Исцели меня если сможешь

ГЛАВА 46:

Три месяца пролетели как в тумане, унося с собой остатки прежней, легкой жизни. Теперь я была уже на восьмом месяце беременности. Наш малыш рос не по дням, а по часам, и с каждым утром мне становилось всё сложнее выполнять даже самые простые домашние дела. Огромный живот мешал дышать, ноги к вечеру отекали так, что любимые туфли казались пыточными колодками, а поясница ныла почти непрерывно, напоминая о скорых родах. Но сквозь эту изнуряющую физическую усталость внутри меня жило трепетное, щемящее предвкушение. Колыбель у окна была давно готова. Мы с Джеймсом уже собрали всю детскую мебель, комод слоновой кости занял свое почетное место, а по всей нашей некогда строгой квартире теперь были забавно разбросаны мягкие детские игрушки, погремушки и пушистые коврики. Наша встреча с дочкой была совсем близко.

Сегодняшний день не отличался от других. Я сидела на мягком диване, поджав под себя одну ногу, и аккуратно складывала в ровные стопки крошечные, свежевыстиранные бодики и ползунки. Каждое движение давалось с трудом. Стоило мне потянуться за очередной пинеткой, как в поясницу словно раскаленный нож воткнули. Я невольно замерла, тихонько заскулив и корчась от острой боли в спине.

- Ну вот, опять... - прошептала я, прижимая ладонь к пояснице.

Джеймс, который в этот момент как раз зашел в гостиную, среагировал мгновенно. Мой заботливый муж подошел со спины, опустился на колени на край дивана и положил свои огромные, горячие ладони мне на поясницу. Он начал медленно, профессионально массировать ту самую болевую точку, заставляя скованные мышцы постепенно расслабляться под его пальцами.

- Потерпи, малышка, - тихо и нежно прошептал он мне на ухо, обжигая кожу своим дыханием. - Я знаю, как тебе тяжело. Папа здесь, сейчас всё пройдет.

Я блаженно прикрыла глаза, утыкаясь лбом в его плечо и чувствуя, как боль медленно отступает. Но нашу домашнюю идиллию бесцеремонно нарушил резкий, настойчивый стук в квартиру. Мы с Джеймсом переглянулись. На часах был выходной день, и мы никого не ждали. Джеймс аккуратно поднялся, поцеловал меня в макушку и пошел открывать дверь, попутно завернув в туалет.

Когда я услышала из прихожей знакомый хриплый голос, у меня внутри всё недовольно сжалось. Мэйсон.

Я мгновенно нахмурилась, убирая детские вещи в сторону. Я была искренне недовольна его визитом. Мэйсон люто ненавидел меня, считая, что из-за нашей любви и скорого рождения ребенка Джеймс стал мягким и забросил нелегальные бои. Я отвечала ему взаимностью - его вечная агрессия, грубость и крики в адрес Джеймса меня откровенно бесили. Мэйсон зашел в гостиную, держа в руке темную спортивную куртку.

- Здорово, Кастер, - бросил он мне вместо нормального приветствия, даже не глядя на мой огромный восьмимесячный живот. - Твой благоверный куртку у меня в гараже забыл, когда мы машину чинили. Вот, завез по пути.

Не дожидаясь приглашения, он бесцеремонно развалился на противоположном конце нашего дивана, закинув ногу на ногу и осматривая заваленную детскими игрушками комнату с явным, неприкрытым презрением. Джеймс в этот момент всё еще был в туалете, и мне пришлось справляться с гостеприимством в одиночку.

- Джеймс сейчас выйдет, - холодно ответила я, стараясь держать лицо. - Спасибо, что завез куртку.
Мэйсон тяжело вздохнул, вытирая пот со лба - на улице было душно, - и с вызовом посмотрел на меня своими наглыми глазами.

- Слушай, принеси холодной воды, а? - буркнул он, приказывая мне, словно прислуге. - Пить охота, помираю. Кондиционер у вас тут еле пашет.

Внутри меня закипела злость, но ради покоя Джеймса я решила не устраивать скандал. Кряхтя от натуги и придерживая рукой поясницу, я тяжело поднялась с дивана и медленно пошла на кухню. Налила в большой хрустальный стакан ледяную воду из фильтра, добавив пару кубиков льда. Стакан приятно холодил пальцы. Но стоило мне сделать три шага обратно в гостиную, держа воду в руке, как мир вокруг меня на секунду замер.

Из самой глубины моего живота долетел такой страшный, мощный и внезапный удар, от которого у меня буквально потемнело в глазах. Наша дочка, которая до этого мирно спала, словно со всей силы выпрямила ножку, упираясь пяткой прямо под мое правое ребро. Боль была такой пронзительной и острой, что я судорожно ахнула, едва не выронив стакан. Лед звякнул о хрустальные стенки.

Я инстинктивно и намертво схватилась свободной левой ладонью за свой огромный живот, сгибаясь пополам от дикого дискомфорта. Вода едва не расплескалась на ковер. Малышка внутри продолжала сильно, упрямо пинаться, словно пытаясь разорвать меня изнутри, и этот внезапный приступ боли заставил меня застыть на месте в паре шагов от сидящего на диване Мэйсона, судорожно ловя ртом воздух.
Боль сковала меня так сильно, что перед глазами поплыли темные круги. Стакан в моей руке опасно наклонился, ледяные капли брызнули на пальцы, а малышка внутри продолжала безжалостно упираться ножкой, словно испытывая меня на прочность. Гормоны, три месяца непрерывного страха за наше будущее и дикая физическая усталость восьмого месяца беременности просто лишили меня остатков самообладания. Видеть вальяжно развалившегося на диване Мэйсона, который с полным безразличием наблюдал за моими мучениями, было выше моих сил.

- Чего ты сидишь?! - в слезах, срываясь на крик, яростно накричала я на Мэйсона, едва удерживаясь на ногах. - Помоги мне! Забери стакан и помоги сесть, живо!

Мэйсон от такой неожиданной вспышки даже вздрогнул. Его наглое выражение лица на секунду сменилось растерянностью. Он явно не ожидал, что «хрупкая девка» Джеймса способна так на него прикрикнуть. Он нехотя поднялся с дивана, сделал два быстрых шага ко мне и резко забрал хрустальный стакан из моих дрожащих пальцев, поставив его на журнальный столик. Затем он грубовато, но аккуратно придержал меня за локоть, помогая преодолеть эти несчастные два шага до дивана. Я практически рухнула на мягкие подушки, тяжело вздыхая и продолжая обеими руками сжимать свой огромный живот.

- Позови Джеймса... - прерывисто просипела я, зажмуриваясь от очередной волны боли. - Быстро! Позови его из туалета!

Мэйсон, недовольно буркнув что-то себе под нос, развернулся и зашагал по коридору. Из глубины квартиры донесся его громкий голос:
«Кастер, бля, иди сюда быстрее! Твоей там совсем хреново!».

Дверь туалета распахнулась в ту же секунду. Джеймс не просто вышел - он буквально вылетел в гостиную со скоростью пушечного ядра. Его лицо за долю секунды превратилось в белую, испуганную маску. Глаза бешено сканировали комнату, и стоило ему увидеть меня, согнувшуюся на диване, как он в два широких прыжка преодолел расстояние между нами.

Джеймс с грохотом рухнул перед диваном на колени, даже не заботясь о том, насколько больно ударился о пол. Его огромные, горячие ладони мгновенно легли поверх моих рук на лавандовую ткань платья, бережно согревая мой живот. Его дыхание было тяжелым, прерывистым, а в темных глазах горел такой дикий, первобытный страх за нас, что у меня на секунду сжалось сердце.

- Эв! Малышка, посмотри на меня! - хрипло, умоляюще заговорил он, ловя мой затуманенный болью взгляд. - Что случилось? Снова пинается? Где болит? Ну же, дыши, маленькая моя, дыши глубже... Папа здесь. Всё хорошо.

Он начал медленно, с силой, но невероятно аккуратно массировать мой живот круговыми движениями, делясь своей монументальной энергией и буквально приказывая нашей упрямой дочке успокоиться. Я уткнулась лбом в его крепкое плечо, судорожно вдыхая родной запах, и послушно следовала его командам: вдох, выдох, вдох, выдох...

Мэйсон в это время вернулся в гостиную и снова сел на противоположный край дивана. Он молча взял свой стакан с водой, сделал большой глоток и сверху вниз смотрел на нас. В его взгляде читалась сложная гамма эмоций: от привычного раздражения до какого-то глубокого, мрачного недоумения. Он видел перед собой не безжалостного, свирепого чемпиона нелегальных боёв Майкла, а испуганного, бесконечно любящего мужчину, который стоял на коленях перед своей беременной женой и шептал ей нежные слова. Для Мэйсона эта картина была живым доказательством того, что Джеймс «размяк», но вмешаться он не смел - знал, что в таком состоянии Джеймс убьет его на месте за любое неверное движение.

Прошло около десяти минут. Постепенно, под успокаивающими движениями горячих рук Джеймса, наша маленькая бунтарка внутри затихла. Она плавно перевернулась, убирая ножку от правого ребра, и острая, пронзительная боль наконец-то начала отступать. Спазм матки расслабился, сменяясь привычной, легкой тяжестью. Напряжение покинуло мое тело, и я смогла сделать первый полноценный, глубокий вдох.

- Ох... Всё, кажется, полегчало, - слабо улыбнулась я, отстраняясь от плеча мужа и вытирая выступившие слезы. - Спасибо, любимый.

Джеймс облегченно, шумно выдохнул, и плечи его наконец-то опустились. Он прижался лбом к моему колену на пару секунд, просто переводя дух, а затем поднялся, бросив на Мэйсона короткий, предупреждающий взгляд. Мэйсон лишь хмыкнул, поднял куртку и сухо бросил: «Ладно, Кастер, я погнал. Дела ждут. Куртку занес - и то ладно». Джеймс молча проводил его до двери, и когда за Мэйсоном наконец захлопнулся замок, в квартире снова воцарился наш благословенный, чистый покой.
Джеймс вернулся в гостиную, собираясь заставить меня лечь, но я упрямо покачала головой. Мне нужно было довести дело до конца. Период «гнездования» требовал идеального порядка.

- Нет, Джеймс, я в порядке, правда, - твердо сказала я, бережно подвигая к себе стопки сложенных детских вещей. - Мне нужно разложить всё это. Помоги мне дойти до комода.

Он тяжело вздохнул, понимая, что спорить со мной бесполезно, бережно подхватил меня под локоть и помог дойти до нашей спальни. Я медленно опустилась на пуфик перед новым, пахнущим свежим деревом комодом цвета слоновой кости. Джеймс сел рядом на пол, подавая мне по очереди маленькие вещички, а я с особой, материнской нежностью принялась раскладывать их по ящикам.

В первый верхний ящик отправились крошечные, почти невесомые розовые и белые бодики, аккуратно рассортированные по размерам. Во второй - мягкие фланелевые пеленки с забавными принтами зайчиков и пушистые полотенца с уголками-капюшонами. В самый низ мы сложили теплые комбинезоны для прогулок и целую гору милых носочков и пинеток, которые казались игрушечными на ладони Джеймса.

Каждый раз, закрывая очередной ящик комода, я чувствовала, как внутри меня разрастается монументальное, осознанное счастье. Этот комод, заполненный вещами нашей будущей дочери, был материальным доказательством того, что мы победили. Мы справились с пятимесячным кризисом, мы официально расписались, и теперь, на восьмом месяце, мы стояли на пороге самого главного чуда в нашей жизни. Я посмотрела на Джеймса, который бережно убирал последнюю упаковочную ленту, и поняла, что за эти ящики, за эту колыбель у окна и за безопасность нашей маленькой семьи мы оба готовы биться до самого конца.

Когда с вещами было покончено, и каждый крошечный бодик занял свое идеальное место в комоде, мы вернулись в гостиную. Напряжение от визита Мэйсона и недавней боли окончательно улетучилось. Джеймс тяжело опустился на диван, устало откинув голову на спинку, и сразу же притянул меня к себе. Я устроилась на его коленях, бережно оберегая свой большой восьмимесячный живот, и положила голову ему на плечо.

Джеймс обнял меня, укладывая свои огромные, покрытые боевыми шрамами ладони на мой живот. Его пальцы мягко поглаживали ткань халата, и в его темных глазах появилось то самое выражение, от которого у меня каждый раз переворачивалось всё внутри. Безграничная, щемящая, чистая нежность.

- Эв... - негромко позвал он, и его низкий голос приятно завибрировал у меня в груди. - Ты даже представить себе не можешь, как сильно я вас люблю. Тебя и нашу маленькую бунтарку.

Я подняла голову, заглядывая в его лицо, и тихо улыбнулась:

- Я знаю, любимый. Мы тоже тебя очень любим.

- Нет, ты не понимаешь, - Джеймс покачал головой, и его взгляд стал серьезным, глубоким. - Когда доктор Марта три месяца назад подтвердила, что всё хорошо, во мне словно что-то переродилось. Я смотрю на этот комод, на эти игрушки и понимаю, ради чего я вообще дышу. Я сделаю для нашей дочери всё, Эв. Клянусь тебе. Я буду сам вставать к ней по ночам, буду укачивать, буду учить делать первые шаги. Я скуплю для неё все лучшие магазины в этом городе. У неё будет всё самое лучшее, самое дорогое, самые красивые платья, самые крутые игрушки. Никто и никогда не посмеет её обидеть или обделить. Вы - моя единственная ценность в этом гребаном мире.

От его слов, полных такой искренней, мощной мужской преданности, у меня перехватило дыхание. Гормоны восьмого месяца беременности снова дали о себе знать: к горлу подступил сладкий ком, а из глаз горячей волной хлынули слезы. Но это были слезы чистейшего, абсолютного счастья.

- Ну вот, опять плачешь, - Джеймс ласково ухмыльнулся, бережно стирая большими пальцами мокрые дорожки с моих щек. - Кастер, ну ты чего? Я же правду говорю.

- Я просто... я просто так счастлива, Джеймс, - всхлипнула я, крепко прижимаясь к его шее. - Я так сильно люблю тебя. Ты будешь самым лучшим папой на свете...

Нашу интимную, залитую счастьем идиллию бесцеремонно и жестоко разорвал резкий, настойчивый звонок телефона Джеймса. Громкая мелодия прозвучала как выстрел в тишине гостиной. Я почувствовала, как тело мужа в ту же секунду превратилось в каменную, натянутую струну. Он достал мобильный из кармана штанов, и стоило ему бросить взгляд на экран, как его лицо мгновенно изменилось, превращаясь в ту самую холодную, пугающую маску бойца.
Рон. Человек, который проводил нелегальные бои и держал его на миллиардном поводке Майкла и Митчелла.Джеймс принял вызов, не убирая ладони с моего живота, но его голос стал ледяным:

- Да, Рон. Я слушаю.

В динамике раздался хриплый, бескомпромиссный голос организатора:

- Кастер, бросай все свои домашние дела. У нас срочный бой. Тот тяжеловес из столицы приехал раньше, ставки взлетели до небес. Майкл требует твоего присутствия на ринге через час. Замена не обсуждается. Жду в клубе.

- Понял. Буду, - коротко отрезал Джеймс и нажал отбой.

В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Вся моя недавняя радость в одно мгновение испарилась, уступая место привычному, липкому страху за его жизнь. Восьмой месяц... Роды совсем близко, а эта проклятая изнанка его жизни упрямо продолжала выдергивать его из нашей семьи на этот пропитанный чужой кровью ринг.

Джеймс аккуратно пересадил меня на диван и быстро поднялся на ноги. Он заметался по комнате, на ходу стягивая домашнюю футболку и натягивая черную спортивную кофту.

- Джеймс, пожалуйста... - тихо, умоляюще проговорила я, провожая его испуганным взглядом. - Опять бой? Будь осторожен, прошу тебя. Наша дочка сегодня и так буянит, я не переживу, если с тобой что-то случится.

Джеймс остановился у самого выхода, перехватил ключи от машины, телефон и быстро вернулся ко мне. Он опустился передо мной на одно колено, крепко взял мое лицо в свои горячие ладони и впился в мои губы быстрым, тяжелым и отчаянным поцелуем.

- Всё будет хорошо, малышка, слышишь меня? - хрипло, но твердо произнес он, заглядывая мне прямо в душу. - Это обычный рядовой поединок. Я быстро разберусь с этим ублюдком и вернусь домой. Пожалуйста, не нервничай, тебе нельзя. Отдохни. Закрой за мной дверь и никуда не выходи. Я люблю вас.

- И мы тебя любим, - выдохнула я.
Дверь с глухим стуком захлопнулась, и в квартире воцарилась давящая, звенящая пустота.

Я посидела на диване еще минут двадцать, но оставаться в четырех стенах, где каждый угол напоминал о его уходе, было невыносимо. Мысли в голове начали сменять друг друга, разгоняя панику. Захотелось воздуха. Я понимала, что доктор Марта рекомендовала побольше гулять, чтобы насыщать кровь кислородом.
Я медленно поднялась, превозмогая легкую тяжесть в пояснице, подошла к шкафу и оделась. Выбрала просторное, теплое платье, накинула легкий плащ, который уже едва застегивался на моем огромном восьмимесячном животе, обула удобные кроссовки и вышла из квартиры, аккуратно заперев замок.
Рядом с нашим домом был большой, старый городской парк со столетними дубами и тенистыми аллеями. Туда я и направилась. На улице был тихий, мягкий вечер. Солнце медленно катилось к горизонту, окрашивая кроны деревьев в золотистые и багровые тона, а прохладный ветерок приятно освежал мое разгоряченное лицо.

Я шла по гравийной дорожке очень медленно, плавной, бережной походкой, уложив обе ладони на свой круглый живот. Наша дочка, словно почувствовав смену обстановки и мерный шаг, наконец-то полностью успокоилась и лишь изредка, мягко перекатывалась внутри, напоминая о своем присутствии.

Этот момент одиночества на аллее парка был мне необходим. Вокруг гуляли семейные пары с колясками, бегали дети, и я, глядя на них, пыталась заглушить в себе пугающий голос разума. Восьмой месяц... Всего через несколько недель моя жизнь изменится навсегда. Я безумно ждала встречи с нашей малышкой, но тень нелегального миллиардного контракта Джеймса, фигура его жестокого отца Митчелла и Майкла по-прежнему невидимым дамокловым мечом висели над нашей головой. Я шла среди пожелтевших листьев, вдыхая свежий воздух, и мысленно молилась только об одном - чтобы Джеймс вернулся с этого боя живым, и чтобы мы смогли защитить нашу маленькую принцессу от той тьмы, в которой нам приходилось жить.

После получаса медленной ходьбы по тенистым аллеям парка усталость всё-таки взяла своё. Поясницу снова начало неприятно и тупо тянуть, а ноги налились тяжестью, напоминая, что восьмой месяц беременности - это не шутки. Я аккуратно, придерживая руками свой огромный живот, опустилась на ближайшую деревянную скамейку, стоявшую в тени векового дуба. Прохладный ветерок приятно шелестел листвой, и я блаженно прикрыла глаза, делая глубокий вдох и пытаясь прогнать из головы пугающие мысли о том, что Джеймс прямо сейчас рискует жизнью на ринге.

Вдруг краем глаза я заметила, как к скамейке подошел высокий мужчина и тихо, словно боясь меня напугать, опустился на противоположный край. Я машинально повернула голову и обомлела.

Это был Шон.

- Привет, Эв, - негромко произнес он. Его голос прозвучал как-то глухо, безжизненно, начисто лишенный прежней энергии.

- Шон! Боже, привет! - я искренне и радостно улыбнулась, подаваясь чуть вперед, хотя внутри на секунду промелькнула легкая неловкость.

Я ведь так и не рассказала ему тогда, в аптеке, всю правду. Шон до сих пор оставался для меня просто хорошим другом-врачом, который однажды спас меня. К тому же Джеймс буквально на дух не переносил Шона, поэтому наша встреча сейчас была чистой случайностью.

Но стоило мне повнимательнее вглядеться в его лицо, как моя улыбка мгновенно угасла, а по спине пробежал странный холодок. Шон выглядел ужасно. На нем буквально не было лица: под глазами залегли глубокие, иссиня-черные тени, кожа приобрела нездоровый, землистый оттенок, а взгляд пронзительных голубых глаз казался выжженным изнутри, пустым и бесконечно мертвым. Он смотрел куда-то сквозь меня, словно находился в глубоком, непроглядном трауре.

- Шон... Что с тобой? - взволнованно спросила я, укладывая ладонь на живот. - На тебе лица нет. Ты заболел? Что-то случилось?

Шон тяжело, со свистом выдохнул, сжав пальцы в замок так сильно, что побелели костяшки, и покачал головой.

- Всё в порядке, Эв. Просто... у меня сейчас очень серьезные проблемы. Большие проблемы.

- Какие проблемы, Шон? Расскажи мне, ты же знаешь, ты можешь мне доверять, - я подалась еще ближе, чувствуя, как внутри разрастается искреннее сочувствие к человеку, который когда-то помог мне в трудную минуту.

- Я не могу, Эвелин. Не здесь и не сейчас, - он горько усмехнулся, упрямо переводя тему и бросая короткий взгляд на мой округлившийся живот.
- Смотрю, ты уже совсем большая. Восьмой месяц? Растет твоя девочка?

- Да, растет, - тихо ответила я, но его бледный, потерянный вид не давал мне покоя.

Я задорно улыбнулась, пытаясь растопить эту леденящую тоску, сковавшую моего друга.

- Шон, а помнишь нашу первую встречу? - ласково спросила я, заглядывая в его пустые глаза. - Помнишь, мне было так жутко, паршиво и грустно на душе, а ты подошел и купил мне горячий шоколад? Он меня тогда буквально к жизни вернул.

Шон на секунду замер, в его взгляде промелькнула едва заметная, болезненная судорога воспоминаний, и он слабо кивнул:

- Помню, Эв. Конечно, помню.- Так вот, - я решительно, хоть и с трудом из-за веса живота, поднялась со скамейки. - Сейчас моя очередь спасать тебя. Я вижу, как тебе плохо. Пойдем. Здесь за углом, прямо у входа в парк, есть отличная кофейня. Мы сейчас пойдем и я куплю тебе самый лучший горячий шоколад в этом городе. И ты мне всё расскажешь. Идет?

Шон поднялся вслед за мной, на его губах появилась бледная, вымученная улыбка, за которой скрывалось столько невыносимой боли, что мне захотелось плакать.

- Ладно, Эв. Пойдем, - тихо согласился он. - От шоколада я сейчас точно не откажусь.

Мы медленно пошли по аллее в сторону выхода из парка. Я плавно переставляла ноги, а Шон шел рядом, подстроившись под мой черепаший шаг и бережно придерживая меня за локоть на неровных участках дороги. Через пять минут мы уже заходили в уютное маленькое кафе, откуда доносился потрясающий, сладкий аромат какао и выпечки. Я сделала заказ, и вскоре бариста протянул нам два больших картонных стаканчика с горячим шоколадом на вынос, украшенных пушистой шапкой из маршмеллоу.

Взяв напитки, мы вернулись обратно на тихую, уединенную аллею парка, подальше от шумных детских площадок. Стаканчик приятно обжигал мои пальцы, а сладкий пар поднимался вверх, окутывая нас уютным облаком.

- Ну вот, держи свой антидепрессант, - улыбнулась я, протягивая ему шоколад.Шон сделал большой глоток, прикрывая глаза, и на мгновение на его лице отразилось слабое облегчение.

- Спасибо, Эв. Он правда такой же вкусный, как тогда, - тихо произнес он, согревая ладони о картон.

- А теперь рассказывай, Шон, - я посерьезнела, заглядывая ему под капюшон куртки. - Что у тебя происходит? Ты ушел из больницы? Проблемы в семье? Я же вижу, что ты буквально сгораешь изнутри. Мне больно смотреть на тебя такого.

Шон замер на месте, посреди аллеи. Опавшие листья шуршали под нашими ногами. Он долго смотрел на свой стаканчик, словно собирался с духом, а затем поднял на меня свои пронзительные голубые глаза, в которых сейчас стояли самые настоящие, горькие слезы отчаяния и невыносимого, рвущего душу раскаяния.

- Эвелин... Если бы ты только знала, в каком аду я сейчас живу, - его голос сорвался на хриплый, дрожащий шепот. Он сделал шаг назад, словно боялся осквернить меня своим присутствием. - Ты считаешь меня другом, ты покупаешь мне этот шоколад, заботишься... А я... я не заслуживаю даже твоего взгляда. Я совершил то, за что мне никогда не будет прощения. Ни на этом свете, ни на том.

Я остановилась рядом с ним, испуганно прижимая стаканчик к груди. Мой восьмимесячный живот внутри внезапно отозвался легким, тревожным толчком малышки, словно она тоже почувствовала ту страшную, смертоносную бурю, которая сейчас разворачивалась прямо перед нами на этой мирной парковой аллее.