И шут с ней!

Если бы кто-нибудь спросил у принцессы Элианорэ Лиэстель, когда именно началась катастрофа, она ответила бы, что катастрофа родилась двадцать лет назад под именем Бригитта Вэр, получила чёрные волосы от отца, синие глаза от матери, совесть от неизвестного лица, а чувство меры, очевидно, оставила в колыбели и с тех пор ни разу за ним не вернулась.

Но если бы вопрос поставили точнее — когда катастрофа перестала быть привычной и стала личной, — Элианорэ, пожалуй, сказала бы: вечером после объявления Рождественского бала, когда в серебряном коридоре Лунного дворца она по собственной воле согласилась на пари.

Семь дней не смеяться.

Семь дней выдерживать Бри.

Семь дней не позволить ни одной её шутке, ни одному взгляду, ни одному наклону головы, ни одному «Ваше Колючество» разрушить ту ледяную стену, которую Элианорэ возводила всю сознательную жизнь с усердием архитектора, не доверяющего ни людям, ни эльфам, ни собственному сердцу.

На первый взгляд задача казалась выполнимой. Принцесса Сильварейна умела сохранять лицо перед послами, советниками, рассерженными торговыми гильдиями, спорящими аристократами, младшими близнецами, однажды выкрасившими королевского оленя в праздничные полосы, и даже перед советником Тальвисом, когда тот произносил слово «регламент» так, будто собирался жениться на нём и обзавестись множеством маленьких приложений.

Но Бри не была ни советником, ни послом, ни близнецом, хотя по количеству бедствий могла считаться всеми троими сразу.

Бри была Бри.

А это делало любое пари с ней мероприятием, требующим не выдержки, а вмешательства богов, предков и, возможно, крепких напитков, которые Элианорэ принципиально не пила до полудня.

Утром первого дня после заключения пари дворец проснулся под звук колоколов. Не тревожных — праздничных. Серебряные чаши на башнях Лунного дворца звонили от ветра и от магии, созывая горожан к подготовке последней рождественской недели. Снег падал мягко, почти торжественно. Он ложился на карнизы, на статуи, на крылья каменных грифонов и на головы слуг, спешивших через внутренний двор с корзинами лент. Из кухонь тянулся запах имбиря, жареных орехов и густого ягодного сиропа. В прачечных кипела вода, в оружейной чистили церемониальные клинки, в швейных покоях дюжина мастериц спорила о том, какой оттенок голубого приличествует наследнице: «ледяной рассвет», «зимняя звезда» или «сдержанная угроза».

Элианорэ выбрала бы третий.

С утра она велела подать себе чай с мятой и села в своём кабинете, решив посвятить час переписке с северными наместниками. Это было разумно, полезно и почти достаточно скучно, чтобы вернуть душевное равновесие. За окном белел сад. На ветках серебряных елей сидели зачарованные синицы и пели уже не трактирную мелодию, а что-то похожее на военный марш в исполнении птиц, которые никогда не видели войны, зато были глубоко недовольны погодой.

Принцесса взяла перо.

Открыла первый доклад.

И обнаружила между страницами маленький сложенный листок.

Она замерла.

На листке было написано:

«День первый. Состояние ледника: самоуверенное. Предполагаемая трещина: к ужину. С уважением, Ваш будущий победитель».

Элианорэ медленно закрыла глаза.

— Финн.

Камердинер, расставлявший книги у шкафа, тут же обернулся.

— Да, Ваше Высочество?

— Кто входил в кабинет до моего пробуждения?

Финн задумался с лицом человека, перебирающего в уме список подозреваемых, в котором один пункт светится бубенчиками.

— Горничная Роза с цветами, паж Натан с докладом о конюшнях, младшая помощница библиотекаря с возвращённой книгой и… белая кошка леди Мирены.

— У леди Мирены нет белой кошки.

— Я тоже счёл это странным, Ваше Высочество.

Элианорэ посмотрела на записку.

— Где кошка?

— Исчезла в коридоре, оставив после себя запах снега и чернил.

— Бри.

— Вероятность высока.

— Прикажите усилить охрану моего кабинета.

— От кошек?

— От всего, что может мяукать, звенеть, писать записки или утверждать, что оно пришло «по государственным делам».

— Будет исполнено.

Финн забрал поднос с чашкой, но у самой двери всё же не удержался:

— Ваше Высочество.

— Что?

— Если это утешит, записка была аккуратно сложена. Значит, госпожа Бри уважает вашу канцелярию.

— Финн.

— Уже ухожу.

Когда дверь закрылась, Элианорэ ещё раз посмотрела на листок. Потом, с выражением эльфа, который уничтожает важное доказательство, положила его в камин.

Огонь лизнул бумагу.

Чернила вспыхнули серебряной искрой.

В воздухе на миг возникло крошечное изображение Бри, подмигнуло и показало язык.

Элианорэ не рассмеялась.

Она взяла чашку и отпила чай.

Рука у неё почти не дрогнула.

Почти.

Первый открытый удар Бри нанесла в оружейной.

Оружейная Лунного дворца была местом величественным и немного нелепым, как всякий зал, где слишком много поколений пыталось выглядеть героически после смерти. Длинные стены украшали мечи, копья, луки, старинные щиты, шлемы с крыльями, доспехи королей, генералов и одного совершенно загадочного графа, о котором летописи сообщали только то, что он «пал славно», но не уточняли, с чего именно. Под потолком висели знамёна старых побед, а между колоннами стояли манекены в парадных латах, отполированных до такого блеска, что в них можно было рассматривать свои сомнения.

Элианорэ пришла туда после полудня, чтобы проверить готовность церемониальной стражи к Рождественскому балу. Равенна, капитан дворцовой стражи, уже ждала её у входа: высокая, темнокожая дроу с белой косой, чёрной бронёй и лицом, которое могло заставить даже болтливого герольда вспомнить об умеренности. Рядом стояли несколько десятков стражников, два оружейника и советник Тальвис, которого неизвестно зачем пригласили, но который успел принести свиток.

— Ваше Высочество, — поклонилась Равенна, — церемониальная смена готова к проверке.

— Благодарю, капитан.

Элианорэ успела пройти вдоль ряда доспехов всего три шага, когда из ближайшего рыцарского шлема донёсся звон.

Равенна положила руку на рукоять меча.

Шлем медленно повернулся.

Забрало поднялось.

Внутри оказалась Бри.

То есть не вся. Только лицо, сияющие синие глаза и несколько чёрных прядей, выбившихся из-под слишком большого стального шлема. Сам шлем принадлежал какому-то древнему герою с внушительной челюстью и, судя по размеру, головой, в которой мог бы поместиться Совет в полном составе.

— Миледи, — произнесла Бри низким голосом, явно изображая рыцаря, — я явился сразиться за вашу благосклонность.

Равенна закрыла глаза.

Тальвис побледнел.

Элианорэ остановилась.

— Госпожа Бригитта, — сказала она, — почему вы в шлеме моего прадеда?

— Потому что в нём великолепная акустика.

— Снимите.

— Я бы с радостью, Ваше Высочество, но честь рыцаря велит мне сначала вызвать соперников на турнир.

— Каких соперников?

— Всех, кто осмелится претендовать на ваш первый танец, ваш добрый взгляд или хотя бы на право подать вам плащ, не уронив при этом собственное достоинство.

Она попыталась выпрямиться, но шлем качнулся. Из-за манекена показалась остальная Бри — в чёрно-белом костюме, с коротким плащом через плечо и деревянным тренировочным копьём в руке. На конце копья был привязан белый платок, вышитый крошечной короной.

— Ваше Высочество, — продолжала она, — примите ли вы мой скромный подвиг, если я одолею всех претендентов своим копьём?

Советник Тальвис издал звук, похожий на гибель надежды.

Элианорэ посмотрела на копьё.

Потом на Бри.

— Милорд, — сказала она ровно, — ваше копьё, кажется, затупилось от частого использования.

Оружейная замерла.

Даже старинные щиты, казалось, стали внимательнее.

Бри несколько мгновений молчала.

Потом медленно прижала руку к груди.

— Ваше Высочество, — прошептала она, — вы только что нанесли мне удар, от которого я, возможно, не оправлюсь до ужина.

— Прекрасно. До ужина дворец отдохнёт.

— Капитан Равенна, вы слышали? Она добивает раненого.

— Я слышала, — сказала Равенна. — И одобряю.

Стражники старались смотреть в стену. Один оружейник спрятался за щитом. Тальвис, кажется, впервые в жизни пожалел, что у него есть уши.

Бри сняла шлем. Волосы рассыпались по плечам, тёмные, живые, чуть влажные от духоты. Она тряхнула головой, и серебряные бубенчики на её колпаке, висящем у пояса, тихо звякнули.

— Считается ли это смехом? — спросила она.

— Что именно?

— Ваше внутреннее удовольствие от моей гибели.

— Нет.

— Жаль. Я почти почувствовала, как ледник плачет от восторга.

— Это сквозняк.

— Сквозняки в этом дворце подозрительно часто краснеют у вас на ушах.

Элианорэ повернулась к Равенне.

— Капитан, продолжайте проверку.

— Да, Ваше Высочество.

Бри отступила в сторону, но проходя мимо принцессы, склонилась к ней чуть ближе, чем требовалось.

— Один день прошёл, — шепнула она. — Вы держитесь достойно. Почти обидно.

— Не расстраивайтесь. У вас впереди ещё шесть дней, чтобы потерпеть поражение.

— Или чтобы заработать поцелуй.

Элианорэ даже не повернула головы.

Но кончики её ушей, проклятые предатели крови Лиэстель, стали розовее.

Бри заметила.

Конечно.

Второй день был садовым.

Зимний сад Сильварейна не засыпал полностью. Он просто менял обличье: цветущие аллеи становились белыми тоннелями, фонтаны — ледяными чашами, статуи — задумчивыми стражами, а пруды покрывались прозрачным синим льдом, под которым всё ещё медленно плавали светящиеся рыбы. Ветви серебряных яблонь звенели на ветру, потому что на них росли не плоды, а маленькие хрустальные колокольчики. В центре сада стояла ротонда, увитая омелой, зимним плющом и белыми розами, которые раскрывались от лунного света, но днём спали, плотно свернув лепестки.

Элианорэ вышла туда с королевой Селестиной и двумя придворными дамами, чтобы обсудить рассадку гостей на балу. В теории свежий воздух должен был помочь принцессе сосредоточиться. На практике свежий воздух нёс запах снега, хвои и ожидания чего-то глупого, потому что Бри где-то молчала уже слишком долго.

— Дом Ваэл следует посадить ближе к южным послам, — говорила королева, глядя на список. — У них общие торговые интересы.

— И общий талант изображать вежливость, когда хочется спорить, — заметила леди Мирена.

Сэриэнна Ваэл, шедшая рядом, чуть улыбнулась.

— Это основа дипломатии.

Элианорэ кивнула.

— Герцога Эдрика из Эльмара посадить рядом с советником Тальвисом.

Леди Мирена подняла брови.

— Ваше Высочество, это жестоко.

— Почему?

— Герцог Эдрик любит говорить о себе.

— Советник Тальвис любит говорить обо всём остальном. Пусть уничтожат друг друга.

Королева Селестина мягко рассмеялась.

— Дочь моя, иногда я горжусь тобой больше, чем приличествует матери.

Элианорэ хотела ответить, но в этот момент из кустов за ротондой донёсся звук лютни.

Одна струна.

Потом вторая.

Потом мелодия — нарочито трагическая, полная страдания, вздохов и такого количества украшений, что любой честный музыкант предпочёл бы упасть в сугроб.

— О нет, — сказала Элианорэ.

Из-за заснеженного куста появилась Бри.

Она сидела на низкой ветке серебряной яблони, одна нога болталась в воздухе, в руках была лютня, на голове — колпак. За её спиной по веткам взбирались три иллюзорные белки в миниатюрных плащах менестрелей. Одна держала крошечный барабан, вторая — флейту, третья выглядела так, будто глубоко сожалела о выбранной профессии.

— О, луна, засвидетельствуй муки! — запела Бри с выражением героини, которую бросили у алтаря, но она успела украсть серебро. — Принцесса отвергла графов, герцогов, князей, потому что сердце её тайно склоняется к…

— Бри, — сказала Элианорэ.

— …одной нахалке в колпаке, — закончила та торжественно, беря аккорд. — Которая скромна, прекрасна и крайне удобна для танцев из-за превосходного чувства ритма.

Леди Мирена закрыла лицо веером.

Королева Селестина с неподобающим монархине интересом посмотрела на дочь.

Сэриэнна Ваэл отвернулась к пруду, но плечи её дрогнули.

— Слезьте с дерева, — велела Элианорэ.

— С радостью, если Ваше Высочество примет посвящение.

— Я приму вашу лютню как улику.

— Тогда позвольте хотя бы закончить балладу. Там дальше очень красивый припев.

— Подозреваю, он непристойный.

— Не полностью. Только эмоционально.

— Передайте ноты в архив курьёзов, — сказала Элианорэ ледяным тоном. — Пусть будущие поколения изучают падение вкуса на конкретном примере.

Бри ахнула.

— Вы раните искусство.

— Искусство переживёт. Ваше исполнение — нет.

— Ваше Высочество, я старалась.

— Это и пугает.

Иллюзорные белки начали аплодировать. Одна уронила барабан на снег, и тот исчез искрой.

Бри спрыгнула с ветки, приземлилась легко и поклонилась королеве.

— Ваше Величество, прошу прощения за вторжение в садовые дела. Я не могла позволить, чтобы рассадка гостей прошла без музыкального сопровождения.

— Разумеется, — сказала Селестина. — Всякий список мест за столом нуждается в балладе о тайной страсти.

Элианорэ посмотрела на мать.

— Матушка.

— Что? Я лишь поддерживаю искусство.

— Предательство принято к сведению.

Бри подошла ближе к принцессе, держа лютню за гриф.

— Ну что? — шепнула она. — Даже не улыбнулись?

— Я была слишком занята скорбью по музыке.

— Сколько жестокости в столь прекрасном сосуде.

— Идите мучить белок.

— Они уже требуют гонорар.

— Заплатите им своим репертуаром.

— Вы хотите, чтобы они страдали?

Элианорэ повернулась и пошла дальше по аллее.

Бри осталась стоять на снегу с лютней, глядя ей вслед. Улыбка у неё была весёлая, но взгляд — слишком внимательный. Королева Селестина заметила это и, проходя мимо, тихо сказала:

— Осторожнее, Бригитта.

— С ветками?

— С сердцами.

Бри склонила голову.

— Ваше Величество, я шут. Я умею жонглировать.

— Сердца не любят, когда их роняют.

Бри посмотрела на серебристую фигуру Элианорэ среди белых деревьев.

— Знаю, — сказала она тихо.

Третий день вошёл в историю дворца как День Купальной Губки.

В больших королевских купальнях вода никогда не остывала. Под мраморными бассейнами текли горячие ключи, а маги когда-то вплели в камень чары чистоты, тепла и лёгкого аромата зимних трав. В купальнях было просторно, светло и облачно: пар поднимался над водой, пряча колонны, чаши с маслами, белые статуи нимф и голубое пламя в настенных светильниках. С потолка свисали хрустальные капли, на которых собирался пар, и, когда становились слишком тяжёлыми, падали обратно в бассейн маленькими звонкими дождями.

Элианорэ пришла туда вечером после долгого дня приёмов. Придворные дамы, служанки, даже Финн — все были отпущены. Принцесса хотела тишины.

Тишина длилась ровно семь минут.

Потом из-за одной из колонн донеслось:

— Ваше Высочество, как вы относитесь к государственной экономии воды?

Элианорэ медленно открыла глаза.

Она сидела в глубоком бассейне, вода закрывала её до плеч, серебряные волосы были подняты и закреплены шпильками, пар скрывал всё лишнее с достоинством старой гувернантки. На краю бассейна лежали полотенца, мыло, губки и её терпение, которое только что утонуло.

— Бри.

Из-за колонны показалась шутиха.

К счастью для всех законов приличия, она была хотя бы не совсем без одежды. К несчастью для Элианорэ, это «хотя бы» держалось исключительно на коротком банном халате, явно украденном у служителей купален и подпоясанном шнуром с бубенцами.

Халат был белый, пушистый, мягкий и совершенно не предназначенный для того, чтобы в нём совершали государственные преступления против выдержки наследной принцессы. Он открывал длинные ноги Бри почти до неприличия, оставлял на виду острые ключицы, едва держался на одном упрямом узле и вообще выглядел так, будто в любой момент мог перейти на сторону хаоса.

В руках Бри держала тазик с ароматическими травами, а на лице носила выражение добросовестной банной помощницы, если бы добросовестных банных помощниц когда-нибудь обучали соблазнительно склоняться у мраморных колонн и доводить принцесс до мыслей, за которые полагалось не менее трёх часов молитв о самообладании.

— Я принесла мяту, лаванду и предложение, которое может сократить расходы дворца.

— Покиньте купальни.

— Не дослушав финансовую часть?

— Особенно не дослушав её.

— А если я скажу, что совместное мытьё укрепляет доверие между будущей королевой и её подданными?

Элианорэ взяла губку.

— Я скажу, что некоторые подданные злоупотребляют доступом к горячей воде.

— Горячая вода раскрывает правду.

— Тогда вам она противопоказана.

— Напротив. Я вся правда. Просто в красивой упаковке.

Губка полетела.

Бри успела уклониться, но только частично. Мокрый снаряд попал ей в плечо, отскочил и шлёпнулся на пол.

— Ах! — Бри схватилась за сердце. — Нападение на придворную артистку при исполнении травяных обязанностей!

— Это было предупреждение.

— Такое мягкое? Ваше Высочество, если вы хотите меня наказать, придётся вложить больше чувства.

— Не искушайте.

— Я живу именно ради этого.

Элианорэ поднялась чуть выше в воде, и пар немедленно сомкнулся вокруг неё плотнее, словно сам дворец решил помочь наследнице сохранить достоинство.

— Экономия мне дороже, шут, когда она касается не тебя.

Бри замерла.

На мгновение дерзость на её лице дрогнула. Потом улыбка вернулась, но глаза стали темнее.

— Значит, есть виды экономии, в которых я слишком… затратна?

— Вы чрезвычайно затратны для моего терпения.

— А для вашего сердца?

В купальне стало тихо.

Капля с потолка упала в воду.

Элианорэ посмотрела на Бри так, что любая разумная шутиха немедленно извинилась бы, отступила и прожила бы остаток вечера в безопасном крыле дворца.

Бри не была разумной.

— Вон, — сказала принцесса.

— Сама уйду.

— Немедленно.

— Но оставлю мяту. Она успокаивает.

— Мне сейчас больше помог бы меч.

Бри поставила тазик у колонны и сделала глубокий поклон.

— Тогда до завтра, Ваше Водяное Колючество.

Следующая губка летела точнее.

Бри исчезла за дверью, смеясь так тихо, что смех этот больше походил на сбившееся дыхание. Элианорэ осталась одна, с паром, мятой и сердцем, которое стучало так, будто тоже хотело выбежать за шутихой и устроить ей допрос.

Она не засмеялась.

Она была почти уверена.

Разве что когда дверь закрылась, губы сами собой дрогнули, но это было не смехом, а судорогой возмущения. Вероятно. Почти наверняка.

К утру четвёртого дня весь дворец уже знал о пари.

Никто не знал, откуда.

То есть все знали, откуда, но доказать было невозможно.

Слуги шептались у лестниц. Придворные дамы делали ставки златыми. Пажи спорили, на какой день принцесса сорвётся. Дроуские гвардейцы сохраняли воинскую строгость, но Равенна обнаружила в караульной книге запись: «Ставка капитана — пятый день, если Бри не погибнет раньше». Равенна зачеркнула запись, написала рядом: «Капитан не участвует в азартных играх», потом немного подумала и добавила: «Но пятый день вероятен».

Леди Мирена организовала «кружок наблюдения за эмоциональным состоянием наследницы», утверждая, что это всего лишь литературный интерес. Советник Тальвис подал прошение о запрете неофициальных пари при дворе, но его свиток таинственным образом превратился в цепочку бумажных снежинок с надписью «скука просит защиты». Томас Вэр заявил, что не знает, как это произошло, хотя на его столе нашли маленькие ножницы, клей и три недоеденных печенья. Агата сказала только:

— Доиграются.

Но почему-то улыбнулась, когда думала, что никто не видит.

Пятый день принёс гостей.

Дорога к Лунному дворцу с утра была заполнена санями, каретами, верховыми оленями, дроускими снежными ящерами и даже одним южным экипажем на колёсах, который упорно застревал в сугробах и каждый раз вызывал у местных жителей сочувственный, но весёлый гул. В город въезжали посольства, купцы, дворяне, музыканты, мастера масок, танцмейстеры и дальние родственники, чьи имена даже король Ардан вспоминал с выражением эльфа, перебирающего старый сундук.

Астерин сиял.

На мостах висели гирлянды огней. В лавках продавали праздничные маски: серебряные лисицы, белые совы, чёрные коты, лунные олени, маленькие драконы и шутовские лица с такими хитрыми улыбками, что Агата, проходя мимо, сказала: «Это на Бри похоже», а Томас ответил: «Недостаточно виновато». В домах пекли пироги, на площадях ставили ёлки, дети лепили снежные троны и спорили, кто будет королевой, а кто обязан изображать советника Тальвиса, чтобы все могли бросать в него снежки по очереди.

Люди, эльфы и дроу готовились к празднику вместе. У дроуских шатров продавали ночные сладости из мёда и тёмного мака; людские кузнецы ковали маленькие серебряные подковы на счастье; эльфийские певцы учили детей зимним гимнам, но дети всё равно вставляли в припев имя Бри, потому что так становилось веселее.

Во дворце же царил тот род беспорядка, который придворные называли подготовкой.

В Большой галерее расставляли статуи ледяных лилий. В бальном зале маги проверяли звёздный потолок, чтобы во время праздника над гостями сияли настоящие созвездия Сильварейна. В гардеробных спорили о масках. В кухнях Мартен уже третий раз угрожал уйти в монастырь, где, по его словам, «по крайней мере, капуста знает своё место». В детской башне близнецы Айрин и Астрид, официально занятые уроком истории, рисовали план «операции: заставить Бри выиграть пари», пока наставник объяснял падение древней крепости. План включал перья, две пружины, фальшивого голубя и фразу: «Если принцесса не смеётся, значит, надо щекотать государство».

Элианорэ план конфисковала.

Бри сказала, что в нём были слабые места, но дух верный.

А вечером прибыл герцог Эдрик.

Его приезд был устроен так, будто сам Эдрик заранее договорился с погодой, музыкой и солнцем, чтобы выглядеть эффектнее. Сани герцога въехали во двор под фиолетовым закатным небом, когда снег падал крупными мягкими хлопьями, а факелы уже зажгли у ворот. Четыре белых оленя тянули экипаж, покрытый гербом Эльмара: золотой сокол на синем поле. За санями ехала свита в лазурных плащах, с меховыми воротниками и лицами людей, привыкших, что их хозяин входит в помещение раньше собственной скромности.

Эдрик вышел из саней красиво.

Слишком красиво.

Высокий, широкоплечий, светловолосый, с безупречной улыбкой, которую наверняка полировали вместе с сапогами, он был из тех мужчин, о которых придворные дамы говорили: «Как статуя», а более честные служанки добавляли: «Да, и примерно с таким же количеством самоанализа». Его зелёные глаза блестели уверенностью. Плащ спадал с плеч художественной волной. Поклон был глубоким ровно настолько, чтобы показать уважение и линию шеи.

Элианорэ встретила его в Белой галерее вместе с королём, королевой и несколькими придворными.

— Ваше Высочество, — сказал Эдрик, взяв её руку. — Зимние дороги суровы, но мысль о встрече с вами согревала путь сильнее любого меха.

Он поцеловал воздух над её пальцами.

Элианорэ улыбнулась той официальной улыбкой, которую Финн называл «дипломатическим инеем».

— Надеюсь, дорога не утомила вас, герцог.

— Утомление исчезает при виде красоты.

— В таком случае наш дворец должен восстановить ваши силы.

— Дворец прекрасен, — сказал Эдрик, не отрывая взгляда от принцессы. — Но он всего лишь рама для драгоценности.

Где-то за колонной тихо звякнул бубенчик.

Элианорэ закрыла глаза на одно мгновение.

Бри появилась из-за белой статуи так, будто всё это время была частью композиции под названием «Предстоящая неприятность». На ней был чёрно-белый камзол, волосы распущены, колпак на голове, а в руках — серебряный поднос с бокалами горячего пряного вина, который она явно отняла у слуги ради стратегического вторжения.

— Ваша Светлость, — сказала она радостно, — у вас такое лицо, будто вы проглотили собственную родословную: длинное и несварение вызывает.

Белая галерея замерла.

Король Ардан кашлянул.

Королева Селестина посмотрела в сторону окна с лицом женщины, которая не собирается вмешиваться в искусство.

Эдрик медленно повернулся к Бри.

— Простите?

— Не стоит, — сказала Бри. — Я великодушна.

— Это ваша придворная… артистка? — спросил герцог у Элианорэ.

— Моя придворная шутиха, — сказала принцесса. — Госпожа Бригитта Вэр. Ей позволено говорить многое.

— Я заметил.

— Не всё, — добавила Элианорэ, глядя на Бри.

— Почти всё, — поправила та. — Разница тонкая, как талия у лживого комплимента.

Эдрик улыбнулся. Слишком ровно.

— В таком случае я польщён вниманием.

— Держитесь, Ваша Светлость, — сказала Бри. — Внимание при дворе Сильварейна иногда оставляет синяки на самодовольстве.

— Бри, — произнесла Элианорэ.

Голос был официальным.

Холодным.

Слишком холодным.

Бри услышала это. Её улыбка не исчезла, но стала острее.

— Как прикажете, Ваше Высочество.

Она поклонилась, отступила и подала Эдрику бокал.

— Пряное вино. Осторожно, оно горячее. Но, судя по вашим комплиментам, вы уже привыкли к перегреву.

Эдрик принял бокал.

— Благодарю.

— Всегда рада помочь гостям обжечься в приличной обстановке.

Элианорэ едва заметно сжала пальцы.

Позже, когда герцога проводили в гостевые покои, а придворные разошлись обсуждать его плащ, улыбку, плечи и вероятность политического союза, принцесса нашла Бри в боковой галерее. Та стояла у окна, глядя на двор, где слуги разгружали сундуки Эдрика. На тёмных волосах Бри блестели снежинки, хотя она вроде бы не выходила наружу. Возможно, снежинки сами тянулись к ней из любви к хаосу.

— Вы перешли границу, — сказала Элианорэ.

Бри не повернулась.

— Какую из множества?

— Герцог Эдрик — наш гость.

— Самодовольство тоже часто приходит незваным, но мы же не ставим ему кресло у камина.

— Вы оскорбили его при дворе.

— Я слегка помяла его портрет.

— Это не ваша забота.

Бри медленно повернулась.

Синие глаза были яркими, но в них не было обычного смеха.

— А если он станет вашей заботой?

Элианорэ замолчала.

— Что?

— Он приехал не только пить вино и сравнивать вас с драгоценностью. Такие мужчины никогда не едут просто так. У него плащ политического оттенка, улыбка брачного размера и свита, которая уже считает окна в южном крыле.

— Вы ревнуете?

Слова вырвались прежде, чем Элианорэ успела укрыть их приличием.

Бри улыбнулась.

Не весело.

— Шутам не положено ревновать, Ваше Высочество. Нам положено смешить тех, кто ревнует по-настоящему.

— Вы не ответили.

— А вы?

Они стояли друг напротив друга в длинной галерее. За окнами снег падал на внутренний двор. Вдалеке слышались голоса, скрип саней, топот слуг. Над ними висели серебряные лампы, в которых горел голубой огонь, и этот свет делал лицо Бри резче, взрослее, почти незнакомым.

Элианорэ впервые за несколько дней почувствовала не только смущение.

Страх.

Не перед Бри. Перед тем, что происходило с Бри, когда шутки становились щитом, а улыбка — лезвием.

— Он мне безразличен, — сказала принцесса тихо.

Бри моргнула.

— Правда?

— Политически он может быть полезен. Лично — нет.

— О.

— Это всё, что вы можете сказать?

— Я берегу запас красноречия. Вдруг понадобится пережить, что я только что почти выставила себя глупой.

— Почти?

— Не добивайте.

Элианорэ посмотрела на неё.

И вдруг, совершенно неожиданно для себя, произнесла:

— Спасибо, шут. Твоя дерзость сегодня почти уместна.

Бри застыла.

Потом медленно улыбнулась.

— Ваше Высочество, вы сейчас дали мне награду или уронили кость?

— Предупреждение.

— Опять звучит как приглашение.

— У вас слух испорчен.

— Вами.

Элианорэ отвернулась первой.

Потому что ещё немного — и она бы улыбнулась.

А до бала оставалось два дня.

Вечер перед Рождеством пришёл тихо.

Гости уже заполнили дворец. В залах звучали разные языки, смеялись люди, шептались эльфы, пели дроуские музыканты, а где-то в коридорах близнецы пытались убедить слугу, что маленькая взрывчатая хлопушка — это древняя традиция, о которой взрослые просто забыли. Финн ходил с лицом человека, который за последние сутки предотвратил шесть заговоров против ковров, три против люстр и один против здравого смысла.

Элианорэ чувствовала усталость в костях.

Она сбежала из Малой гостиной после очередного разговора с Эдриком, который успел рассказать ей о своих охотничьих успехах, дипломатических навыках, редкой способности понимать женщин и ещё более редкой способности говорить об этом без тени сомнения. Принцесса слушала его двадцать минут, после чего её внутренний голос начал вежливо просить окно.

Она нашла убежище в Лунной галерее.

Эта галерея была старше большинства дворцовых крыльев. Узкая, высокая, с окнами на северные горы, она соединяла жилую часть замка с башней старых карт. Зимой здесь всегда было прохладно. Каменные стены хранили запах снега, пыли и лунного света. На полу лежали тонкие ковры, по которым почти не слышались шаги. Между окнами висели портреты прежних монархов, и все они смотрели так, будто знали о любви больше, чем готовы сообщить потомкам.

Элианорэ остановилась у окна.

Ночь была чистой. Снег сиял под луной. Башни Астерина горели тысячами огней, словно земля тоже решила стать небом. Далеко внизу на площади пели горожане; их голоса поднимались к дворцу слабым, но тёплым эхом.

Принцесса сняла корону и держала её в руках.

Без венца голова казалась легче. Но сердце — нет.

— Сбежали?

Она не обернулась.

— Вы тоже.

Бри подошла тихо. Без колпака.

Это было настолько непривычно, что Элианорэ повернулась.

Шутиха стояла в нескольких шагах, в простой тёмной рубашке, жилете и брюках. Чёрные волосы были распущены. Без колпака она казалась моложе и старше одновременно: не придворная насмешка, не любимая беда, не звенящий символ права говорить правду, а просто Бригитта. Девушка, которая выросла рядом. Девушка, чьи шутки Элианорэ знала лучше молитв. Девушка, перед которой почему-то было труднее держать корону, чем перед целым Советом.

— Где ваш колпак? — спросила принцесса.

— Отдыхает.

— От вас?

— От ответственности.

— У него была тяжёлая неделя.

— У всех нас.

Бри подошла ближе, но на этот раз не слишком. Не вторгалась. Не играла. Просто остановилась рядом у окна и посмотрела на город.

Несколько мгновений они молчали.

И в этом молчании было больше опасности, чем в любой непристойной шутке.

— Я устала, — сказала Элианорэ.

Слова вышли тихо. Почти неосторожно.

Бри повернула голову.

— От бала?

— От всего. От необходимости быть правильной до последней складки на платье. От взглядов, которые считают мои шаги. От разговоров, где каждое слово превращают в знак. От будущего, которое все обсуждают так, будто оно уже подписано без меня.

Бри не перебила.

И от этого Элианорэ продолжила:

— Я знаю, что должна быть благодарна. У меня есть дом, народ, семья, власть, долг. Мне не на что жаловаться. Но иногда мне кажется, что если я ещё раз улыбнусь так, как требуется, а не так, как хочется, у меня внутри что-нибудь сломается. Тихо. Без звука. И все решат, что так и было задумано.

Бри смотрела на неё.

Серьёзно.

Без защиты.

— Ты со мной не ломаешься, — сказала она.

Элианорэ вздрогнула от этого «ты».

— Нет?

— Ты со мной злишься. Колешься. Краснеешь. Почти смеёшься. Иногда хочешь придушить меня подушкой, и я считаю это очень здоровым признаком.

— Бри.

— Что? В придушении подушкой есть доверие. Не каждого подпустят достаточно близко.

Элианорэ опустила взгляд, но уголки губ предательски дрогнули.

Бри заметила, но не стала торжествовать.

Вместо этого она осторожно протянула руку и убрала серебристую прядь с лица принцессы.

Жест был коротким. Почти невинным.

Элианорэ могла отстраниться.

Не отстранилась.

Пальцы Бри были тёплыми. Лёгкое прикосновение задержалось у виска, потом скользнуло прочь, будто шутиха испугалась собственной смелости.

— Ты со мной не просто «собой», — сказала Бри тихо. — Ты со мной — огонь, который я всё пытаюсь раздуть своими дурацкими шутками.

Элианорэ не могла вдохнуть.

Огонь в голубых лампах вдоль галереи качнулся.

За окном падал снег.

— А если я не хочу гореть? — спросила она.

— Тогда я сяду рядом и буду мерзнуть с тобой. Но, если честно, у тебя плохо получается быть льдом.

— Я прекрасно справлялась двадцать лет.

— Нет. Ты просто убедила всех, что пар — это туман.

Элианорэ посмотрела на неё.

В эту секунду Бри была так близко, что можно было увидеть крошечную веснушку у края её губ, тонкую серебряную нить на вороте, тень усталости под синими глазами. Не шут. Не маска. Не колпак. Бри.

Элианорэ почти потянулась.

Почти.

В конце галереи послышались шаги.

Обе отпрянули.

В проёме показался Финн с двумя служанками и коробками праздничных масок.

— Ваше Высочество? О. Госпожа Бригитта. Простите. Мы искали вас. Мастер церемоний требует утвердить расположение омелы в бальном зале.

Элианорэ медленно повернулась к окну.

Бри сжала кулаки за спиной.

— Омела, — сказала принцесса глухо, — как всегда, вовремя.

— Передать, что расположение утверждено? — осторожно спросил Финн.

— Передайте, что если он повесит хоть одну ветку над моим троном, я назначу его ответственным за доклады советника Тальвиса до конца зимы.

— Да, Ваше Высочество.

Финн исчез так быстро, как позволяли достоинство и коробки.

Элианорэ подняла корону.

— Мне пора.

— Да.

— Завтра бал.

— Да.

Они говорили слова, которые ничего не значили, потому что важное осталось между ними в шаге, который не был сделан.

Принцесса ушла первой.

Бри осталась в Лунной галерее, глядя на снег за окном.

И впервые за всю неделю не придумала ни одной шутки.

Рождественская ночь пришла в Сильварейн, как сказка, которой позволили войти через парадные двери.

С неба падал снег — густой, сияющий, почти медленный. Над Астерином горели звёзды, и город отвечал им тысячами огней. На площадях звучали песни, в окнах домов мерцали свечи, на мостах целовались влюблённые, стараясь делать вид, что омела над фонарями выросла случайно. Дети бегали по улицам с сахарными колпаками и коронами, торговцы наливали горячее вино, дроуские музыканты играли тёплые, низкие мелодии, от которых даже мороз будто становился мягче. Из труб поднимался дым, пахнущий яблоками, хвоей и пряностями.

Лунный дворец сиял над городом.

Его башни были обвиты серебряными гирляндами. Витражи горели голубым, белым и золотым. На балюстрадах стояли ледяные чаши с магическим пламенем, а в саду ожили снежные фонари: они плавали между деревьями, как маленькие луны. Ворота дворца распахнули для гостей, и внутрь потянулись кареты, сани, всадники и пешие горожане, приглашённые на открытый праздничный двор. Слуги встречали всех горячими напитками, музыканты играли у лестниц, а близнецы Айрин и Астрид носились по верхним балконам, стараясь выглядеть так, будто вовсе не собираются заменить все безобидные хлопушки на те, что выпускали иллюзорных гусей.

Большой бальный зал изменился до неузнаваемости.

Днём он был величественным. Ночью стал волшебным.

Высокие окна раскрывали вид на снежный сад и звёздное небо. Под потолком маги создали движущиеся созвездия: они медленно кружили над залом, отражаясь в чёрном мраморе пола. Колонны обвили серебряными лентами и белой омелой. Между арками висели хрустальные звёзды. В центре потолка сияла огромная люстра, похожая на перевёрнутую ледяную корону. По углам горели камины, но пламя в них было не обычным — синим у основания, золотым наверху, и иногда в нём вспыхивали крошечные силуэты танцующих лисиц.

Гости были в масках.

Серебряные лисы. Чёрные вороны. Белые олени. Лунные мотыльки. Драконы. Совы. Маски с драгоценными камнями, кружевом, перьями и тонкими цепочками. Люди, эльфы и дроу кружили по залу, смешиваясь в одном живом, сияющем потоке. Человеческие дамы в меховых накидках смеялись с эльфийскими рыцарями. Дроуские лорды в тёмном серебре обменивались бокалами с южными послами. Советник Тальвис стоял у колонны и пытался объяснить кому-то важность контроля над праздничными расходами, но его слушатель оказался иллюзией, созданной близнецами, и время от времени восторженно кивал пустой головой.

Король Ардан и королева Селестина открыли бал короткой речью.

К счастью, действительно короткой. Видимо, королева заранее спрятала у мужа все вторые листы.

Элианорэ появилась после них.

И зал затих.

Она была в серебряном платье.

Не голубом, не белом, не просто зимнем — звёздном. Ткань ложилась на её фигуру сияющими слоями, будто была соткана из лунного света и тонкого инея. Лиф украшала вышивка в виде ледяных ветвей, на которых горели маленькие рубиновые капли. Длинные рукава были полупрозрачными, с серебряными узорами на запястьях. Белый мех лежал на плечах лёгким облаком. Волосы, распущенные и частично собранные на затылке, падали почти до бёдер, переливаясь жемчугом, лавандой и холодным голубым. На лице была тонкая маска — серебряная, открывающая рубиновые глаза, с узкими крыльями у висков, похожими на лепестки морозной лилии.

Она выглядела не просто наследницей.

Она выглядела как сама северная звезда, решившая ненадолго принять приглашение на бал.

Бри увидела её с другого конца зала и на миг забыла, зачем вообще умеет говорить.

Это было опасно.

Для шута — особенно.

Сама Бри тоже изменилась.

На Рождественский бал она пришла не в обычном колпаке, а в маске шута.

Маска была белой, фарфоровой и закрывала лицо полностью — от линии волос до подбородка, превращая Бри не в придворную шутиху, а в загадочный символ чужой дерзости. У прорезей для глаз вились чёрные завитки, по скулам тянулся тонкий серебряный узор, на лбу горел маленький красный ромб, а губы были не настоящими, а нарисованными: изящная тёмная улыбка, чуть насмешливая, чуть опасная, такая безупречная, что от неё становилось тревожнее, чем от живой.

Эта улыбка не менялась, но именно поэтому казалась особенно вызывающей. Когда Бри склоняла голову, она будто становилась язвительнее; когда молчала — загадочнее; когда смотрела сквозь узкие прорези маски своими синими глазами, весь зал вдруг понимал, что фарфор не скрывает её дерзость, а лишь делает её тоньше и острее.

Колпак, прикреплённый к маске и тёмным волосам, был мягким, чёрно-белым, с изящными острыми концами и крошечными серебряными бубенчиками. Костюм шутихи был элегантнее обычного: чёрный приталенный камзол с белыми рукавами, ромбовидные вставки, серебряные цепочки, узкие брюки, высокие сапоги, кружевной воротник и манжеты. Никакой грубости. Никакой балаганной пестроты. Только шутовская дерзость, доведённая до придворного искусства.

Когда Бри двигалась, бубенчики звенели почти неслышно.

Словно предупреждали: беда пришла нарядной.

— Ты выглядишь так, будто собираешься украсть корону, — сказала леди Мирена, проходя мимо неё.

— Только если она сама захочет быть украденной.

— Осторожно. Сегодня у корон острые края.

— Тем интереснее.

Равенна, стоявшая у стены в парадной броне и маске чёрного ястреба, сказала сухо:

— Если ты испортишь бал, я лично вынесу тебя на снег.

— Капитан, вы каждый раз обещаете мне прогулку на руках.

— За шкирку.

— Не губите романтику формальностями.

— Бри.

— Молчу.

— Ты не умеешь.

— Но в маске получается загадочнее.

Тем временем Эдрик пробирался к Элианорэ сквозь гостей с уверенностью корабля, который не подозревает о рифах. Он был в синем бархате, золотой вышивке и маске сокола. Улыбка его сияла так, будто он заранее видел себя в летописи. Он поклонился принцессе низко, красиво и с той мерой театральности, которую Бри мысленно оценила как «три из пяти, слишком много плаща, недостаточно самоиронии».

— Ваше Высочество, — сказал он, — позволите ли мне надеяться, что первый танец этой ночи украсит мою память?

Вокруг них сразу стало тише.

Первый танец.

Вот он.

Момент, ради которого двор уже неделю шептался, гадал, строил союзы и делал вид, что не делает ставок.

Элианорэ посмотрела на Эдрика.

Потом на зал.

На мать, улыбавшуюся мягко, но внимательно.

На отца, спокойного и серьёзного.

На близнецов, которые высовывались из-за колонны так, будто их никто не видит, хотя Айрин держал табличку «Выбери смешного» вверх ногами.

На Бри.

Шутиха стояла в стороне, в маске, среди гостей, но Элианорэ всё равно почувствовала её взгляд. Даже через фарфор. Даже через толпу.

Бри не улыбалась.

Именно поэтому Элианорэ стало легче.

Она протянула руку Эдрику.

— Герцог, — сказала она, — вы можете надеяться на следующий танец.

Зал шелестнул.

Эдрик замер.

— Следующий?

— Да.

Принцесса повернулась чуть в сторону.

— Первый танец я отдаю тому, кто всю неделю пытался заслужить невозможное.

Бри подняла голову.

Элианорэ смотрела прямо на неё.

— Госпожа Бригитта Вэр.

На несколько секунд Большой бальный зал перестал быть залом. Он стал вдохом.

Потом начался шёпот.

Леди Мирена выронила веер уже не первый раз за историю, но с прежней выразительностью. Советник Тальвис выглядел так, будто его регламент получил удар кинжалом. Равенна медленно прикрыла глаза. Король Ардан не шевельнулся, но угол его губ дрогнул. Королева Селестина улыбнулась так, как улыбаются матери, которые что-то поняли давным-давно и терпеливо ждали, пока дети догонят.

Бри подошла.

Каждый шаг звенел тонко, почти несмело.

Она остановилась перед принцессой и поклонилась ниже обычного.

Без шутки.

Без насмешки.

Потом подняла руку.

— Ваше Высочество, — сказала она, и маска сделала её голос чуть глуше, загадочнее, — позволите?

Элианорэ вложила пальцы в её ладонь.

— Не уроните меня.

— Никогда.

Музыка началась.

Сначала тихо: одна виола, потом флейта, потом арфа. Мелодия была зимней, старой, светлой. Она будто брала начало где-то за горами, проходила через леса, скользила по замёрзшим рекам, касалась башен Астерина и входила в зал, чтобы поднять гостей с места.

Бри повела Элианорэ в танец.

И весь дворец понял, что шутиха умеет быть не только смешной.

Она танцевала великолепно.

Легко, точно, с гибкостью, которая в обычные дни уходила на бегство от ответственности. Её рука держала принцессу уверенно, но бережно. Шаги были безукоризненны. Колпак с бубенцами почти не звенел. Маска скрывала часть лица, но не глаза — синие, глубокие, непривычно серьёзные.

Элианорэ двигалась рядом с ней, серебряная и рубиновая, будто лунный свет нашёл себе сердце. Подол её платья скользил по мрамору, волосы мерцали, маска ловила блики люстры. Она держала лицо, как всегда. Но в руках Бри её холодность становилась не стеной, а тонким стеклом, за которым горел свет.

— Вы проспорили, — шепнула Элианорэ на втором круге.

— Ещё нет.

— Я не засмеялась.

— Бал не окончен.

— Вы упрямы.

— Я танцую с вами. Это худший момент для благоразумия.

— Вы сами предложили условия.

— Я не ожидала, что вы будете так жестоки и прекрасны одновременно. Это нечестное оружие.

— Жалоба отклонена.

— Тогда прошу смягчить приговор.

— Нет.

— Даже если я скажу, что всю неделю держалась из последних сил, чтобы не поцеловать вас без всякого пари?

Элианорэ сбилась на полшага.

Бри тут же подхватила её движение, сделав сбой частью поворота. Никто не заметил.

Кроме них.

— Бри, — выдохнула принцесса.

— Да?

— Вы играете грязно.

— Я шут. Нас не берут в приличные игры.

— И что же вы собираетесь делать, когда проиграете?

— Исполнить ваше желание.

— Любое?

— Ваше.

Элианорэ посмотрела на маску.

На белый фарфор, чёрные узоры, красный ромб, тонкую улыбку, за которой пряталась настоящая Бри. Ей вдруг захотелось увидеть её лицо целиком. Не шутовское. Не придворное. Не защищённое.

Её.

Музыка смолкла.

Первый танец закончился.

Зал зааплодировал.

Элианорэ поклонилась Бри. Бри поклонилась ей. На мгновение всё было почти безопасно.

Почти.

Потом к ним подошёл Эдрик.

— Ваше Высочество, — сказал он, улыбаясь так, будто первый удар он решил не заметить, — теперь, полагаю, я могу надеяться?

Элианорэ кивнула.

Она должна была танцевать с ним. Это было правильно. Политически разумно. И, после выбора Бри для первого танца, почти необходимо.

Эдрик взял её руку.

Бри отступила в толпу.

Музыка стала громче. Новый танец был быстрее, пышнее, рассчитан на блеск, разворот плащей и демонстрацию достоинств костюма. Эдрик танцевал хорошо. Слишком уверенно, но хорошо. Он говорил комплименты, изящные и пустые, как ледяные фрукты в центре стола.

— Вы сегодня затмили звёзды, Ваше Высочество.

— Звёзды не обидятся.

— Я же обижусь, если вы будете так холодны.

— Сильварейн славится зимой.

— Но даже зима иногда тает.

Эдрик положил руку чуть ниже, чем позволял этикет.

Элианорэ напряглась.

На расстоянии нескольких шагов Бри перестала дышать.

Эдрик, кажется, не заметил. Или сделал вид. Его пальцы держали принцессу слишком уверенно, как вещь, которую он уже мысленно получил.

— Герцог, — сказала Элианорэ тихо, — ваша рука.

— Простите, музыка увлекла.

Рука не поднялась.

И тогда бубенчики звякнули.

Громко.

Бри вышла в центр танцевального круга, подняла обе руки и объявила:

— Смена партнёров по королевскому указу!

Музыка дрогнула, но не остановилась. Музыканты, давно привыкшие к дворцовому выживанию, продолжили играть, просто сделав мелодию чуть более тревожной.

Эдрик повернулся.

— Какому указу?

— Только что придуманному, — сказала Бри. — Очень свежий указ. Ещё тёплый. Не спорьте, обожжётесь.

— Это возмутительно.

— Да, но ритмично.

Она протянула руку Элианорэ.

Принцесса посмотрела на неё.

На зал.

На Эдрика.

Потом вложила ладонь в руку Бри.

Шёпот поднялся снова, но теперь в нём было не только любопытство. Было понимание. Было напряжение. Было то особое предчувствие, которое пробегает по залу, когда люди осознают: сейчас произойдёт нечто, что потом будут пересказывать годами, и каждый добавит себя ближе к месту событий.

Бри увела Элианорэ в новый круг.

— Вы в порядке? — спросила она тихо.

— Да.

— Он…

— Я сказала да.

— Простите.

— За что?

— За то, что хотела ударить его подсвечником.

Элианорэ почти улыбнулась.

— Это было бы дипломатически неудобно.

— Я бы выбрала серебряный. Очень по-праздничному.

— Бри.

— Да?

— Спасибо.

Шутиха замолчала.

Под маской было трудно читать лицо, но глаза снова стали слишком мягкими.

— Всегда, — сказала она.

Они кружились по залу.

Музыка менялась. Гости расступались. Серебряные огни над ними дрожали, снежинки за окнами падали гуще, а где-то наверху созвездия медленно складывались в знак дома Лиэстель — полумесяц и три звезды.

— Я проспорила, — сказала Бри.

Элианорэ подняла глаза.

— Признаёте?

— Да. Вы не засмеялись ни разу.

— Я предупреждала.

— Вы чудовище выдержки.

— Благодарю.

— Но я должна уточнить: вы почти улыбались. Многократно. Иногда так почти, что моё сердце уже начало праздновать и заказывать музыкантов.

— Почти не считается.

— Я знаю.

— Значит, моё желание.

— Ваше.

Они оказались у края зала, где одна из арок вела в зимнюю галерею. Над аркой висела омела — большая, бело-зелёная, перевитая серебряной лентой. Кто-то, очевидно мастер церемоний, не посмел повесить её над троном, но нашёл место достаточно опасное, чтобы судьба удовлетворённо потёрла руки.

Гости увидели.

Сначала те, кто стоял ближе. Потом шёпот пополз дальше.

Омела.

Традиция Сильварейна была старой, смешной и упрямой: оказавшиеся вдвоём под рождественской омелой должны были обменяться поцелуем — хотя бы в щёку, хотя бы символическим, иначе ветка считалась оскорблённой и могла весь следующий год приносить в дом нелепые недоразумения. Никто не знал, правда ли это. Но однажды герцог Ларен отказался поцеловать свою невесту под омелой, а через месяц его брачный договор исчез из-за чернил Бри. С тех пор традицию уважали.

Бри остановилась.

Элианорэ тоже.

Весь зал замер.

Шутиха медленно выпустила руку принцессы. Потом подняла ладонь к своему колпаку и сняла его вместе с бубенчиками, но маска осталась на лице.

— Ваше Высочество, — сказала она негромко.

В этот раз голос Бри не играл.

Он был таким серьёзным, что у Элианорэ защемило под рёбрами.

— Я проиграла. Ваше желание — закон для меня. Но если оно касается поцелуя, я прошу разрешения. Не как шут. Не как победительница, которой я не стала. Просто как Бри.

Элианорэ посмотрела на маску.

Фарфор.

Чёрные завитки.

Красный ромб.

Улыбка, которую нарисовал мастер.

И за ней — та, кто пряталась, шутила, звенела, обжигала, спасала, мучила, смешила и держала её сердце в руках так давно, что Элианорэ уже не помнила, каково это — не ждать её появления в каждой двери.

Принцесса подняла руку.

Бри не двинулась.

Элианорэ осторожно коснулась края маски.

Зал вдохнул.

Она сняла её.

Медленно.

И увидела лицо Бри.

Не беззащитное — Бри никогда не была беззащитной. Но открытое. Взволнованное. Слишком настоящее. Синие глаза блестели ярче всех хрустальных звёзд в зале, чёрные волосы упали на щёки, губы дрогнули, будто шутиха собиралась сказать ещё одну дерзость, но не смогла.

Элианорэ держала маску в руках.

— Моё желание, — сказала она так, чтобы слышал зал, — чтобы вы перестали прятаться.

Бри тихо выдохнула.

— Это сложнее поцелуя.

— Я знаю.

— Ваше Высочество…

Элианорэ шагнула ближе.

— И шут с ней, — произнесла она. Голос её дрогнул лишь самую малость, но не сломался. — И шут со мной.

Леди Мирена прижала веер к губам.

Айрин прошептал слишком громко:

— Сейчас будет?

Астрид ткнула его локтем.

Король Ардан взял королеву за руку.

Селестина улыбалась сквозь блеск в глазах.

Элианорэ подняла лицо к Бри.

— Объявляю пари исполненным, — сказала она, — а поцелуй — моим желанием.

И сама поцеловала её.

Коротко.

Открыто.

Без спешки, но и без подробностей, которые могли бы дать придворным повод умереть от счастья прямо на мраморе. Это был поцелуй не для слухов, не для победы, не для традиции и даже не для омелы, хотя ветка наверху выглядела до неприличия довольной.

Это был поцелуй, которым Элианорэ наконец сказала то, что не умела произнести ни одним из языков дипломатии.

Зал ахнул.

Потом замолчал.

Потом кто-то захлопал.

Первой — королева Селестина.

Следом король Ардан.

Потом близнецы, с таким восторгом, будто только что лично выиграли войну против скуки. Леди Мирена плакала в веер, немедленно составляя в голове три версии события для разных аудиторий. Равенна хлопала ровно, с достоинством, но улыбалась открыто. Даже советник Тальвис медленно, потрясённо соединил ладони, видимо решив, что если государство рушится, то по крайней мере при хорошей музыке.

Эдрик не хлопал.

Он стоял у колонны, бледный от оскорблённого самолюбия.

Бри заметила его взгляд.

Но впервые не сказала ничего.

Элианорэ всё ещё держала её маску.

— Ваше Высочество, — прошептала Бри, — если это было наказание, я готова нарушить ещё пару законов.

— Не портите момент.

— Я стараюсь.

— Плохо.

— Я волнуюсь.

Элианорэ посмотрела на неё.

— Вы?

— Ужасно. Моё остроумие упало в сугроб.

— Оставьте его там.

— Надолго?

— До утра.

Бри улыбнулась.

Не шутовски.

Счастливо.

Музыка снова поднялась. Сначала нерешительно, затем увереннее. Король Ардан сделал шаг к дочери, и зал вновь притих.

— Господа, дамы, почтенные гости Сильварейна, — сказал он. — Рождественская ночь всегда считалась временем неожиданных чудес. Некоторые из них оказываются политически сложнее других.

По залу прошёл нервный смех.

Ардан посмотрел на Элианорэ. Потом на Бри.

— Но дом Лиэстель никогда не боялся правды, если она приходит в честном сердце. Даже если это сердце носит колпак.

Близнецы захлопали первыми.

Селестина добавила:

— А теперь, пока советники не превратили чудо в повестку заседания, предлагаю продолжить бал.

Музыка взорвалась радостью.

Гости снова закружились, но теперь каждый взгляд, каждый поклон, каждый шёпот тянулся к Элианорэ и Бри. Некоторые были потрясены. Некоторые восхищены. Некоторые уже мысленно писали письма родственникам. Но откровенного осуждения не было. Сильварейн давно научился жить с разными народами, разной кровью, разными судьбами. Любовь наследницы к шутихе, конечно, была событием необычным. Но не таким уж невозможным для королевства, где дроу, люди и эльфы вместе спорили о цене корицы, где кормилица могла стать второй матерью принцессе, а придворная шутиха имела право говорить правду даже короне.

Эдрик подошёл позже.

Лицо его было натянуто, но вежливость держалась.

— Ваше Высочество, — сказал он, поклонившись. — Я должен признать, вечер оказался… неожиданным.

— Для всех нас, герцог, — ответила Элианорэ.

Бри стояла рядом. Уже без маски. Колпак она держала в руках, и это почему-то делало её почти торжественной.

Эдрик взглянул на неё.

— Госпожа Бригитта.

— Ваша Светлость.

— Полагаю, я проиграл не танец, а войну, о которой не знал.

Бри чуть склонила голову.

— Утешайтесь тем, что враг был опытен. Я в этой войне с пяти лет.

Эдрик хмыкнул.

Не совсем радостно, но без прежней спеси.

— Тогда примите поздравления.

— Принимаю. И совет: в следующий раз держите руки согласно этикету. Иногда это спасает не только репутацию, но и пальцы.

Эдрик посмотрел на Элианорэ.

Принцесса встретила его взгляд спокойно.

Он поклонился.

— Учту.

И ушёл.

— Вы были почти вежливы, — сказала Элианорэ.

— Я взрослею.

— Не пугайте меня.

— Не волнуйтесь. Это временно.

Они танцевали ещё раз.

Потом ещё.

Потом Элианорэ танцевала с отцом, с братом, который наступил ей на подол и страшно гордился, что «почти не убил государство», с Астрид, которая потребовала, чтобы на её свадьбе тоже была такая омела, хотя ей десять и свадьбу она пока планировала только с библиотекой, потому что «книги меньше спорят». Бри танцевала с королевой Селестиной, и та что-то сказала ей на ухо. Что именно — Элианорэ не услышала, но Бри покраснела так, что даже бубенчики на её колпаке показались смущёнными.

Позже шутиха оказалась рядом с Агатой у камина.

Агата стояла с чашкой тёплого мёда и смотрела на зал.

— Ну? — сказала Бри.

— Что «ну»?

— Будете ругать?

— За что?

— За то, что я поцеловала наследницу под омелой перед половиной королевства.

— Ты не поцеловала. Она тебя поцеловала.

— Это юридически важно?

— Очень. Вину делит корона.

Бри рассмеялась тихо.

Агата посмотрела на неё.

— Счастлива?

Бри не сразу ответила.

— Боюсь.

— Значит, по-настоящему.

— Матушка.

— Что?

— Спасибо.

Агата поставила чашку и обняла дочь крепко, без церемоний, так, что бубенчики в руках Бри тихо звякнули.

— Дурёха моя, — сказала она. — Наконец-то.

На другой стороне зала Элианорэ разговаривала с родителями.

— Ты понимаешь, — сказал король Ардан мягко, — что завтра Совет захочет обсуждений?

— Понимаю.

— И герцог Эдрик, вероятно, потребует объяснений.

— Он их получил.

— Дипломатических.

— Он получил достаточно.

Селестина взяла дочь за руку.

— А ты сама? Получила достаточно?

Элианорэ посмотрела через зал.

Бри стояла у камина с Агатой, без маски, без привычной защиты, но с таким лицом, будто мир стал страшнее и прекраснее одновременно.

— Нет, — сказала Элианорэ честно. — Но впервые мне кажется, что я могу попросить больше.

Королева улыбнулась.

— Тогда проси.

— А если королевству это не понравится?

Ардан посмотрел на зал, где люди, эльфы и дроу танцевали под звёздным потолком, где близнецы пытались обучить советника Тальвиса хлопать в ритм, где Равенна сделала вид, что не видит, как её стражники смеются, где леди Мирена уже рассказывала кому-то историю так, будто стояла прямо под омелой и лично держала ветку.

— Королевство пережило ледяных великанов, три войны, налоговую реформу и бронзового павлина Томаса, — сказал он. — Думаю, переживёт и любовь.

Элианорэ почувствовала, как в груди разжимается что-то старое.

— Спасибо, отец.

— Но, — добавил король, — завтра мы всё же поговорим о том, как представить это Совету.

— Я подготовлю речь.

— И сделай её короткой.

Селестина рассмеялась.

— Ардан.

— Что? Я просто забочусь о народе.

Ближе к полуночи бал стал мягче.

Музыка замедлилась. Гости устали, но не хотели расходиться. Вино согревало голоса, свечи плавились, снежинки за окнами всё ещё падали. Некоторые маски уже были сняты, некоторые висели на запястьях, некоторые лежали забытыми на столах рядом с бокалами. Воздух пах воском, розами, омелой и праздником, который слишком красив, чтобы заканчиваться вовремя.

Элианорэ вышла в зимнюю галерею.

Не сбежала.

Просто вышла вдохнуть.

За окнами лежал сад. Снег укрыл дорожки, статуи, кусты. Фонтаны спали под льдом. Вдалеке сиял Астерин. Где-то в городе били рождественские колокола.

Она услышала шаги.

Не обернулась.

— Я знала, что вы придёте.

— Ваше Высочество думает обо мне чаще, чем признаёт, — сказала Бри.

— Теперь это уже не секрет.

Бри остановилась рядом.

Она была без маски и без колпака. Колпак она держала в руках, маску — Элианорэ. Принцесса всё ещё не вернула её. Почему-то это казалось важным.

— Можно? — спросила Бри.

— Что?

— Быть рядом. Без шутки.

Элианорэ повернулась.

— Попробуйте.

Бри подошла ближе.

Между ними уже не было зала, пари, зрителей, Эдрика, маски. Только снег за стеклом и тихое дыхание ночи.

— Я думала, — сказала Бри, — что если когда-нибудь это случится, я скажу что-нибудь блестящее.

— И?

— Ничего блестящего не нашла. В голове один колокольный звон и подозрение, что я вот-вот сделаю глупость.

— Вы специализируетесь на глупостях.

— Да, но обычно они безопаснее.

Элианорэ посмотрела на её лицо. Открытое. Взволнованное. Нежное настолько, что почти больно.

— Я тоже боюсь, — сказала принцесса.

Бри замерла.

— Вы?

— Да. Боюсь завтрашнего утра. Совета. Слухов. Того, что любовь станет ещё одним пунктом в повестке. Боюсь, что тебя ранят из-за меня.

— Меня трудно ранить. Я уворачиваюсь.

— Бри.

— Хорошо. Иногда трудно.

— Я серьёзно.

— Я тоже. — Шутиха взяла её руку. — Я боюсь, что недостаточно хороша для тебя.

Элианорэ едва заметно нахмурилась.

— Что?

— Ты — наследница. Будущая королева. Чистокровная эльфийка дома Лиэстель. А я — полукровка, дочь кормилицы и механика, придворный шут, женщина, которая однажды убедила бронзового павлина спеть неприличный марш на приёме послов.

— Насколько помню, павлин начал первым.

— Это правда, но всё равно.

Элианорэ сжала её пальцы.

— Ты единственная, с кем я не чувствую себя запертой в собственной короне.

Бри посмотрела на неё.

— Повтори.

— Нет.

— Пожалуйста.

Элианорэ выдохнула.

— Ты единственная, с кем я могу быть живой.

Бри медленно подняла её руку к губам и коснулась костяшек поцелуем. Лёгким. Почтительным. Почти несмелым.

— Тогда я буду рядом, — сказала она. — Даже если Совет захочет свиток объяснений длиной до южных ворот.

— Особенно тогда.

— Я могу подготовить речь.

— Нет.

— Очень короткую.

— Нет.

— «Уважаемый Совет, корона выбрала колпак, прошу не завидовать».

— Бри.

— Или: «Любовь — вопрос государственной устойчивости, потому что счастливая принцесса реже бросает губки».

Элианорэ закрыла глаза.

И засмеялась.

Тихо.

Настояще.

Совсем недолго.

Но Бри услышала.

Она застыла.

Элианорэ тоже поняла.

В галерее повисла тишина.

Потом Бри медленно, очень медленно улыбнулась.

— Ваше Высочество, — прошептала она, — вы только что засмеялись.

Элианорэ подняла подбородок.

— Пари уже исполнено.

— Формально да.

— Значит, не считается.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Жаль. Я бы потребовала ещё один поцелуй.

Принцесса посмотрела на неё.

— А если я сама захочу?

Бри перестала улыбаться.

Снова стала серьёзной.

— Тогда я спрошу разрешения.

Элианорэ подняла руку и коснулась её щеки.

— Разрешаю.

Второй поцелуй был не для зала.

Не для омелы.

Не для пари.

Он был тише, глубже, осторожнее. В нём не было спешки, но было всё то, что годами пряталось за шутками, обидами, взглядами, почти-улыбками и ледяными ответами. Бри держала её руку так, будто боялась поверить. Элианорэ держала маску Бри другой рукой, как трофей и обещание: больше не прятаться.

Когда они отстранились, снег за окном падал всё так же.

Но мир уже стал другим.

— Что теперь? — спросила Бри.

— Теперь мы вернёмся на бал.

— Вместе?

— Вместе.

— А потом?

Элианорэ посмотрела на тёмный зал за аркой, на огни, музыку, людей, на всю жизнь, которая ждала впереди со своими законами, сплетнями, советами, обязанностями и, возможно, смехом.

— Потом, — сказала она, — мы будем разбираться с последствиями.

— Звучит ужасно.

— Вы же любите неприятности.

— Только красивые.

— Я постараюсь.

Бри рассмеялась.

И на этот раз Элианорэ улыбнулась открыто.

Они вернулись в бальный зал рука об руку.

Гости снова посмотрели. Конечно. Но теперь Элианорэ не отпустила пальцы Бри. И Бри не стала прятать улыбку за маской. Колпак она несла в другой руке, а бубенчики звенели тихо-тихо, будто боялись спугнуть новое счастье.

Когда часы пробили полночь, над залом вспыхнули рождественские звёзды. Маги выпустили под потолок сотни серебряных искр, и те сложились в снегопад, который не таял, не холодил, а лишь мягко касался волос, плеч и ресниц. Айрин поймал искру на ладонь и объявил, что это знак свыше. Астрид сказала, что знак велит дать им ещё пирожных. Финн попытался возразить, но королева Селестина велела выдать детям по одному. Бри получила два, потому что, как сказала Агата, «после такого вечера ей понадобится сахар». Элианорэ сделала вид, что не заметила, как Бри один спрятала в карман, а второй предложила ей с поклоном.

— Ваше Высочество, — сказала шутиха, — мир изменился. Но пирожные всё ещё требуют смелых решений.

— Если вы уроните крошки на моё платье, я отберу ваш колпак.

— Уже отобрали маску.

— И не верну.

— Тогда я в вашей власти.

— Наконец-то здравая мысль.

Бри наклонилась ближе.

— Опасная.

— Привыкайте.

— С радостью.

У камина советник Тальвис всё-таки подошёл к королю Ардану с просьбой назначить заседание.

— Завтра, — сказал король.

— Но Ваше Величество…

— Послезавтра.

— Однако государственные последствия…

— После праздника, Тальвис.

— Когда заканчивается праздник?

Король посмотрел на жену.

Королева Селестина посмотрела на Элианорэ и Бри, стоявших рядом под звёздным снегом.

— В этом году, — сказала она, — не раньше весны.

Советник побледнел, но пережил.

Почти.

Под утро, когда гости начали расходиться, Элианорэ и Бри стояли у раскрытого окна в малой галерее. Снаружи город всё ещё светился. Праздник не заканчивался, просто становился тише. На площади пели последние песни, на мостах догорали фонари, снег ложился на следы саней, сглаживая всё, что было острым.

Бри надела колпак обратно.

Без маски.

— Как я выгляжу? — спросила она.

Элианорэ поправила один из бубенчиков.

— Нестерпимо.

— В хорошем смысле?

— В моём.

— Значит, в лучшем.

Принцесса держала маску Бри у груди. Белый фарфор был прохладным, но уже не казался стеной.

— Я оставлю её у себя, — сказала она.

— Маску?

— Да.

— В качестве залога?

— В качестве напоминания.

— О чём?

Элианорэ посмотрела на неё.

— Что я умею снимать с тебя лишнее.

Бри открыла рот.

Закрыла.

— Ваше Высочество, — сказала она наконец, — вы уверены, что не хотите пересмотреть пункт о пошлых шутках? Потому что сейчас вы сами создаёте сложные условия для моей выдержки.

— Терпите.

— С удовольствием. Но страдальчески.

— Вы невозможны.

— А вы улыбаетесь.

Элианорэ действительно улыбалась.

Не почти.

Не тайно.

Не украдкой.

Просто улыбалась.

И Бри смотрела на неё так, будто выиграла всё, хотя пари официально проиграла.

— Корона победила колпак, — сказала принцесса.

— Не согласна. Колпак получил поцелуй.

— Корона выбрала желание.

— Колпак был желанием.

Элианорэ задумалась.

— Ничья?

Бри протянула руку.

— Союз.

Принцесса вложила пальцы в её ладонь.

— Союз.

Вдалеке зазвонили первые утренние колокола.

Рождественская ночь уходила, оставляя после себя снег, усталые свечи, полупустые бокалы, забытые маски, сплетни, которые будут расти быстрее зимнего плюща, и две девушки у окна, которые наконец перестали притворяться, будто их война была чем-то иным, кроме любви, слишком долго говорившей языком колкостей.

Элианорэ посмотрела на восход.

Небо над Сильварейном начинало светлеть. Сначала серым, потом голубым, потом чуть розовым. Снег на крышах Лунного дворца сиял, как рассыпанный жемчуг. Город внизу спал вполглаза, счастливый и уставший.

Бри стояла рядом.

Без маски.

С колпаком.

С тёплой рукой в её руке.

И впервые за долгое время Элианорэ не думала о том, сколько трудностей принесёт утро. Они обязательно придут: Совет, слухи, дипломатические письма, оскорблённые герцоги, вопросы народа, улыбки матери, осторожные разговоры с отцом, восторженный заговор близнецов и, конечно, Агата, которая наверняка скажет что-нибудь такое простое и убийственно точное, что ни одна принцесса не сохранит лицо.

Но всё это будет потом.

А сейчас зимний свет касался башен Сильварейна, и корона лежала где-то в зале среди забытых масок, а колпак тихо звенел от дыхания ветра.

Элианорэ сжала пальцы Бри.

— И шут с ней, — сказала она едва слышно.

Бри повернулась к ней.

— С чем?

Принцесса посмотрела на неё, на её чёрные волосы, синие глаза, дерзкую улыбку, которая наконец не пряталась за страхом.

— Со всем, — ответила Элианорэ.

И Бри, конечно, не смогла промолчать:

— Тогда, Ваше Высочество, прошу внести в государственный реестр: шут со всем, но особенно с вами.

Элианорэ засмеялась.

На этот раз громче.

И если где-то в коридоре омела выглядела довольной, никто не стал её за это осуждать.

Конец.

Спасибо, что провели это волшебное зимнее время вместе с Элианорэ и Бри — среди снега, свечей, колокольчиков, омелы и чувств, которые долго прятались за колкостями.

Надеюсь, эта небольшая, но чувственная история подарила вам улыбку, тепло и немного веры в то, что даже самое ледяное сердце может оттаять, если рядом окажется тот самый невыносимый человек в шутовском колпаке.

С любовью, Виви