Ти единственная девушка в школе парней

Следующие несколько часов превратились для Ти в сюрреалистический сон наяву, бред больного сознания, которое отказывалось верить в реальность происходящего. Гао вёл себя так, словно они были парой лет десять: он приносит ей суп во время болезни после работы, а она капризничает насчёт лекарств перед тем, как лечь спать под его боком после вечернего секса-марафона...

Но секс-марафона не было. Был только один властный поцелуй-ультиматум, который поставил точку во всех спорах о том, кто здесь главный.

А дальше началась странная процедура заботы, которая пугала её больше, чем прямое насилие, потому что насилие понятно, а вот это...

Сначала он заставил её доесть весь суп до последней капли, хотя она сопротивлялась, утверждая, что её сейчас стошнит.

«Ну стошнишь — значит уберу», — флегматично отвечал он. «Но сначала ты съешь всё».

Затем он заставил её выпить две таблетки жаропонижающего, запив их водой, которую сам же принёс из кухни.

«Я знаю, где у тебя кухня, я смотрел», — сказал он тоном, не терпящим возражений.

А потом началось самое страшное для неё, самое унизительное, самое интимное — без единого сексуального подтекста.

Обработка ран.

Гао действовал как полевой хирург или механик, осматривающий дорогую машину после аварии. Он был абсолютно спокоен, сосредоточен и невероятно... бережен. Его огромные руки, способные одним ударом отправить взрослого мужика в нокаут, сейчас касались её кожи с пугающей деликатностью.

Он заставил её снять разорванную водолазку, оставив её сидеть перед ним в одном простом чёрном бюстгальтере. Она попыталась прикрыться руками, но он мягко, но непреклонно отвёл их в стороны.

«Не дёргайся», — приказал он. «Я должен видеть».

Он обработал глубокие ссадины на её скуле, где кожу рассекло щепками от стула Тэяна. Его пальцы мазали холодным антисептиком кожу вокруг раны, а затем аккуратно накладывали бактерицидный пластырь. Его дыхание щекотало ей шею, когда он наклонялся слишком близко, чтобы рассмотреть мелкие царапины, но сам он оставался отстранённым. Это была работа. Не ласка.

Затем он заставил её повернуться спиной. Его пальцы коснулись ворота футболки, под которой была повязка.

«Снимай», — приказал он.

Она замешкалась, слишком слаба, чтобы спорить, но слишком смущена, чтобы подчиниться молча. Тогда он просто взял край футболки двумя руками и одним резким движением разорвал ткань до самого пояса по швам. Звук рвущейся ткани прозвучал как выстрел в тишине комнаты...

Ти ахнула, прикрывая грудь руками, но Гао даже не взглянул туда. Его взгляд был прикован к повязке, пропитанной кровью, которая закрывала рану на затылке.

«Держи руки так, чтобы я видел», — сказал он, кивнув на её колени.

Она послушно опустила руки. Её щёки горели румянцем стыда, смешанного с лихорадкой, но жар тела короля «Буйвалов», стоявшего за спиной, заставлял её дрожать совсем по другой причине.

Он действовал быстро и профессионально. Сначала снял старую повязку, прилипшую к ране. Она зашипела от боли, когда ткань оторвалась вместе со струпом.

«Терпи», — буркнул он, хотя его собственные пальцы были невероятно нежны. Обработав рану перекисью, которая зашипела, соприкоснувшись с запекшейся кровью, он наложил новую стерильную повязку, закрепив её пластырем. Его пальцы случайно скользнули по её обнажённой спине чуть ниже лопаток, посылая волну мурашек, которые не имели ничего общего с болезнью...

Закончив со спиной, он снова заставил её повернуться лицом. Увидев её разбитые костяшки пальцев, следы от последнего заказа из даркнета, где ей пришлось ломать конечности цели, его лицо потемнело. Он ничего не сказал. Просто взял её правую руку в свою огромную ладонь, осмотрел повреждения, а затем начал методично обрабатывать каждую ранку. Она смотрела, как его сильные пальцы мажут антисептиком её разбитые суставы, и чувствовала странное опустошение. Это было похоже на капитуляцию. Полную, безоговорочную сдачу не только тела, но и воли.

— Это ты сделала? — наконец спросил он, кивнув на костяшки, когда закончил бинтовать их эластичным бинтом. В его голосе не было осуждения. Только холодное любопытство хищника, оценивающего возможности своей самки.

— Заказ, — выдохнула она еле слышно. Слова давались с трудом. Горло пересохло, а язык казался ватным.

— Пятнадцать миллионов вон? За сломанные конечности? — уточнил он.

Она кивнула, закрывая глаза. От слабости комната снова начала кружиться.

Гао хмыкнул, отпуская её руку. Это был звук человека, который только что получил подтверждение своим догадкам. О том, что она способна выжить в этом мире без него. О том, что она опасна. О том, что она стоит его внимания...

Он встал во весь свой огромный рост, возвышаясь над ней как скала. На секунду ей показалось, что сейчас он снова поцелует её. Но вместо этого он просто взял плед, который валялся скомканным у изножья кровати, и аккуратно укрыл её до самого подбородка, словно ребёнка.

— Спи, — приказал он, отходя к окну и задергивая шторы, чтобы яркий дневной свет не бил ей в глаза. — Я буду здесь. Когда проснешься — я буду здесь. Когда тебе станет хуже — я буду здесь. Когда ты захочешь есть — я буду здесь. Я никуда не уйду. Ты поняла?

Это была не просьба. Это была констатация факта. Новая реальность. Её новая тюрьма или, может быть, наоборот, убежище. Она была слишком слаба, чтобы анализировать. Слишком измучена, чтобы бояться по-настоящему. Сейчас главным врагом была температура, которая плавила мозг. Поэтому она просто закрыла глаза, проваливаясь в тяжёлый душный сон под аккомпанемент его шагов по комнате...

***

Она проснулась, когда за окном уже стемнело. Первое, что она почувствовала, — это запах. Еда. Не тот аромат куриного супа, который принёс Гао днём. А запах чего-то жареного мяса со специями. Её желудок предательски заурчал, хотя во рту стояла горечь болезни. Она открыла глаза. Комната была погружена в полумрак, лишь тусклый свет торшера у окна освещал фигуру сидящего там Гао. Он сидел в кресле, которое притащил из угла комнаты прямо к окну. На коленях у него лежал огромный поднос. Судя по всему, это был ужин из ресторана премиум-класса: стейки, овощи, какие-то сложные гарниры. Но сам Гао ел прямо из контейнера палочками, держа их с удивительной ловкостью для человека его комплекции. Рядом с креслом стоял открытый ноутбук, экран которого отбрасывал мертвенный синий свет на его лицо. Он работал. Даже сейчас. Даже присматривая за ней как нянька за больным ребёнком. При этом он каким-то шестым чувством уловил, что она проснулась. Не поворачивая головы, он глухо бросил:

— Проснулась? Поешь. Стейк средней прожарки. Как ты любишь, судя по твоему инстаграму. Хотя откуда мне знать, может, ты любишь прожарку well-done?

В его голосе слышалась привычная лёгкая насмешка, но без злобы. Как будто они действительно были парой, которая живёт вместе тысячу лет. Она попыталась сесть. Кровать скрипнула. Гао тут же повернул голову. Его взгляд мгновенно сканером прошёлся по ней, оценил температуру, цвет лица, дыхание.

— Сиди смирно. Я принесу, — сказал он, откладывая палочки.

Поднос оказался тяжёлым даже для него. Он поставил его ей на колени. Еда действительно выглядела потрясающе. Но кусок не лез в горло при мысли о том, сколько это стоит. И при мысли о том, кто сидит напротив неё. Король, который решил поиграть в заботливого парня.

— Почему? — хрипло спросила она, беря вилку дрожащей рукой. Вопрос вырвался сам собой. Вопрос, который мучил её весь день, пока она металась в бреду. — Почему ты это делаешь? Почему ты просто не используешь то, что знаешь? Почему ты меня лечишь?

Гао перестал жевать. Он долго смотрел на неё поверх своего контейнера. В полумраке его глаза казались двумя чёрными провалами. Затем он проглотил еду, вытер рот салфеткой, которую достал из кармана куртки (он так и не снял золотую куртку, словно боялся оставить своё королевское облачение), и ответил абсолютно серьёзно, без тени своей обычной ухмылки:

— Потому что мне скучно. Джин играет в свои шахматы. Мун сидит со своими книжками. А ты... Ты играешь по-настоящему. Ты прыгаешь из окон, ломаешь шеи стулом, берёшь заказы за пятнадцать лямов. Ты настоящая. А я люблю всё настоящее. Я хочу тебя настоящую. Не ту маску, которую ты носишь для школы. Не ту броню, которую ты надела вчера. А тебя. Больную, слабую, голодную, живую. Ты мне нравишься такой. Какой ты становишься, когда думаешь, что тебя никто не видит. Такой ты мне нравишься больше всего. И я хочу, чтобы ты привыкла ко мне такому. Каким я становлюсь, когда мне никто не мешает быть собой.

Это было самое честное признание, которое она когда-либо слышала. От короля улиц. От человека, чья репутация строилась на силе, а не словах. И эти слова пугали её больше, чем все угрозы мира. Потому что они означали, что теперь она никогда от него не избавится.

***

Следующие три дня превратились в странный симбиоз заботы и плена. Школа была забыта. Прогулы стали базой, как он и сказал. Никто бы не посмел спросить короля «Буйвалов», почему его нет на занятиях. А если бы кто-то посмел, то ответом послужил бы один тяжёлый взгляд или опущенный телефонный звонок родителям любопытствующего ученика...

Гао обосновался у неё дома. Круглые сутки. Он спал сидя в кресле у окна, завернувшись в плед, который взял с дивана. Утром, когда она просыпалась, первое, что она видела, — это его силуэт, подсвеченный рассветом. Он уже не спал. Проверял почту, курил электронную сигарету, смотрел новости. На второй день утром, когда она вышла из душа, завёрнутая в полотенце (её одежда была безнадежно испорчена), она застала его на кухне. Он варил кофе. На нём были спортивные штаны, которые он, видимо, нашёл где-то дома, поверх них — всё та же расстёгнутая золотая куртка. А ещё фартук. Её фартук. Розовый в белый горошек. Видеть этого гиганта, занимающегося домашними делами, было настолько дико, что Ти замерла в дверях, забыв про стыд.

— Чего встала? — буркнул он, не оборачиваясь, перемешивая что-то шипящее на сковороде. — Садись ешь. У тебя сегодня овсянка. С ягодами. Как принцесса.

Он знал про ягоды. Вчера вечером, когда она сказала, что хочет чего-то сладкого, но здорового, он молча встал, оделся, ушёл куда-то посреди ночи и вернулся через час с огромным пакетом замороженных ягод — черники, малины, клубники. Теперь они лежали огромной горой в её морозилке, заняв всё место.

Но самым главным изменением стало то, что квартира начала меняться. Гао начал уборку. Сначала он просто отнёс гору грязной посуды, скопившейся за неделю её болезни. Потом пропылесосил. Вынес мусор. К третьему дню он нашёл швабру. И дом, который всегда был для Ти лишь местом для сна, превратился во что-то чистое, уютное, живое. Место, где пахло не затхлостью болезни, а кофе, жареным беконом, дорогим парфюмом и кедром.

Вечером третьего дня, когда температура наконец спала до нормальной, а головная боль стала терпимой, они сидели на полу посреди комнаты, ели китайскую еду прямо из коробок, которую заказал Гао (он знал все приложения доставки еды лучше, чем она). Между ними стояла открытая бутылка дорогого вина, которую он принёс.

«Для укрепления сил», — сказал он, хотя сам выпил большую часть.

Именно тогда состоялся тот самый серьёзный разговор. Они говорили о даркнете. О заказах. О деньгах, которые лежали у неё под матрасом. Гао слушал молча, жуя лапшу. Когда она закончила свой рассказ о том, как взяла заказ, как дралась с охраной, как отправила фотоотчёт, он вытер рот салфеткой, откинулся к стене и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Больше никаких заказов, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Это слишком опасно для тебя. Пока ты болеешь, пока ты слабая. Тебя могут убить. Или того хуже — поймать копы. И тогда твой секрет станет достоянием общественности. А я этого не допущу.

Ти открыла рот, чтобы возразить. Что ей нужны деньги. Что это её свобода. Что это не его дело. Но слова застряли в горле. Потому что, глядя ему в глаза, она поняла: это действительно было его дело. Теперь это было его дело. Потому что теперь она принадлежала ему. Не телом (пока), хотя поцелуй-ультиматум всё ещё горел на губах памятью. А чем-то гораздо более глубоким. Правом собственности, которое заявляют хищники над своей территорией.

— У меня есть деньги, — добавил он, будто читая её мысли об оплате счетов или если тебе что-то понадобится. — Просто скажи мне. Что тебе нужно?

И Ти вдруг поняла пугающую правду. Ей ничего не нужно было делать. Ей нужно было только *быть*. Собой. Больной, сломленной, сильной, дикой. Зверем, которого поймал ещё более крупный хищник и посадил в золотую клетку. Своей заботы. Своего внимания. Своей абсолютной власти над её новой жизнью.

Она посмотрела на него, сидящего рядом, такого огромного, надёжного, пугающего. Своего личного короля улиц, который ради неё нарушил все правила своих игр. И тихо выдохнула одно слово, которое означало полную капитуляцию:

— Хорошо...