Исцели меня если сможешь

ГЛАВА 47:

Я стояла посреди аллеи, сжимая в руках картонный стаканчик, и испуганно всматривалась в полные слез глаза Шона. Его слова о каком-то невыносимом, жгучем аду и непростительном грехе тяжелым эхом отозвались в моей голове.

- Шон, о чем ты говоришь? Какое прощение? Что ты такое сделал? - взволнованно засыпала я его вопросами, делая шаг навстречу.

Но договорить мне было не суждено. Наша маленькая бунтарка внутри, словно среагировав на мое внезапное психологическое напряжение и страх, устроила в животе настоящую катастрофу. Из самой глубины матки долетел такой страшный, резкий и сокрушительный удар, какого я не чувствовала еще никогда. Она словно со всей силы выпрямила обе ножки, упираясь мне куда-то под ребра и одновременно сильно надавливая вниз.

- О-о-ох! - истошно, со свистом выдохнула я, и в глазах моментально потемнело от дикой, пронзительной боли.

Ноги в ту же секунду стали ватными, дыхание перехватило спазмом. Теряя координацию, я инстинктивно и намертво схватилась левой рукой за свой огромный восьмимесячный живот, сгибаясь пополам. В этой суматохе пальцы правой руки судорожно разжались, и горячий шоколад из стаканчика бурым, обжигающим потоком выплеснулся прямо на грудь и рукав куртки Шона.
Шон от неожиданности даже не обратил внимания на грязное пятно. В нем в ту же секунду проснулся профессиональный врач. Его глаза округлились от паники, он мгновенно перехватил мой пустой стаканчик, швыряя его в урну, и крепко обнял меня за плечи, удерживая от падения.

- Эв! Эвелин, тише, дыши! - испуганно закричал он, его голос сорвался на панический фальцет. Он лихорадочно озирался по сторонам, ища глазами укрытие. - Черт, черт, черт! Где тут скамейка?! Нам нужно сесть, срочно! На этом сроке от любого резкого спазма или стресса уже можно родить, ты понимаешь?! Только не здесь, Эв, дыши!

Шон действовал невероятно быстро и слаженно. Буквально на себе он дотащил меня до ближайшей деревянной скамьи в тени деревьев и бережно опустил на сиденье. Я сидела, уткнувшись лбом в его плечо, судорожно глотала ртом прохладный воздух и следовала его сбивчивым командам: «Вдох, Эв, медленный выдох... Давай, убирай спазм». Шон аккуратно взял мои руки в свои, проверяя пульс, и его лицо было бледнее моего. Из-за этого жуткого приступа боли и суматохи он так ничего мне и не рассказал, полностью закрывшись в своей докторской роли и напрочь забыв о своих недавних излияниях.

Прошло около пятнадцати бесконечных минут. Постепенно, под мерный шепот Шона и благодаря свежему воздуху, дочка внутри наконец-то смилостивилась над мамой. Она плавно перевернулась, ослабляя хватку, и дикая, сковывающая боль начала медленно отступать, сменяясь привычной тяжестью. Я смогла распрямить спину и сделать первый полноценный, глубокий вдох.

- Фух... Всё, Шон. Кажется, отпустило, - слабо улыбнулась я, вытирая выступившие от боли слезы со щек. - Всё хорошо, правда. Она просто у нас с характером, упрямая. Прости, что я... я так глупо облила твою куртку. Посмотри, на тебе же живого места нет, весь в шоколаде.

Шон облегченно, шумно выдохнул, и его плечи наконец-то опустились. Он перевел взгляд на свою испорченную одежду, на которой красовалось огромное бурое пятно, и бледная, вымученная улыбка тронула его губы.

- Главное, что с тобой и с малышкой всё в порядке, Эв. Куртка - это мелочи, - тихо ответил он, но по его глазам было видно, что возвращаться к прежнему тяжелому разговору он категорически не собирается. Он словно заново выстроил вокруг себя непробиваемую стену. - Так, прогулка на сегодня окончена. Я провожу тебя до дома. Возражения не принимаются.

Я не стала спорить - сил действительно не осталось. Мы медленно поднялись и пошли в сторону моей многоэтажки. Шон бережно вел меня под руку, подстраиваясь под мой черепаший шаг. Когда мы наконец зашли в квартиру, дома по-прежнему царила звенящая тишина - Джеймса еще не было, его срочный бой у Рона был в самом разгаре.

- Заходи, Шон, не стой на пороге, - сказала я, разуваясь и проходя в прихожую. - Ты не можешь ехать через весь город в таком виде, от тебя пахнет какао на всю ивановскую, да и куртка липкая. Снимай её.

Я прошла к шкафу в спальне и достала оттуда большую, уютную серую кофту Джеймса на молнии. Вернувшись в прихожую, я протянула её Шону:

- На, надень пока это. Она тебе, конечно, будет немного великовата в плечах, но зато чистая и теплая.

- Спасибо, Эв, - тихо поблагодарил он, аккуратно стягивая свою грязную, насквозь пропитанную шоколадом куртку. Под ней осталась чистая футболка. Он быстро накинул кофту Джеймса, и я невольно поймала себя на мысли, как странно видеть вещи моего мужа на другом мужчине - Джеймс бы точно устроил сцену ревности, если бы застал нас в этот момент.

Я забрала грязную куртку Шона из его рук:

- Посиди минутку в гостиной, я сейчас закину её.

Я медленно дошла до ванной комнаты, открыла плетеный бак с грязной одеждой, стоявший у стиральной машины, и аккуратно положила туда его куртку, планируя постирать её позже, когда появится время. Вернувшись в коридор, я увидела, что Шон уже стоит у входной двери, готовый уходить. Его лицо снова приняло то самое замкнутое, бесконечно грустное и потерянное выражение.

- Мне пора, Эвелин, - тихо произнес он, беря ключи от машины. - Спасибо за шоколад. И пожалуйста... береги себя. Обещай мне, что при любых, даже самых легких болях ты сразу вызовешь скорую или наберешь меня. Договорились?

- Договорились, Шон. Спасибо тебе большое, что спас меня в парке, - искренне ответила я, провожая его теплым взглядом.

Дверь за ним закрылась, щелкнул замок, и в квартире снова воцарилась удушающая, пугающая пустота. Я осталась одна. Я прошла в гостиную, обессиленно опустилась на диван и обняла руками свой огромный восьмимесячный живот. За окном уже окончательно стемнело, город погрузился в чернильную ночную тишину. Внутри меня снова начал разрастаться тот самый липкий, изнуряющий страх за Джеймса. Где он? Как проходит этот чертов бой? Жив ли он вообще? Я сидела в полумраке комнаты, глядя на собранный комод и игрушки, и преданно, со слезами на глазах оставалась ждать возвращения своего мужа, надеясь, что эта бесконечная ночь принесет мне хоть каплю покоя.
Я сидела в полумраке гостиной, уставившись в окно, за которым черная ночная тишина медленно, но верно поглощала город. Часы на стене безжалостно отсчитывали минуты, превращая их в часы. Полночь. Час ночи. Два. Три...

Джеймс не пришел в положенное время. На все мои бесконечные, панические звонки телефон упрямо отвечал длинными, бездушными гудками, которые под конец начали обрываться сухим голосом автоответчика. Внутри меня всё просто выжигало от леденящего, удушающего страха. Нелегальный ринг, огромный тяжеловес из столицы, люди Майкла, приказ Митчелла... Мое больное воображение на восьмом месяце беременности рисовало самые страшные, кровавые картины. Ближе к четырем часам утра я окончательно выбилась из сил от слез и тревоги и незаметно провалилась в тяжелую, тревожную полудрему прямо на диване.
Вдруг тишину квартиры разорвал резкий, неестественно громкий скрежет ключа в замке и тяжелый, глухой удар входной двери о стену.
Я мгновенно подскочила с дивана. Сердце испуганно затрепетало в груди, как пойманная птица. Наплевать на ноющую поясницу, наплевать на тяжесть огромного живота - я на ватных ногах буквально побежала в прихожую.

- Джеймс!.. - выдохнула я, но слова застряли у меня в горле.

На пороге стоял мой муж, и стоило мне бросить на него один единственный взгляд, как меня обдало волной дикого ужаса. Джеймс был пьяный. Настолько сильно пьян, что едва удерживал равновесие, опираясь плечом о косяк. Вся его одежда была пропитана удушающим, въедливым запахом крепкого алкоголя, табака и пота. Его темные глаза, обычно смотревшие на меня с такой щемящей нежностью, сейчас были абсолютно чужими, мутными, налитыми кровью и дикой, неконтролируемой агрессией зверя. На лице красовалось несколько свежих багровых гематом - следы прошедшего боя, - но алкоголь, видимо, полностью заглушил его боль, превратив её в слепую ярость.

- Джеймс, господи... - из моих глаз сами собой брызнули слезы, а голос задрожал от нахлынувшей обиды и паники. - Почему ты так долго? Время четыре часа утра! Почему ты не брал телефон, я же с ума тут сходила, плакала... Что произошло на этом чертовом бою у Рона?!

Я сделала шаг к нему, протягивая дрожащие руки, но Джеймс резко, с каким-то брезгливым ожесточением отпихнул мои ладони в сторону. Он не просто повысил голос - он оглушительно, свирепо наорал на меня прямо с порога, заставив меня вздрогнуть всем телом:

- Закрой рот, Эвелин! Не твое гребаное дело, где я был и почему не брал трубку! Хватит выносить мне мозг! Отвали от меня!

Мне стало не по себе. Леденящий холодок пробежал по спине. Это был не мой любящий Джеймс, который вчера целовал мой живот на коленях. Это был тот самый безжалостный, опасный боец из подвалов Майкла, которого я всегда так сильно боялась. Он грубо прошел мимо меня, задевая плечом, и скрылся за дверью ванной комнаты. Спустя секунду оттуда донесся мерный, приглушенный шум льющейся воды.

Я вернулась в гостиную, обессиленно опустившись на край кресла. Тело мелко дрожало от пережитого шока. Прошел целый час. Время тянулось как резина, пока я слушала шум воды и пыталась успокоить бешено колотящееся сердце, умоляя дочку внутри не пугаться моего стресса.

Вдруг дверь ванной с грохотом распахнулась. Из коридора послышались тяжелые, яростные шаги. Джеймс влетел в гостиную. Он был разъярённый, дышал тяжело и прерывисто, а его лицо исказилось от такого бешеного, безумного оскала гнева, что у меня перехватило дыхание. Он был в одних спортивных штанах, а в его правой руке, сжатая в железный кулак, была... темная, грязная, насквозь пропитанная шоколадом куртка Шона. Та самая, которую я несколько часов назад в панике бросила в бак для белья, совершенно забыв о ней.

Джеймс подошел ко мне вплотную, нависая надо мной как грозовая туча. Он не контролировал себя, алкоголь полностью сорвал все его тормоза. Он начал орать на меня так, что штукатурка готова была сыпаться с потолка:

- Это что за дерьмо, Эвелин?! - взревел он, тряся курткой перед моим лицом. - Что это сука такое?! Чья это шмотка в моем баке для белья?! Кто был в моей квартире, пока я рисковал жизнью на ринге?! Отвечай мне, блядь, чья она?!

- Джеймс, пожалуйста, тише... - я подбежала к нему, уже захлебываясь горькими, горючими слезами. Страх за ребенка и за себя парализовал разум. Я протянула руки, пытаясь коснуться его крепкой груди, умоляя его остановиться. - Перестань орать, умоляю тебя! Тебе нельзя так кричать, мне плохо... Это куртка Шона! Это просто куртка Шона, послушай меня!

Стоило мне произнести это имя, как Джеймс, который и так ненавидел врача до скрежета зубов, вспыхнул с новой, тройной силой. Его глаза налились бешеной кровью, а челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки.

- Шона?! - его голос перешел на ультразвуковой, безумный ор. - Этот ублюдок был здесь?! В моей спальне?! Пока меня не было, ты притащила этого блондинчика в мой дом?!

- Нет! Нет, Джеймс, ты всё не так понял! - я отчаянно зарыдала, начиная лихорадочно оправдываться, теряя голос от ужаса. - Мы просто встретились в парке случайно... Мне стало плохо, дочка сильно пиналась, я пролила на него шоколад! Шон просто помог мне дойти до дома, потому что на восьмом месяце я могла родить прямо на аллее! Он врач, Джеймс! Он просто помог! Я дала ему твою кофту, а его грязную куртку бросила в стирку! Между нами ничего не было, клянусь тебе, верь мне!

Но пьяный, ослепленный ревностью и яростью мозг Джеймса не воспринимал ни единого моего слова. Мои оправдания лишь сильнее разозлили зверя. С диким, животным рычанием он с размаху, со всей силы швырнул эту тяжелую, липкую куртку Шона прямо в меня.

Ткань с глухим ударом врезалась мне в грудь и лицо. От неожиданности, оскорбления и дикого психологического стресса у меня внутри всё судорожно сжалось. В ту же секунду из самой глубины моего живота долетела такая страшная, пронзительная и резкая боль, от которой у меня подкосились колени. Дочка внутри, напуганная моим криком и ударом, со всей силы уперлась ножками, вызывая жуткий тонус матки.

- А-ах!.. - истошно всхлипнула я.
Стаканчик моих слез переполнился. Теряя равновесие, я инстинктивно и намертво схватилась обеими руками за свой огромный восьмимесячный живот, сгибаясь пополам от острой физической боли и дискомфорта, и тяжело осела обратно на диван.Джеймс посмотрел на меня сверху вниз, и на его лице не отразилось ни капли жалости. Его пьяный, циничный разум, выдал самую страшную, безжалостную фразу, которая окончательно разрушила мое сердце:

- О, ну конечно! - издевательски, злобно оскалился он, делая шаг назад и пренебрежительно качая головой. - Ты хватаешься за свой живот при каждом удобном случае, Эвелин! Чуть что не по-твоему, как ты сразу начинаешь строить из себя жертву и давить на жалость своим положением! Хватит разыгрывать этот гребаный цирк, надоело!

Эти слова прозвучали для меня как окончательный, смертный приговор. Человек, который обещал защищать меня до последнего вздоха, мужчина, который носил кольцо на пальце и клялся в любви нашей дочери, сейчас обвинил меня в симуляции и лжи посреди дикой боли. Наша идеальная сказка, наш собранный комод цвета слоновой кости, все эти пять месяцев тишины и покоя в одно мгновение превратились в пепел.

Я сидела на диване, намертво сжимая руками свой болевший живот, где наша малышка продолжала судорожно биться от стресса. Слезы счастья, которые я проливала сегодня вечером, сменились дикими, истошными, разрывающими душу рыданиями. Я плакала сильнее, чем когда-либо в жизни, задыхаясь от боли, несправедливости и сковывающего ужаса перед человеком, который стоял напротив меня и больше не был моим Джеймсом.

Я сидела на диване, задыхаясь от рвущих грудь рыданий, и судорожно сжимала руками живот, в котором наша напуганная девочка продолжала биться от стресса. Острая боль от тонуса сковывала всё тело, а жестокие слова Джеймса о «гребаном цирке» и «дешевых манипуляциях» продолжали ядовитыми иглами вонзаться в мое разбитое сердце.
Джеймс стоял прямо передо мной, тяжело и прерывисто дыша. Его мощная грудь бурно вздымалась, а кулаки были сжаты с такой силой, что побелели костяшки. Вдруг его яростный оскал на секунду сменился какой-то странной, пустой гримасой, и он глухо, едва разжимая зубы, процедил:

- Я проиграл бой, Эвелин... Этот ублюдок из столицы... Я проиграл. Из-за тебя! Из-за твоих вечных капризов и того, что я растерял всю свою злость!

Слова о проигрыше на ринге заставили меня на секунду замереть. Джеймс? Несокрушимый чемпион Рона и Майкла, который никогда не уступал соперникам, проиграл? Это было нереально. Это означало крах, означало, что контракт на миллиард затянется на его шее еще туже.

Я со слезами на глазах подняла голову, собираясь что-то сказать, и в этот момент свет от люстры упал прямо на его лицо. Мой взгляд сфокусировался на его глазах, и внутри меня всё просто оборвалось, уступая место совершенно новому, дикому и леденящему ужасу.

Его зрачки.

Они были неестественно, безумно расширены - огромные, черные озера, которые практически полностью поглотили темную радужку, несмотря на яркий свет в гостиной. В его взгляде не было привычной алкогольной поволоки. Глаза бешено, лихорадочно блестели, а по лицу, помимо пота, ходили судорожные желваки. Я слишком хорошо знала, как выглядит пьяный человек - от Джеймса действительно пахло виски, но этот безумный, хаотичный огонь в глазах и пугающая сверхактивность не имели никакого отношения к алкоголю.

Догадка ударила меня по голове, словно обухом. Он не пьян. Или, по крайней мере, не только пьян. Он под чем-то. Под какими-то тяжелыми, агрессивными психостимуляторами или химией, которую ему могли подсунуть или которую он принял сам, чтобы заглушить слабость и выстоять на ринге.

Вся моя беспомощность и слезы в одно мгновение сгорели, уступая место бешеной, отчаянной ярости матери, которая пытается защитить своего ребенка. Я резко, превозмогая жуткую боль в животе и пояснице, поднялась с дивана и сорвалась на истошный, оглушительный крик, упрямо делая шаг к нему вплотную:

- Ты не пьян, Джеймс! - заорала я, срывая голосовые связки и тыча дрожащим пальцем ему прямо в лицо. - Посмотри на свои глаза! Посмотри на свои зрачки, ублюдок! Ты под чем-то! Что ты принял?! Какую дрянь ты в себя вколол или сожрал перед этим боем?! Отвечай мне! Ты колешься ради этих чертовых боев Рона и Майкла?! Ты притащил эту наркотическую грязь в наш дом, где скоро родится наша дочь?!

Джеймс от моего крика буквально взвился на месте. Моё обвинение попало в самую точку, и это лишило его последних остатков разума. Он подался вперед, нависая надо мной так близко, что я чувствовала жар от его тела, и заорал в ответ с такой оглушительной, животной свирепостью, что у меня заложило уши:

- Закрой свой рот, Эвелин! Я ничего не принимал! Слышишь ты?! Ничего! Не смей называть меня наркоманом в моем собственном доме! Ты сука ничего не понимаешь в том, что происходит на этом ринге!

- Врешь! Ты всё врешь мне в глаза, Джеймс Кастер! - я уже совершенно не контролировала себя, крича из последних сил, хотя от каждого нового выдоха живот сжимался еще сильнее, причиняя мне невыносимую, адскую боль. - Я не верю тебе! Ни единому твоему слову больше не верю! Ты стал чудовищем! Ты погубишь себя, ты погубишь нас! Зачем ты это сделал?! Зачем?!

Мой яростный, обвиняющий крик окончательно сорвал все предохранители в его воспаленном, отравленном химией мозге. Джеймс издал дикий, утробный рык, полностью теряя контроль над своими действиями. Он резко развернулся к обеденному столу. Его взгляд упал на красивую деревянную рамку, в которой стояла наша свадебная фотография - та самая, где мы, счастливые и улыбающиеся, расписались всего несколько месяцев назад, обещая любить друг друга до гроба.

Джеймс сделал молниеносный, яростный рывок вперед. Его широкая ладонь грубо схватила рамку. Одним мощным, безжалостным движением руки он со всей силы швырнул нашу свадебную фотографию прямо на кафельный пол прихожей.
Раздался оглушительный, страшный звон. Стекло с треском разлетелось вдребезги, миллионы острых, сияющих осколков веером разлетелись по всему коридору, врезаясь в плинтуса. Наш счастливый снимок остался лежать на полу, безжалостно перечеркнутый глубокими трещинами и засыпанный стеклянным крошевом.

Этот звон разбитого стекла прозвучал как финальный аккорд нашей разрушенной жизни. Я замерла, прижав ладони к своему огромному восьмимесячному животу, где боль от тонуса теперь стала практически невыносимой. Из моих глаз беззвучно покатились новые, горькие слезы. Свадебное фото, наш комод слоновой кости, наши мечты о тихом будущем - всё это сейчас лежало разбитым вдребезги у наших ног, и я абсолютно не знала, как нам жить дальше после этой страшной, безумной ночи.
Я смотрела на осколки у своих ног, на этот перечеркнутый трещинами снимок, и внутри меня что-то окончательно и безвозвратно умерло. Напротив стоял человек с безумными, расширенными зрачками, тяжело дышащий, отравленный какой-то дрянью и собственной яростью. Это был не мой Джеймс. Это было чудовище, готовое уничтожить всё на своем пути.

И в этот момент дикий, животный страх за жизнь нашей маленькой дочки вытеснил из моей головы все остальные мысли. Нам нужно бежать. Спасаться. Очистить это пространство от его безумия, пока этот кошмар не убил моего ребенка прямо внутри меня.

Не помня себя от ужаса, я резко развернулась и бросилась к входной двери. Перешагивая через хрустящие под подошвами осколки стекла, я рванула ручку на себя. Вылетела на лестничную клетку, даже не потрудившись закрыть за собой дверь, и побежала вниз по ступеням. Огромный восьмимесячный живот невыносимо тянул вниз, каждый шаг отзывался резкой, пронзительной болью в пояснице инизу живота, но адреналин гнал меня вперед.

Но самое страшное, самое невыносимо обидное и разрывающее душу произошло в ту секунду, когда я бежала по пролетам хрущевки. За моей спиной царила звенящая, мертвая тишина.

Джеймс не побежал за мной. Он даже не попытался меня остановить. Наш несокрушимый защитник, который пять месяцев назад выбивал двери бабушкиной квартиры и орал, что перегрызет любому горло за нас, сейчас просто остался стоять посреди гостиной. Ему было плевать. Плевать на меня, плевать на то, что я на последнем месяце беременности бегу посреди ночи в неизвестность. Эта леденящая мысль ранила меня сильнее, чем осколки разбитого фото. Слезы застилали глаза сплошной стеной, мешая видеть ступени.
Я вылетела из душного, темного подъезда на прохладный ночной воздух. На улице было около пяти часов утра, небо на горизонте едва заметно начало сереть, окрашиваясь в холодные стальные тона. Город спал. Вокруг не было ни души, только резкий предрассветный ветер безжалостно трепал полы моего легкого плаща. Я шла по гравию, судорожно сжимая руками свой каменеющий от жуткого тонуса живот, и не знала, куда мне идти. Тело сковывала невыносимая, изнуряющая боль, дышать становилось всё труднее.

Вдруг у самой обочины дороги, прямо напротив наших окон, я заметила знакомый темный силуэт автомобиля. Это была машина Шона.

Мой затуманенный паникой и болью мозг на секунду зафиксировал эту странность. Время пять утра. Шон ушел от нас несколько часов назад. Что его машина делает здесь, под нашими окнами, посреди ночи? Зачем он караулит наш дом? Но из-за дикого, непрекращающегося спазма в животе я просто не могла здраво и логически соображать. Мне было слишком плохо. Единственное, что крутилось в моей голове, как спасительная соломинка: «Шон - врач. Он спас меня в парке. Он поможет доехать до больницы Сент-Мари».

Я из последних сил доковыляла до пассажирской двери и дернула ручку. Дверь послушно открылась, и я буквально рухнула на мягкое кожаное сиденье, тяжело и прерывисто дыша.
В салоне было темно, горела лишь тусклая подсветка приборной панели. Шон сидел за рулем, крепко сжимая пальцами рулевое колесо. В этой полутьме его лицо показалось мне еще более бледным, землистым и мертвым, чем вечером в парке.

- Шон... Господи, Шон, как хорошо, что ты здесь... - со слезами на глазах, задыхаясь от очередной волны боли, просипела я, намертво впиваясь пальцами в его рукав. - Поехали в больницу, умоляю тебя... Мне очень плохо. Джеймс... Джеймс сошел с ума, он под чем-то, он устроил погром... Малышка сильно бьется, мне кажется, у меня начинаются роды... Пожалуйста, езжай в Сент-Мари!

Я умоляюще смотрела на него, ожидая, что он сейчас резко нажмет на газ и включит сирену, как делал всегда, когда кому-то нужна была помощь. Но Шон даже не двинулся с места. Мотор машины тихо, ровно урчал в тишине предрассветного города.

Шон медленно, словно через силу, повернул голову в мою сторону. И стоило мне встретиться с ним взглядом, как остатки тепла мгновенно покинули мое тело. В его пронзительных голубых глазах больше не было дружеского беспокойства. Там стояли самые настоящие, горькие слезы отчаяния, а само лицо исказилось от такой жуткой, невыносимой муки, словно он сам прямо сейчас умирал изнутри.

- Прости, Эвелин... - его голос прозвучал как едва различимый, мертвый шепот, от которого у меня волосы встали дыбом на затылке. Он смотрел на меня с такой щемящей, виноватой болью, что у меня перехватило дыхание. - Прости меня. У меня... у меня просто не было выбора. Они заставили меня.

- Шон, о чем ты... - испуганно пискнула я, пытаясь отстраниться и нащупать ручку двери, чтобы выскочить обратно на улицу, но было уже слишком поздно.

Его рука сорвалась с руля с молниеносной, нечеловеческой скоростью. Прежде чем я успела хотя бы вскрикнуть, Шон резко подался вперед, наваливаясь на меня всем телом, и с силой прижал к моему лицу - к носу и рту - плотную, белую тряпку, насквозь пропитанную каким-то едким, приторно-сладким химическим веществом.

В нос мгновенно ударил удушающий, концентрированный запах медицинского эфира или хлороформа. Я попыталась брыкаться, закричать, забилась в его крепких руках, упрямо пытаясь защитить руками свой огромный восьмимесячный живот, но Шон держал меня намертво, плача вместе со мной и продолжая вдавливать ткань в мое лицо.

- Прости... Прости меня, Эв... - сквозь слезы глухо повторял он над моим ухом, пока я отчаянно пыталась сделать хотя бы один глоток чистого воздуха.

Буквально через три секунды мои легкие заполнила эта сладковатая, усыпляющая химия. Мозг мгновенно окутал густой, непроницаемый черный туман. Силы покинули мои руки и ноги, превращая их в свинец. Глаза начали неудержимо закрываться, а весь окружающий мир - силуэт Шона, урчание мотора, огни города за стеклом и даже та жуткая, изнуряющая боль в животе - стал стремительно отдаляться, растворяясь в абсолютной пустоте.

Последнее, что я запомнила перед тем, как окончательно провалиться в эту бездонную, темную пропасть - это беззвучный, испуганный толчок нашей дочки внутри и горькие слезы Шона, капающие на мой плащ. Мой мир рухнул, унося меня в полную, пугающую неизвестность, из которой, возможно, уже не было возврата.