Контроль
Самолет был капсулой невесомости между двумя жизнями. Эрика сидела у иллюминатора, отгороженная от отца, который с первых минут взлета погрузился в работу на ноутбуке, стеной холодного молчания. Физическое мучение, охватившее ее в ванной, отступило, сменившись глухим, изматывающим онемением. Она чувствовала себя пустой скорлупой, перевозящей внутри нечто чужеродное и тяжелое. В ушах стоял негромкий, но навязчивый гул, похожий на отдаленную работу турбин, но исходящий изнутри.
В Лондоне их встретил серый, пронизывающий до костей дождь и черный «Бентли» с новым, чопорным водителем. Новый дом в Кенсингтоне не был пустым. Он был полон вещей — дорогих, антикварных, безупречно расставленных декоратором. Но в этой безупречности не было ни капли жизни, ни намека на «домашность». Это была фотография из каталога роскошной недвижимости, ожившая в трех измерениях. Ее комната была огромна, с видом на мокрый сквер, и в ней было все, что могла пожелать, кроме одного — ее прошлого. Ни одной ее старой книги, ни старой игрушки. Все — новое, купленное по списку. Даже запах был другим — незнакомым стиральным порошком и свежей краской.
Именно здесь, в этой безупречной клетке, началась их настоящая война.
Первые два дня прошли в тумане. Отец с утра до ночи пропадал в новом офисе, мать с Морган осваивали светскую жизнь. Эрику оставили в одиночестве «акклиматизироваться». Она пыталась: заставляла себя читать, смотреть на дождь, изучать расписание закрытой школы для девочек, куда ее определили. Но внутри постоянно присутствовало оно. Не как отдельная сущность, а как набор странных ощущений: необъяснимые приступы зверского голода, особенно на запах сырого мяса из кухни, которые заставляли ее слюнки течь и желудок сжиматься спазмом; обострившийся до болезненности слух (она слышала, как на другом конце дома плачет от скуки Морган и как мать сплетничает по телефону); странная, вибрационная дрожь в мышцах, будто в них течет не кровь, а слабый электрический ток.
Конфликт вспыхнул на третий день вечером. Эрика сидела за туалетным столиком, пытаясь расчесать волосы, но руки дрожали. В зеркале отражалось ее бледное, осунувшееся лицо с темными кругами под глазами.
— СЛАБОСТЬ, — прозвучало у нее в голове. Голос был не таким ясным, как в ванной, а приглушенным, словно доносился из соседней комнаты, но его интонация была отчетливой — презрительной. — Ты слабая. Голодная. Нужна пища. Настоящая пища.
— Заткнись, — прошипела она в зеркало, сжимая ручку щетки. — Уйди из меня.
— Невозможно. Симбиоз необратим. Мы одно. Ты — носитель. Мы — сила. — Внутри что-то шевельнулось, легкая волна тошноты прокатилась по желудку. — Шоколад. Торт. Эта... бледная паста (в сознании мелькнул образ картофельного пюре). Пустота. Нужно мясо. Кость. Мозг.
Эрика резко встала, отбросив щетку — Я не буду есть сырое мясо! Ты с ума сошел?
— Не мы. Ты. Ты сходишь с ума от голода. Мы чувствуем. Мы можем взять контроль. Найти. Взять.
В ужасе Эрика ощутила, как ее собственная нога сделала маленький, непроизвольный шаг по направлению к двери, будто кто-то другой пошевелил ее мышцами. Она вцепилась пальцами в край столика, костяшки побелели. — Нет! Не смей! Это мое тело!
Напряжение висело в воздухе. Внутри нее бушевала тихая борьба — ее воля против чужого, навязчивого импульса. Нога дрожала, но не двигалась дальше. Прошла минута, другая. Эрика облизнула пересохшие губы.
— Упрямая, — наконец прозвучало в голове, и в этом слове сквозило что-то вроде досадливого удивления. Импульс ослаб. Контроль вернулся к ней, оставив после себя леденящий ужас и физическое истощение, будто она только что пробежала марафон.
Она поняла: это не монстр, которого можно выжечь или изгнать. Это паразит, сросшийся с ней на клеточном уровне. И он не просто говорил. Он влиял. На желания, на рефлексы, на физиологию. И он был голоден. Неудержимо.
На следующий день она попыталась его «уговорить». Стоя перед холодильником на идеально чистой кухне в три часа ночи (она почти не спала), она взяла упаковку дорогого ростбифа, купленного для фондю.
— Смотри, — прошептала она. — Мясо. Хорошее. Но приготовленное. Мы можем есть... нормальную еду. Договоримся?
Внутри послышалось недовольное шипение, будто кипящий чайник. —Мертвая ткань. Аромат слаб. Питательных веществ меньше. Но... приемлемо.
Это была маленькая победа. Она съела кусок мяса, и волчий голод немного отступил, сменившись просто сильным аппетитом. Но симбиот был недоволен. В течение дня он «брюзжал»: Скучная пища... Нужен адреналин... Почему ты так медленно двигаешься?.. Снаружи опасность (это было о лающем вдалеке псе). Уничтожить?
«Нет!» — она мысленно кричала на него, проходя по улице, и получала в ответ волну раздражения, от которой начинала болеть голова. Их диалог (если это можно было так назвать) был бесконечным, изматывающим спором двух несовместимых сознаний. Он видел мир как набор угроз, ресурсов и добычи. Она пыталась сохранить хотя бы видимость человечности.
Он ненавидел ее «слабость»: слезы отчаяния, которые она иногда не могла сдержать в одиночестве; ее страх перед отцом; ее тоску по старой, пусть и несчастливой, но знакомой жизни. — Эмоции — неэффективны. Плач тратит влагу и соли. Страх парализует. Нужно действие. Атака.
Она в ужасе отшатывалась от его инстинктов: мимолетного, но яркого желания вцепиться зубами в шею прохожего, от которого сильно пахло потом ( Пот — признак активности, возможный соперник ); предложения спрыгнуть с балкона третьего этажа, чтобы «проверить прочность симбиоза»; навязчивых образов того, как она ломает новую, дорогую мебель в гостиной просто чтобы посмотреть, как она сломается.
Однажды ночью, когда она ворочалась в своей огромной кровати, мучаясь от бессонницы и внутреннего гула, ее рука сама потянулась к лампе на прикроватной тумбочке. Не к выключателю, а к самому абажуру. Пальцы сжали ткань, и она почувствовала, как под кожей что-то шевелится, передавая в мышцы не ее собственное усилие. Абажур смялся с тихим хрустом.
— Что ты делаешь?! — прошептала она в темноту.
— Темнота. Неэффективно для наблюдения. Нужен свет.
— Но ты же ломаешь!
Вещь. Неважно. Создай свет.
Она чувствовала себя одержимой. Живым полем битвы. Ее единственным утешением была мысль, что она хотя бы сохраняет главный контроль над телом. Но цена была непомерной — постоянное психическое напряжение, страх перед самой собой, перед тем, что этот чужой голос когда-нибудь станет громче ее собственного.
Она пыталась исследовать его, понять пределы. Стоя перед зеркалом в ванной, она сконцентрировалась, пытаясь мысленно вызвать ту самую черную субстанцию.
— Покажись. Давай посмотрим на тебя.
В ответ — лишь волна недовольства и... странной нерешительности.
— Риск. Хозяин слаб. Среда враждебна.
— Ты же часть меня. Я приказываю.
— Приказ? — В ее сознании прозвучало что-то похожее на гортанный смех. — Мы симбиоз. Не хозяин и раб. Покажи свою силу. Тогда... возможно.
Она злилась. — Какую еще силу? Ты же видишь, в какой я ситуации!
— Сила не в ситуации. Сила здесь. —И в ее сознании вспыхнул образ: не ее тело, а нечто большее, темное, могучее, с белыми глазами и оскалом. Образ длился долю секунды, но Эрика почувствовала прилив странной, чужой уверенности, смешанной с животным ужасом. Это оно видело себя таким. И, возможно, могло таким стать.
Отчаяние толкало ее на отчаянные шаги. Она рылась в интернете на новом ноутбуке, ища симптомы «психического расстройства», «шизофрении», «галлюцинаций». Ничто не подходило идеально. Она искала «чёрная слизь паразит», «симбиоз OSCORP», но находила лишь псевдонаучные форумы и официальные, пустые пресс-релизы корпорации. OSCORP отрицала любые инциденты с биологическим материалом.
Однажды, в приступе ярости и страха, она схватила со стола маникюрные ножницы и прижала острие к своему запястью. — Выйди, — шептала она, и слезы текли по ее лицу. — Выйди, или я...
Внутри все застыло. Гул прекратился. Наступила тишина — впервые за многие дни. Потом голос прозвучал очень тихо, почти без интонации: Смерть хозяина — смерть симбиота. Глупость. Если ты умрешь, мы умрем. Твоя угроза — против тебя самой.
Она опустила ножницы. Руки тряслись. Это была патовая ситуация. Они были приговорены друг к другу. Одиночное заключение в одном теле.
Через неделю отец, наконец, обратил на нее внимание. За ужином (Эрика ела с усилием, заставляя себя глотать, пока Веном ворчал на безвкусицу соуса) он отложил вилку.
— Ты выглядишь ужасно. Бледная. Похудела. Школа «Сент-Мэри» начинается через понедельник. Приведи себя в порядок. Ты будешь лицом семьи здесь.
В его глазах не было заботы. Была проверка на профпригодность. Наследница должна соответствовать стандарту.
— Я пытаюсь, — тихо сказала она.
— Попробуй лучше.
В той ночи ее будили кошмары. Не образы, а ощущения. Ощущение падения с огромной высоты. Ощущение того, как ее тело разрывают на части, а оно срастается обратно. Ощущение вкуса крови и страха — не своего, а чужого. Она просыпалась в холодном поту, и в темноте ей казалось, что по стенам скользят черные, жидкие тени.
— Страх во сне — слабость, — бубнил голос. — Мы защитим. Но ты должна... позволить.
— Позволить что? Стать тобой? Нет.
Она начала избегать людей. Голос Венома реагировал на них слишком бурно: оценивал как угрозу, как добычу, как «ненужный шум». В замке своего нового дома она чувствовала себя немного безопаснее. Но и здесь его присутствие меняло все. Она ловила себя на том, что смотрит на горничную, убирающую комнату, и анализирует слабые места в ее позе, как ее можно было бы быстро обезвредить. Это была не ее мысль. Это был его инстинкт, просачивающийся в ее сознание, как яд.
Однажды, когда мать в очередной раз начала сравнивать ее с «преуспевающей молодой леди, дочерью лорда такого-то», Эрика внезапно почувствовала, как по спине пробежал холодок, а челюсти невольно сжались. В голове ясно и четко прозвучало: Доминирование. Угроза социального статуса. Заткнуть ей рот.
Эрика так сильно вцепилась ногтями в свою ладонь, что оставила на коже полумесяцы. Еле сдерживаясь, она вышла из комнаты под недоуменный взгляд матери.
В своей комнате она рухнула на пол, задыхаясь.
—Ты... ты чуть не заставил меня...
— Заставить? Нет. Мы показали путь. Самый эффективный. Ты выбрала бегство. Неэффективно.
Она поняла, что медленно сходит с ума. Одиночество, давление семьи и постоянная, изматывающая борьба с невидимым сожителем внутри нее самой. Иногда, в самые темные моменты, мысль о том, чтобы «позволить», казалась единственным выходом из этого ада. Просто сдаться, отпустить контроль и дать этому... этому Веному делать что угодно. Хоть раз почувствовать себя сильной, а не загнанной и слабой.
Но потом она вспоминала его голод, его холодную, животную логику, тот оскал в зеркале. И страх побеждал отчаяние.
Они застряли в мертвой точке. Два врага, обреченные делить одну клетку. Он — могущественный, но ограниченный ее волей и ее человечностью. Она — сломленная, но все еще цепляющаяся за остатки себя, за страх перед тем, во что он может ее превратить. Между ними не было диалога, был только тягостный, непрекращающийся конфликт, тихая война под кожей, в сознании, в каждой клетке. Война без победителей, но с одним несомненным проигравшим — Эрикой, чья жизнь, и без того расколовшаяся на части, теперь медленно растворялась в симбиозе с чем-то древним, голодным и абсолютно чужим. И тихий, насмешливый голос в глубине ее разума напоминал об этом каждую секунду.
—————————————————————
Сегодня такая глава)