На грани Вселенной

Школьная экскурсия в главный исследовательский корпус OSCORP была для Эрики способом заполнить пустоту ожидания. Завтрашний день был чистым листом, и это пугало больше, чем любое расписание. Она шла в самом хвосте группы, пропуская мимо ушей восторженные речи гида о прорывах в генной инженерии и нанотехнологиях. Воздух здесь был особенным — стерильным и напряженным, пахнущим озоном от оборудования и сладковатым запахом питательных сред.

Питер держался неподалеку, но, казалось, находился в другом измерении. Его взгляд не скользил по поверхностям, а впивался в технические панели, схемы на стенах, этикетки на дверях. Он ловил обрывки разговоров ученых, мелькавших в боковых коридорах, и в его глазах зажигался знакомый Эрике огонек ненасытного любопытства — того, что заставляло его разбирать старые радиоприемники до винтика. Их объединяло одно: оба задыхались в этой толпе, под пристальным взглядом учителей. Желание сбежать было физическим.

Возможность представилась в секторе «Био-синтез». Группа застряла у огромной прозрачной колонны, внутри которой в питательном геле медленно пульсировало что-то, напоминающее гигантское сердце без тела. Вопросы посыпались градом, гид увлекся, размахивая указкой. Питер встретился с Эрикой взглядом и едва заметно кивнул в сторону. Там был не главный коридор, а узкий проход между двумя блоками аппаратуры, ведущий к тускло освещенной арке с табличкой «Хранилище образцов B-12. Контролируемый доступ». Массивная дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы внутрь проскользнула тень.

Они улизнули, не обменявшись ни словом. Тишина служебного коридора после гомона экскурсантов была осязаемой. Здесь было прохладнее. Свет давали тусклые светодиодные ленты под потолком, отбрасывавшие длинные тени. По обеим сторонам тянулись матовые стеклянные стены, за которыми угадывались очертания лабораторий. В одной мерцали экраны, в другой что-то тихо щелкало и гудело. Воздух был густым от запахов — здесь отдавало формалином, там — перегретым металлом и озоном.

Дверь в конце, та, что вела в «Хранилище B-12», была самой неприметной. Питер осторожно надавил на нее. Она поддалась с тихим шипящим звуком разблокирующегося пневматического замка.

Помещение внутри было не кладовой, а скорее хаотичным архивом неудач или замороженных проектов. Оно не было большим, но его пространство было загромождено. Стеллажи упирались в потолок, заставленные странными предметами под стеклянными или пластиковыми колпаками. Здесь не было выверенной эстетики выставки, царил рабочий беспорядок.

Эрика, войдя, на мгновение застыла, осматриваясь. Ее взгляд скользнул по рядам. В ближайшей витрине в прозрачной жидкости плавало что-то, напоминающее гигантскую личинку с неестественно крупными, почти человеческими глазами. Рядом, в другом контейнере, лежал кристалл, излучавший собственное, тусклое тепло, от которого дрожал воздух вокруг. Чуть дальше в небольшом террариуме копошились жуки с панцирями, переливавшимися, как нефть в луже. Повсюду висели предупреждающие знаки: «Биоопасность», «Радиация», «Нестабильный образец». Это была комната странностей, тихий зверинец заброшенных экспериментов. Жуть от этого места была не яркой, а тлеющей, глухой.

Питера же, словно магнит, потянуло вглубь, к одному из стеллажей в углу. Там, под куполом из толстого стекла, находился террариум. И в нем — паук. Но не такой, каких Эрика видела в учебниках. Его размер был обычным, но хитиновый покров отливал не естественными цветами, а холодным, металлическим сине-красным блеском, словно его тельце было выточено из закаленной стали и полированной меди. Он сидел в центре паутины необычайно сложной, почти фрактальной геометрии, которая казалась скорее инженерной конструкцией, чем ловушкой для мух. Паук был неподвижен, но в этой неподвижности чувствовалась не спячка, а замершая, сфокусированная энергия, будто сжатая пружина.

Рядом, на отдельной, изолированной подставке из нержавеющей стали, находился другой объект. Он не был заключен в привычный колпак. Его удерживало силовое поле, слабое свечение которого едва обрисовывало контуры. Внутри пульсировала темная, аморфная масса. Она не была просто черной. Она казалась глубже черного, поглощающей свет. Ее форма постоянно менялась — то растекаясь, то сжимаясь, а по поверхности, как крошечные молнии, пробегали разряды статического электричества. Она напоминала каплю самой густой ночи, наделенную собственной, недоброй жизнью. На табличке под ней, помимо стандартных предупреждений, значилось: «ОБРАЗЕЦ 042-B. Симбиотическая культура. Статус: КРИТИЧЕСКИ НЕСТАБИЛЕН».

Питер, завороженный, приблизился к пауку. Он наклонился, почти касаясь лбом стекла.

—Смотри на узор... — прошептал он, больше себе, чем Эрике. — Это не просто паутина. Это... алгоритм, материализованный в шелке. Здесь заложены принципы распределения нагрузки, которых нет в природе...

Его рука, движимая чистейшей, неудержимой жаждой понять, потянулась к боковой панели террариума, где находилась панель с защелками для кормления и обслуживания. Одна из защелок, видимо, не была зафиксирована после последней проверки, дрогнула под его пальцами.

В этот момент Эрика, почувствовав легкий приступ дурноты от духоты и странных запахов, отошла от входа, сделав пару шагов вдоль стеллажа. Ее плечо задело угол металлической подставки, на которой стояла колба с мутной жидкостью и чем-то, напоминавшим клубок светящихся нитей. Подставка качнулась. Эрика инстинктивно выставила руку, чтобы удержать ее, и на секунду ее ладонь легла на холодную поверхность рядом с устройством, генерирующим силовое поле для черной массы.

Раздался тихий, высокий писк — звук перегрузки. Световое поле вокруг черной субстанции дрогнуло, померкло на долю секунды, и в его целостности возникла микроскопическая брешь.

Этого хватило.

Черная масса внутри среагировала мгновенно. Она не рванулась к свободе броском. Она, словно облако дыма, истончилась, превратилась в темный туман и просочилась сквозу щель в силовом поле. Этот «туман» не рассеялся в воздухе. Он, подчиняясь некоему внутреннему вектору, потянулся, как темная река, по поверхности стола, а затем — по ножке подставки, на которую опиралась Эрика. Она ничего не почувствовала, кроме внезапного леденящего холода, пробежавшего по ее ладони, все еще лежавшей на металле. Она одернула руку, потерла ладонь. Холод прошел, сменившись легким, неприятным покалыванием, как от затекшей конечности. Она решила, что это просто статическое электричество от оборудования или ее собственные нервы.

В тот же миг у террариума произошло свое событие. Защелка под пальцем Питера поддалась с тихим, но отчетливым щелчком. Паук внутри, до этого напоминавший драгоценную брошь, вздрогнул. Не было ни разбега, ни подготовки. Одно молниеносное движение — и он уже был снаружи, совершив прыжок, который глаз не успел отследить. Он приземлился на тыльную сторону ладони Питера, там, где кожа тоньше, и впился хелицерами.

Боль была неожиданной и острой, как укол раскаленной иглой. Питер ахнул скорее от неожиданности, чем от силы ощущения, и резко встряхнул рукой. Паук исчез в полумраке под стеллажами. На коже остались две крошечные, но на удивление глубокие красные точки, из которых медленно сочилась капля крови, темной и густой. И почти сразу место укуса начало жечь изнутри. Это жжение быстро превратилось в странное, пульсирующее тепло, которое начало расползаться по венам, поднимаясь вверх по руке. Сердце Питера забилось с непривычной, учащенной силой, будто пытаясь вырваться из груди.

— Питер! — Эрика обернулась на его звук. Ее собственное странное ощущение в ладони забылось перед его бледным, искаженным внезапной болью лицом. — Что с тобой?

— Ничего... паук, — пробормотал он, сжимая запястье поврежденной руки, словно пытаясь остановить распространение тепла. Его зрение на секунду поплыло, а потом, наоборот, стало невероятно четким. Он увидел каждую пылинку в воздухе, каждую микротрещину на пластиковом колпаке рядом. И услышал. Не только тяжелое дыхание Эрики, но и тиканье какого-то прибора за двумя стенами, и далекий, монотонный гул вентиляции, который теперь различался на отдельные обертоны.

— Надо уходить, — голос Эрики прозвучал приглушенно, как будто она говорила из-под воды. Ей тоже стало физически нехорошо. Легкое покалывание в ладони сменилось нарастающей тяжестью во всем теле. Появилась тошнота, подкатившая комом к горлу, и слабость в коленях. Мир вокруг потерял резкость, краски поблекли.

Они выбрались из хранилища, двигаясь на ощупь, стараясь не шуметь, хотя Питеру его собственные шаги отдавались в ушах громким, ритмичным стуком. Им удалось проскользнуть обратно в группу, когда та уже двигалась к лифтам. Никто, казалось, не заметил их отсутствия.

Они стояли рядом в переполненном лифте, но разделенные пропастью новых ощущений. Питер чувствовал, как по его телу бегут мурашки, мышцы наполняются дрожащей, неведомой силой, а мир вокруг звучит слишком громко и выглядит слишком ярко. Он сжимал и разжимал кулак укушенной руки, ощущая, как в пальцах играет странная, отзывчивая энергия.

Эрике же было просто плохо. Слабость нарастала, голова гудела, как раскачанный колокол. Ей казалось, что на плечи ей положили невидимый, тяжелый груз. Она лишь хотела одного — лечь и закрыть глаза, чтобы этот назойливый мир наконец отступил.

Когда лифт доставил их в главный холл и поток школьников хлынул к выходу, Эрика увидела его. Стоящего не у подъезда, а прямо у стеклянных дверей, в самом центре проходной зоны. Ее отец. Он был один, без лимузина, без сопровождения. Он стоял неподвижно, и его появление здесь, в этом публичном месте, выглядело настолько чужеродно и неожиданно, что у Эрики на секунду перехватило дыхание. На его лице не было привычной маски деловой холодности. Была усталость, прорезанная глубокими складками, и какая-то новая, жесткая решимость.

— Отец? — Эрика остановилась, чувствуя, как подкашиваются ноги. Питер замер рядом, его тело напряглось, как у животного, уловившего опасность.

Отец не поздоровался, не сделал шаг навстречу. Он просто сказал, четко и громко, чтобы перекрыть шум толпы:
— Эрика. Со мной. Сейчас.
— Что случилось? Куда?
— Домой собираться. Мы уезжаем. В Лондон. Сегодня вечером.

Слова повисли в воздухе, не сразу находя дорогу к ее сознанию, затуманенному недомоганием.
— Уезжаем?.. Что ты имеешь в виду? Мама... Морган...
— Они уже в аэропорту. Вещи собраны. Твой багаж ждет. Самолет в десять.

Это было сказано так же просто, как констатация погоды. Без предупреждения, без обсуждения. Жизнь, которую она знала — вернее, та пустая ее оболочка, что оставалась, — должна была быть свернута в течение нескольких часов. По щеке пробежала предательская дрожь, но это была не дрожь от эмоций, а физическая слабость, смешанная с нарастающей внутренней дрожью, будто внутри нее что-то вибрировало на низкой, невыносимой частоте.

Она обернулась к Питеру. Тот стоял, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Его лицо было бледным, но взгляд — острым, сфокусированным, полным немого вопроса и тревоги. В его позе читалась готовность вступиться, но Эрика едва заметно мотнула головой. Нет. Бесполезно.

— Я... позвоню, — выдохнула она, и сама не поверила этим словам. Как она может позвонить, если ее увозят в другую страну сегодня же вечером?

Питер лишь кивнул, коротко и резко. Его челюсть была напряжена. Он видел, как отец Эрики взял ее за локоть — жест не заботливый, а направляющий, — и повел к ожидающей у тротуара машине, которая подъехала беззвучно, как по волшебству.

Дорога домой прошла в тишине, разорванной лишь лаконичными фразами отца. Он говорил что-то о срочном поглощении лондонского филиала, о необходимости «консолидации семьи на месте», о новых школах и новых возможностях. Слова долетали до Эрики обрывками, теряясь в нарастающем гуле в ушах. Она смотрела в окно на мелькающие улицы, но не видела их. Ее тело начало болеть. Сначала это была просто тяжесть, потом — глухая, разлитая ломота в мышцах, как при сильной простуде. Тошнота сжимала желудок. Ей было жарко, но когда она прикоснулась лбом к холодному стеклу, оно показалось обжигающим.

Дом, когда они приехали, был не просто пуст. Он был выпотрошен. В огромной гостиной не осталось ни одного ковра, на паркете лежали следы от тяжелой мебели. Со стен исчезли зеркала и картины, оставив после себя яркие прямоугольники нетронутых обоев. Воздух пахл пылью и пустотой. Это был не дом, а складское помещение, с которого только что вывезли товар.

— Поднимись, приведи себя в порядок. Выезжаем через два часа, — бросил отец, снимая пиджак и направляясь в свой кабинет — единственную дверь внизу, из-под которой струился свет и доносились приглушенные голоса по телеконференции.

Эрика побрела наверх по широкой лестнице, держась за перила. Каждая ступенька давалась с усилием. В ее комнате царил тот же опустошающий порядок. Большая часть мебели исчезла. Посредине стоял одинокий, дорогой чемодан на колесиках. На кровати без постельного белья лежала сложенная теплая куртка. Все остальное — книги, которые она любила перечитывать, немногочисленные безделушки с детства, фотография, где она, Питер и еще пара школьных друзей смеялись на каком-то забытом празднике, — все это исчезло. Упаковано кем-то другим и отправлено в неизвестность. Или просто выброшено.

Волна тошноты и головокружения накатила с новой, сокрушительной силой. Во рту стало горько. Эрика, пошатываясь, прошла в свою ванную комнату — огромное, холодное помещение, отделанное белым мрамором, который теперь казался ледяным саваном. Она щелкнула выключателем, и яркий свет болезненно ударил в глаза. Закрыв дверь, она не пошла к раковине, а просто опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Слабость сковала все тело. Она обхватила колени руками, опустила голову. Дышать было трудно. Внутри все горело, но это был странный жар — не лихорадочный, а глубокий, тлеющий где-то в самых основах, будто ее клетки медленно перегревались.

И начался голод.

Это было не обычное чувство пустоты в желудке. Это был всепоглощающий, животный позыв, возникший из ниоткуда и сразу заполнивший все ее существо. Он не исходил из живота. Он исходил отовсюду — из мышц, из костей, из самой крови. Это была потребность не в пище, а в... чем-то ином. В энергии, в материи, в жизни. Челюсти свела судорога, слюна во рту стала вязкой и неприятной. Перед глазами поплыли темные пятна. Она почувствовала металлический привкус на языке.

Она попыталась встать, чтобы дойти до крана и попить воды, но ноги не слушались. Мышцы дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Она уперлась ладонями в холодный пол, пытаясь оттолкнуться, и в этот момент увидела, как ее собственные пальцы, наливаясь странной силой, будто слегка вдавились в твердый мрамор, оставив на его полированной поверхности едва заметные, влажные отпечатки. Она зажмурилась, списав это на слабость и игру света.

Мучение нарастало. Голод становился физической болью, спазмами, которые скручивали внутренности. Ей казалось, что ее тело истощается, высыхает на глазах, хотя разум понимал абсурдность этого ощущения. В ушах стоял постоянный, низкочастотный гул, похожий на шум мощного трансформатора. В этом гуле начали проступать обрывки чего-то, похожего на мысль, но не ее собственную. Беспорядочные вспышки: Голод... Нестабильность... Нужен хозяин... Симбиоз...

Эрика вжалась в стену, охваченная паникой. Это были галлюцинации. От стресса, от истощения, от всего, что произошло за этот бесконечный день. Она сжала голову руками, пытаясь заглушить внутренний шум.

И тогда она это увидела. Не сразу. Сначала это было похоже на тень, падающую от ее собственного тела при неестественном угле света. Но тень не легла на пол, а выступила из ее кожи. Из предплечья правой руки, медленно, как густая, черная смола, начала сочиться субстанция. Она была темнее всего, что Эрика видела в жизни, и блестела, как мокрая кожа змеи. Она не капала, а стекала цельным, тягучим потоком, собираясь на кафельном полу в небольшую, пульсирующую лужу. А затем эта лужа... поднялась. Материя оторвалась от пола и вытянулась, сформировав гибкий, сужающийся отросток.

На его конце субстанция сгустилась, приняла форму. Возникла гладкая, каплевидная голова. На ней не было глаз в человеческом понимании — лишь две огромные, сужающиеся к низу белые щели, светящиеся холодным, безжизненным светом. А ниже — оскал. Частокол длинных, заостренных, идеально белых зубов, слишком много зубов для любого земного существа. Эта... голова на тонкой шее из черной слизи наклонилась, повернулась и «посмотрела» прямо на Эрику.

Она не могла пошевелиться, не могла крикнуть. Ее охватил паралич чистого, немого ужаса. Это не была галлюцинация. Это было здесь. Реальное. Физическое.

И внутри ее черепа, не как звук, а как прямое знание, вложенное в сознание, пророкотал низкий, вибрирующий, многоголосый шепот:

- ЗДРАВСТВУЙ, ЭРИКА

— что ты такое? — прошептала девушка, дрожащим голосом.

— Я - ВЕНОМ.... И ТЫ - МОЯ!

———————————————————

Вот новая глава! У ЭРИКИ ПОЯВИЛИСЬ СИЛЫЫЫЫ, эта часть мне очень нравится 👍🏻