрушки, маленькие музыкальные шкатулки, первые учебные книги и, если верить няням, бесконечное количество детского визга.

Элианорэ помнила.

Помнила запах тёплого молока, мягкие руки Агаты, низкий голос Томаса, который чинил заводного оленя и позволял Бри подавать ему инструменты, хотя та подавала не те просто ради смеха. Помнила две маленькие кроватки рядом. Помнила, как Бри в пять лет украла со склада старый шутовской колпак, слишком большой для её головы, и вышла в нём во двор, спотыкаясь о собственную гордость.

Тогда была тоже зима.

Снег падал крупно, лениво, и вся детская площадка перед башней была похожа на пирог, посыпанный сахаром. Элианорэ, маленькая, тонкая, в белом пальто и меховой шапочке, стояла на ступенях с деревянным мечом. Она уже тогда держала спину прямо, потому что воспитательница сказала: «Принцессы не сутулятся». Бри же, в валенках, красном шарфе и украденном колпаке, объявила себя «великой занозой королевства».

— Что это значит? — спросила маленькая Элианорэ.

— Это значит, что я буду всегда рядом и буду мешать тебе скучать, — гордо ответила Бри.

Колпак съехал ей на глаза.

Элианорэ посмотрела на неё с величием пятилетней наследницы.

— Я не скучаю.

— Будешь.

— Не буду.

— Будешь, потому что ты всё время делаешь лицо, будто проглотила снег.

— А ты делаешь лицо, будто проглотила лягушку.

— Лягушки вкуснее снега.

— Ты отвратительная.

— А ты красивая, когда злишься.

Маленькая Элианорэ тогда впервые почувствовала странную горячую вспышку в груди. Не зная, что с ней делать, она ткнула Бри деревянным мечом в плечо.

— Я никогда не улыбнусь при тебе.

Бри подняла колпак, прищурила один глаз и улыбнулась так широко, что у неё на щеке появилась ямочка.

— А я вырасту и стану королевской занозой. Самой главной. Личной. С колокольчиками.

— Я запрещу.

— А я буду звенеть тише.

— Я всё равно услышу.

— Вот и славно.

Потом Бри поскользнулась, упала в сугроб, подняла ноги вверх и заявила, что это был поклон будущей королеве. Элианорэ не улыбнулась. Почти. Только отвернулась очень быстро, а Бри, торча в снегу, завизжала:

— Видела! Ты почти!

— Нет.

— Почти!

— Нет.

— Когда-нибудь ты лопнешь от смеха.

— Когда-нибудь ты лопнешь от самоуверенности.

— Тогда мы обе будем лопнувшие. Красота.

С тех пор война началась официально.

Она продолжалась пятнадцать лет.

Война без правил, но с традициями.

Бри подкладывала в учебники принцессы смешные записки. Элианорэ отвечала исправлениями красными чернилами, оценивая грамматику оскорблений. Бри создавала иллюзии летающих жаб на уроках этикета. Элианорэ наказывала её, заставляя читать вслух трактаты о приличиях. Бри читала их голосом трагической героини, вставляя паузы в местах, где приличия начинали звучать двусмысленно. Элианорэ говорила, что это ужасно. Бри спрашивала, почему тогда у неё краснеют уши. Элианорэ утверждала, что это от сквозняка. Сквозняк в Сильварейне стал самым подозрительным явлением природы.

В двенадцать лет Бри впервые поцеловала руку принцессы на спор. Не губами — театрально, через воздух, почти не касаясь кожи, но так преувеличенно, что вокруг захихикали все девочки из младшего двора. Элианорэ тогда заявила, что подобная фамильярность недостойна. Бри ответила, что готова тренироваться, пока не станет достойной. В четырнадцать Бри научилась создавать иллюзии роз и однажды осыпала ими весь балкон Элианорэ, подписав записку: «От тайной поклонницы, которая слишком красива, чтобы оставаться тайной». Элианорэ велела сжечь записку. Потом спрятала её в шкатулке.

В шестнадцать всё стало сложнее.

Бри выросла выше, голос её стал ниже, улыбка — опаснее, а шутки перестали быть только детскими. Элианорэ научилась отвечать так холодно, что придворные записывали её фразы в память как образцы эльфийской дипломатии. Восемнадцать принесли им официальные роли: Элианорэ стала полноправной наследной принцессой, Бри — придворной шутихой с правом говорить правду в лицо короне. Двадцать — ничего не упростили. Наоборот, придали каждой колкости вес, каждому взгляду — смысл, каждому случайному касанию — последствия.

За окном ветер поднял снег с карниза, и белая пыль закружилась в воздухе.

Элианорэ коснулась лбом холодного стекла.

Оно остудило кожу, но не мысли.

Мысли, к несчастью, были заняты Бри.

Её синими глазами. Её чёрными волосами. Её наглой улыбкой. Её манерой склоняться слишком близко. Её голосом, который мог превратить государственный совет в балаган, а сердце принцессы — в пойманную птицу. Её нелепой уверенностью, что мир создан для смеха, и ещё более нелепой способностью доказывать это всем вокруг.

Элианорэ закрыла глаза.

В тронном зале она выдержала.

Не улыбнулась.

Не дрогнула.

Не выдала себя.

Почти.

Но теперь, когда никто не видел, кроме спящего лиса и статуй за окном, она позволила себе выдохнуть.

Горячий след дыхания запотел на стекле.

— Чтоб тебя, омела раздери, Бригитта, — прошептала принцесса.

Лютик поднял голову.

Элианорэ повернулась к нему.

— Ни слова.

Лисёнок зевнул.

В дверь тихо постучали.

Принцесса мгновенно выпрямилась. Лицо снова стало спокойным. Плечи — королевскими. Сердце, предатель, продолжило биться как сумасшедшее, но, к счастью, не имело права голоса на официальных приёмах.

— Войдите.

На пороге появился Финн с подносом. За ним шла молодая служанка Роза, несущая чайник. Оба двигались с осторожностью людей, которые входят в покои к наследнице после появления Бри.

— Чай с мятой, Ваше Высочество, — сказал Финн. — Без корицы. Миндальные пирожные. И… омелу сняли.

— Уже?

— Да. Правда, один из младших слуг спросил, следует ли вынести её из дворца полностью.

— И что вы ответили?

— Что пока достаточно из ваших покоев. Но я велел держать лестницу наготове.

Элианорэ посмотрела на него.

Финн невозмутимо поставил поднос.

— На всякий случай.

Роза, краснея, расставила чашки. Она была совсем юной, с веснушками и каштановой косой, и явно умирала от желания что-нибудь сказать. Элианорэ знала это выражение. Оно было у всех, кто хотел спросить о Бри, но ценил работу, голову и возможность дожить до ужина.

— Говори, Роза, — сказала принцесса.

Девушка вздрогнула.

— Простите, Ваше Высочество?

— Ты хочешь что-то сказать.

— Нет, Ваше Высочество.

— Роза.

— Я только… — Служанка сглотнула. — Я только хотела сказать, что госпожа Бри велела передать, если вы спросите о ней… то она раскаивается.

Элианорэ подняла бровь.

— Правда?

— Нет, Ваше Высочество. Она велела передать: «Я раскаиваюсь ровно настолько, чтобы выглядеть очаровательно».

Финн закрыл глаза.

Роза смотрела в пол с видом приговорённой к ссылке.

Элианорэ молчала.

Потом взяла чашку.

— Передайте госпоже Бригитте, — сказала она ровным голосом, — что её очарование находится под следствием.

Роза подняла голову.

— Так и передать?

— Дословно.

— Да, Ваше Высочество.

— И добавьте, что если оно будет признано виновным, наказание окажется суровым.

Финн издал едва слышный звук. Возможно, это была попытка кашля. Возможно, сожаление о выбранной профессии.

Роза сияла так, будто ей только что доверили государственную тайну, которая непременно улучшит день половине дворца.

— Да, Ваше Высочество.

Когда слуги вышли, Элианорэ поняла, что совершила ошибку.

Не дипломатическую.

Хуже.

Она дала Бри материал.

Теперь к вечеру весь дворец узнает, что очарование придворной шутихи находится под следствием, а наказание может быть суровым. Бри, разумеется, явится с просьбой назначить суд, потребует принцессу в качестве единственного судьи, а себя — в качестве вещественного доказательства. Возможно, приведёт свидетелей. Возможно, заставит свидетелей петь.

Элианорэ поставила чашку.

— Я сама виновата, — сказала она.

Лютик согласно фыркнул.

День шёл дальше, как и положено дням в королевских дворцах: с видом важности, за которым пряталась суета. Внизу, на кухнях, человеческие повара спорили с эльфийскими кондитерами о том, сколько имбиря допустимо в рождественском печенье, прежде чем оно становится оружием. В западной башне дроуские ткачихи разворачивали тёмно-синие полотнища для бального зала, вышитые созвездиями. В оружейной стражники проверяли церемониальные клинки, хотя все знали, что главная опасность на праздниках исходит не от врагов, а от родственников, вина и Бри.

Сама Бри после полудня оказалась в нижнем дворе, где несколько пажей пытались украсить фонтан ледяными свечами. Фонтан изображал лунного оленя, и олень, как большинство старых дворцовых скульптур, выглядел так, будто терпел происходящее из уважения к монархии.

— Вы не так вешаете, — заявила Бри, появившись рядом с мальчишками.

Паж Натан, круглолицый человеческий юноша, уронил ленту.

— Госпожа Бри! Мы всё делаем по указанию мастера церемоний.

— Вот именно. Поэтому получается уныло. Мастер церемоний может испортить даже погребение, а уж праздник тем более.

— Но он сказал: симметрия — душа красоты.

— Симметрия — это когда скука смотрит в зеркало и радуется, что у неё есть близнец. Дайте сюда.

Она взмахнула пальцами.

Магия иллюзий у Бри не была громкой, как боевые заклинания, и не сияла ослепительно, как дворцовые чары архимагов. Она появлялась тонко: в воздухе пробегала синяя искра, дрожал край света, и вдруг обычная вещь становилась чем-то невозможным. Сейчас над фонтаном вспорхнула стая маленьких серебряных птиц. Они были сотканы из инея и лунного блеска, прозрачные, как дыхание на морозе. Птицы подхватили ленты, переплели их вокруг рогов каменного оленя, а потом одна из них села ему на нос и надела на него крошечный шутовской колпак.

Пажи захохотали.

— Тише, — сказала Бри. — Если мастер церемоний увидит, он умрёт от красоты. Или от меня. Трудно будет установить причину.

— А Её Высочество? — спросил Натан. — Она рассердится?

Бри посмотрела на окна восточного крыла.

— Её Высочество сердится так великолепно, что это почти форма искусства.

— Вы совсем её не боитесь?

Бри задумалась.

Снежная птица на носу оленя растаяла.

— Боюсь, — сказала она неожиданно.

Пажи притихли.

Бри усмехнулась и тут же вернула себе прежний блеск.

— Боюсь, что однажды она научится смеяться над моими шутками, и мне придётся искать смысл жизни заново.

Пажи снова засмеялись, довольные, что мир вернулся в привычное положение: Бри дерзит, королевство стоит, снег падает.

Но когда они отвернулись к фонтану, шутиха ещё миг смотрела на восточные окна.

Там, за стеклом, где-то среди серебра и голубого бархата, была Элианорэ.

Ледяная принцесса.

Девочка из соседней колыбели.

Будущая королева, которая умела одним взглядом заставить послов забывать собственные титулы, но прятала старые записки в шкатулке, если думала, что никто не знает.

Бри знала.

Бри знала слишком многое.

И именно поэтому продолжала шутить.

Потому что если перестать, придётся сказать правду.

А правда была гораздо опаснее любого непристойного намёка.

К вечеру дворец стал золотым.

Не от солнца — оно давно опустилось за горы, оставив на небе бледную полосу. Золотым его сделали свечи, лампы, зачарованные шары под потолками и огни в каминах. По коридорам тянулся запах хвои, мёда, воска и жареных каштанов. Где-то репетировал хор; голоса взлетали под своды, чистые, как морозный воздух. В музыкальной галерее лютни спорили со скрипками. Внизу, у кухни, кто-то смеялся так громко, что старший повар пригрозил заменить всем ужин на варёную репу, но сам смеялся вместе с ними.

Элианорэ провела остаток дня за бумагами.

Она подписала распоряжение о ремонте северного моста, одобрила закупку шерстяных одеял для гарнизонов, внесла правки в дипломатическое письмо дроускому дому Ваэл и отклонила предложение мастера церемоний разместить в бальном зале ледяную скульптуру «Аллегория умеренности», потому что уже по эскизу было понятно: умеренность выглядела крайне неоднозначно.

Мысли о Бри не помогали государственному управлению.

Они просачивались между строк, как тепло под дверь.

«Ваше очарование находится под следствием».

Элианорэ снова и снова вспоминала собственные слова и жалела о них всё сильнее.

В конце концов она отложила перо, встала и подошла к книжному шкафу. Между трактатом «О долге венценосцев в эпоху межрасового согласия» и сборником эльфийских зимних гимнов стояла маленькая шкатулка из белого дерева. Элианорэ не открывала её часто. Только в дни, когда Бри становилась особенно невыносимой.

То есть довольно часто.

Внутри лежали вещи, которым наследная принцесса не имела разумного объяснения.

Старая записка с иллюзией розы, которая до сих пор иногда пахла весной.

Крошечный чёрно-белый лоскут от первого настоящего костюма Бри.

Сломанный бубенчик, найденный после праздника Зимнего Солнцеворота.

Листок с карикатурой на советника Тальвиса, где тот был изображён в виде очень длинного свитка с ногами.

И засушенный лепесток белой лилии, которую Бри однажды вытащила из-за уха Элианорэ во время приёма. Принцесса тогда назвала фокус детским. Потом сохранила лепесток.

Она быстро закрыла шкатулку.

— Глупость, — сказала она.

Из-за двери послышался шум.

Не стук. Не шаги. А осторожное, преступно весёлое звяканье.

Элианорэ застыла.

Колокольчики.

Сначала один.

Потом второй.

Потом тишина.

Принцесса медленно повернулась к двери.

— Если вы там, Бригитта, — произнесла она, — знайте: я вооружена государственными документами и готова применить их без жалости.

Снаружи раздался шёпот:

— Ваше Высочество, я пришла не одна.

Элианорэ нахмурилась.

— С кем?

— С доказательствами по делу моего очарования.

Принцесса закрыла глаза.

— Нет.

— Но следствие должно быть справедливым.

— Оно заочное.

— Это нарушает мои права как подозреваемой.

— Ваши права кончились у слов «судя по длине».

— Тогда я прошу помилования.

— Отклонено.

— Хотя бы очной ставки?

— С кем?

— С вами, разумеется. Вы единственный пострадавший свидетель.

Элианорэ подошла к двери, но не открыла.

— Бри.

— Да?

— Уходите.

Пауза.

— Вы сказали это недостаточно убедительно.

— Уходите немедленно.

— Уже лучше. Но в голосе всё ещё есть место для сомнений.

— Там нет сомнений.

— Там есть я.

Элианорэ положила ладонь на ручку.

Это было ошибкой.

Она знала, что это ошибка.

Но дверь всё равно открылась.

Бри стояла в коридоре, прислонившись плечом к стене. В руках она держала маленькие весы из серебра, очевидно украденные из кабинета казначея или созданные иллюзией, что было почти одно и то же с точки зрения порядка. На одной чаше весов лежал её бубенчик. На другой — красная ягода «омелы».

— Видите, — сказала Бри серьёзно. — Очарование перевешивает.

Элианорэ посмотрела на весы.

Потом на Бри.

— Это ягода рябины.

— Омела отказалась участвовать в судебном процессе.

— Вы невозможны.

— Но явилась.

— Это не преимущество.

— Для кого как.

Бри была без верхнего плаща, только в своём чёрно-белом камзоле. На тёмных волосах таяли снежинки; видимо, она успела побывать во дворе. Щёки у неё чуть порозовели от мороза, а синие глаза сияли так, будто она принесла с собой весь вечерний небосклон.

Элианорэ вдруг стало трудно сердиться.

Это разозлило её ещё больше.

— Мои покои не место для ваших представлений.

— Я не вошла.

— Вы стоите на пороге.

— Порог — это дипломатическая зона. Ни там, ни здесь. Очень удобно для людей с сомнительной репутацией.

— У вас не сомнительная репутация, Бри. У вас репутация, в которой уже никто не сомневается.

— Прекрасно. Стабильность — основа государства.

Элианорэ скрестила руки.

— Что вам нужно?

Бри чуть наклонила голову. Колокольчики качнулись. Снег на её волосах блеснул.

— Узнать, суровым ли будет наказание.

— За что именно? За утреннее нарушение порядка, оскорбление совета, неприличные намёки, незаконное использование иллюзорных весов или за попытку проникнуть в мои покои под видом юридического разбирательства?

— Вы так красиво перечисляете мои достоинства, что я почти смущена.

— Почти?

— Я тренируюсь. Смущение мне не идёт.

— Вам многое не идёт.

— Например?

Элианорэ посмотрела на неё. На чёрные волосы, на синие глаза, на тонкую серебряную вышивку по камзолу, на бубенчики, на улыбку.

Сказать: «тишина» было бы слишком честно.

— Скромность, — ответила она.

— О, скромность мне идёт, просто я берегу её для особых случаев.

— Надеюсь, я до них не доживу.

— Ваше Высочество, если вы будете так говорить, я решу, что вы боитесь моей скромности больше, чем моих шуток.

— Я боюсь только за здравый смысл королевства, когда вы рядом.

— Значит, вы обо мне думаете.

Элианорэ замолчала.

Бри улыбнулась.

Тише.

Мягче.

Почти без насмешки.

— Спокойной ночи, Элиа.

Имя прозвучало не как дерзость. Не как вызов. Как то, чем оно было когда-то в детской башне, до титулов, приёмов, венцов и тронных залов. Просто имя девочки из соседней колыбели.

Принцесса не сразу нашла голос.

— Спокойной ночи, Бри.

Бри отступила на шаг.

— Я сохранила это как смягчающее обстоятельство.

— Что именно?

— Вы снова назвали меня Бри. Значит, казнь откладывается.

— Не обольщайтесь.

— Уже поздно, помните?

Она сделала поклон — на этот раз удивительно красивый, почти настоящий. Потом развернулась, и колокольчики увели её по коридору, оставив после себя лёгкий запах снега, хвои и чего-то нестерпимо живого.

Элианорэ закрыла дверь.

Медленно.

Очень осторожно.

Будто за ней могла остаться не Бри, а пожар, и любой резкий жест раздует его вновь.

Потом принцесса прислонилась спиной к двери и закрыла глаза.

Сердце билось.

Раз, два, три.

Слишком быстро.

Слишком громко.

Слишком не по-королевски.

Она прижала ладонь к груди, там, где под тканью платья не было ни короны, ни титула, ни древней крови — только глупое, упрямое сердце двадцатилетней девушки, которое уже много лет совершало одну и ту же ошибку.

Ошибку с чёрными волосами, синими глазами и бубенчиками.

— Чтоб тебя, омела раздери, Бригитта, — повторила Элианорэ шёпотом.

На этот раз в голосе было не только раздражение.

И это пугало сильнее всех шуток.