Исцели меня если сможешь

ГЛАВА 48:

Сознание возвращалось ко мне сквозь плотный, липкий туман, который с трудом рассеивался в моей голове. Первое, что я почувствовала еще до того, как открыла глаза - это дикая, изнуряющая боль внизу живота. Она больше не была просто тянущей, она накатывала тяжелыми, ритмичными и очень болезненными волнами, от которых внутри всё сжималось в тугой узел. Восьмой месяц... Страшный ночной стресс и хлороформ Шона сделали свое дело - мой организм сдался, и внутри запускались необратимые процессы.
Я тяжело, со стоном разомкнула веки и попыталась пошевелиться, но руки и ноги онемели. В уши ударил грубый металлический звон. Я опустила взгляд и обомлела: мои запястья и лодыжки были намертво привязаны толстыми кожаными ремнями к тяжелому металлическому стулу. Вокруг царил полумрак, пахло сыростью, гнилью, железом и застарелым потом. Это был заброшенный промышленный цех - мрачный, огромный, с высокими бетонными стенами.

Я испуганно вскинула голову, и мое сердце пропустило удар. Прямо передо мной в полукруге стояли они. Майкл - как всегда спокойный, с ледяной, торжествующей улыбкой на лице. Рон, который нервно крутил в руках пачку сигарет, и Шон. Мой «друг» Шон стоял чуть позади них, опустив голову, его лицо было мертвенно-палевым, а руки в кофте Джеймса мелко дрожали. Он не смел смотреть мне в глаза.

Но кошмар только начинался. Чуть левее от них, на таком же стуле, сидело настоящее живое пугало. Мужчина с полностью деформированным, превращенным в кровавое месиво лицом, с багровыми, распухшими кистями рук, на которых не было ни одного ногтя, а пальцы были вывернуты под неестественными углами. Из-за сломанного колена его нога висела как безжизненная плеть. От него ужасно пахло. Я вгляделась в эти изуродованные шрамами очертания и с тихим ужасом узнала Кевина - того самого амбала, который вонзил в меня нож пять месяцев назад. Он был едва жив, дышал с хрипом и безумным взглядом смотрел в пустоту. Я была в глубоком шоке от этой картины звериной жестокости.

А справа от меня... На соседнем стуле, точно так же опутанный толстыми канатами, сидел Джеймс. Его голова была бессильно опущена на грудь, он всё еще спал под действием какого-то тяжелого препарата, но на его лице уже проступали следы недавней ярости.

- Что... Что здесь происходит? - сорвался с моих губ сухой, едва различимый шепот. На глаза навернулись слезы отчаяния. - Шон... Зачем ты это сделал? За что?!

Майкл тихо, зловеще рассмеялся, делая шаг вперед и закладывая руки за спину.

- О, наша мамочка проснулась, - с издевкой выдохнул он, глядя на мой огромный живот. - Что происходит, Эвелин? Мы просто восстанавливаем порядок в нашем бизнесе. Твой благоверный слишком много возомнил о себе. Думал, сможет спрятать от нас Кевина? Думал, сможет уйти из синдиката со своей новой семьей и миллиардным контрактом?

- Вы сошли с ума... - зарыдала я, содрогаясь от очередной мощной схватки, которая пронзила поясницу. - Джеймс проиграл бой... Он был пьян, он...

- Пьян? - Рон грубо перебил меня, ухмыляясь. - Твой Джеймс вчера не просто пил, деточка. Чтобы он гарантированно слил этот поединок и нарушил контракт, наши люди незаметно подсыпали ему в виски чистейший кокаин. Лошадиную дозу психостимулятора. Именно поэтому у него сорвало крышу, именно поэтому его зрачки были размером с монету, когда он крушил твой дом. Мы рассчитали всё идеально: препарат вызвал дикую агрессию, он сорвался на тебя, ты сбежала прямо в руки нашего покорного доктора Шона, а самого Джеймса мы скрутили прямо у подъезда, когда наркотик начал отпускать его тело.

Я слушала этот страшный, циничный рассказ, и внутри меня всё просто леденело. Кокаин... Они отравили его, чтобы разрушить нашу жизнь, чтобы заставить его проиграть и натравить на меня!

- И посмотри, что твой любящий муж делал за твоей спиной, пока строил из себя святого папочку, - Майкл брезгливо указал пальцем на полуживого Кевина. - Все эти пять месяцев твой Джеймс Кастер привозил сюда этого ублюдка, медленно ломал ему пальцы, вырывал ногти и дробил колени, выхаживая его только ради новых пыток. Он скрывал от тебя эту грязную бойню, Эвелин. Вот он - твой защитник. Обычный безжалостный садист.

Я в шоке перевела взгляд на искалеченного Кевина, а затем на Джеймса. Слезы текли сплошным потоком. Шок от предательства Шона, который сдал нас Митчеллу и Майклу, душил меня. Мой мир, который я так бережно строила на восьмом месяце беременности, разлетелся вдребезги.
Вдруг сбоку раздался тяжелый, хриплый вздох. Джеймс резко дернулся, канаты натянулись со зловещим треском. Он медленно поднял голову, его глаза начали лихорадочно фокусироваться на пространстве. Кокаиновый туман наконец-то более-менее отступил, возвращая его в нормальное, трезвое, но страшное состояние. И стоило его взгляду упасть на меня - прикованную к стулу, заплаканную, бледную и держащуюся за живот, - как цепи его самообладания лопнули окончательно.

- Эв!!! - дикий, животный, оглушительный рев Джеймса разорвал бетонные стены цеха. Его лицо в секунду налилось бешеной кровью, вены на шее вздулись, готовы лопнуть. Он начал безумно, изо всех сил рваться в канатах, заставляя металлический стул грохотать по полу. - Мрази! Ублюдки! Руки убрали от неё! Майкл, Рон, я вас сука на куски порву, из кожи ремни нарежу! Не смейте трогать мою жену! Шон, ты гнида, я тебе лично голову откручу!

- Заткнись, Кастер! - Рон с размаху ударил Джеймса по лицу, заставляя его голову откинуться, но Джеймс лишь выплюнул кровь на пол и продолжил яростно, безумно орать на них, не сводя с меня испуганного и любящего взгляда.

- Откуда?! - прорычал Джеймс, тяжело дыша и буравя Майкла взглядом. - Откуда вы узнали про этот цех?! Про него знали единицы! Кто нас сдал?!

Майкл довольно, сыто улыбнулся и медленно повернулся в сторону темного коридора, ведущего вглубь заброшенного здания.

- Ну же, выходи, покажись нашему чемпиону, - громко позвал он. - Страна должна знать своих героев.

Из темноты коридора послышались размеренные, уверенные шаги. Когда силуэт приблизился, и свет тусклой лампы выхватил его лицо, у меня перехватило дыхание, а Джеймс на секунду просто замер, отказываясь верить собственным глазам.

Мэйсон.

Его лучший друг. Человек, который вчера привозил ему куртку, который подогнал этот самый цех для пыток Кевина и который сидел с ним в баре. Мэйсон вошел в круг, держа руки в карманах штанов, абсолютно спокойно и цинично улыбаясь.

- Извини, Кастер, - хмыкнул Мэйсон, пожимая плечами и глядя на ошеломленного Джеймса без капли сожаления. - Ничего личного. Но за те деньги, которые мне предложили Майкл и твой старик Митчелл, я готов сделать абсолютно всё. Ты размяк из-за своей бабы, забросил бизнес, стал ходячей проблемой. А мне нужны миллионы. Я сдал твое гнездышко со всеми потрохами.

- Тварь... Какая же ты тварь, Мэйсон! - взревел Джеймс, снова пытаясь порвать канаты, но силы были равны.

В этот момент очередная, самая страшная и длинная схватка пронзила мое тело. Живот стал каменным, я судорожно ахнула, выгибаясь на стуле от невыносимой боли. Роды начинались прямо здесь, на этом грязном полу.

- Джеймс... Джеймс, мне плохо! Пожалуйста... Вызовите скорую! - истошно закричала я, захлебываясь слезами. - Ребенок... Доктор, помогите!

Джеймс испуганно посмотрел на Шона, его голос сорвался на отчаянную мольбу:

- Шон, сука, ты же врач! Вызови скорую! Ей плохо, она на восьмом месяце, она рожает!

Шон быстро подошел ко мне, профессиональным движением приложил пальцы к моей шее, проверяя пульс, и осторожно потрогал мой каменеющий живот. Затем он отступил назад, качая головой и глядя на Майкла.

- Скорую вызывать еще рано, - глухо, мертвым голосом произнес Шон, предавая меня в самый последний раз. - Роды еще не в активной фазе. Это просто сильный тонус от стресса. Она не родит в ближайшие несколько часов. У нас есть время для ваших разборок.

- Мразь!!! - истошно завыл Джеймс, глядя, как Шон отворачивается.

Я осталась сидеть на металлическом стуле, прикованная, беспомощная, посреди этого круга волков и предателей. Боль в животе нарастала с каждой минутой, Джеймс продолжал хрипеть и рваться из оков, Мэйсон цинично считал будущие деньги, а Майкл уже доставал свой нож, готовясь начать финал нашей разрушенной загородной сказки.
Майкл медленно сделал шаг вперед. В его руке тускло блеснуло лезвие ножа, а на лице застыла та самая сытая, безжалостная улыбка, от которой кровь стыла в жилах. Осколки нашей счастливой жизни, этот комод цвета слоновой кости, неоновые огни крыши и розовая сладкая вата - всё окончательно утонуло во мраке этого грязного цеха.

- Настало время расплаты, Кастер, - ледяным, равнодушным тоном произнес Майкл, глядя на Джеймса, который безумно рвался в канатах. - Ты думал, что особенный? Думал, что контракт на миллиард - это шутка? Те, кто хочет уйти из нелегальных боёв, никогда не уходят отсюда живыми. Синдикат не отпускает своих рабов.

- Нет! Нет, господи, умоляю вас, остановитесь! - истошно, срывая голосовые связки, закричала я.

Мой крик эхом ударился о высокие бетонные стены. От дикого страха за мужа и невыносимой, разрывающей тело схватки у меня потемнело в глаза. Я рвалась в ремнях, не замечая, как кожа на запястьях лопается в кровь.

- Не трогайте его! Майкл, Рон, умоляю, возьмите меня, убейте меня, но не его! Не смейте убивать отца моей дочери!

Я задыхалась от рыданий, а очередная волна боли буквально выгнула мое тело на стуле. Наш ребенок внутри судорожно бился, словно умирая вместе со мной от этого ужаса.

- Эв... Эв, посмотри на меня, малыш, - вдруг раздался низкий, удивительно спокойный голос Джеймса.

Он перестал рваться. Канаты больше не трещали. Он сидел, тяжело дыша, и смотрел на меня своими темными глазами, в которых больше не было кокаинового безумия. Там была только она - всепоглощающая, щемящая и бесконечная любовь. Он слабо, едва заметно улыбнулся мне одними губами. Той самой улыбкой, которой улыбался в загородном доме. И в этот миг, поймав его короткий, заговорщический взгляд, направленный на мои связанные руки, я всё поняла. Мое сердце пропустило удар. Он просил меня вытащить его. Он собирался принять свой последний, смертельный бой, и я была его единственным шансом.

- Нет... Джеймс, ты не посмеешь, - прошептала я, и новые слезы хлынули из глаз. Я перевела умоляющий, полный отчаяния взгляд на Майкла. - Пожалуйста... Развяжите меня! Я умоляю вас, развяжите мне руки! Я же всё равно на восьмом месяце, я никуда не убегу отсюда! Дайте мне просто обнять его... Дайте мне попрощаться с моим мужем перед тем, как вы его убьете! Пожалуйста, проявите каплю жалости!

Майкл презрительно хмыкнул, переглянувшись с Роном. Мой огромный живот и бледное, измученное лицо действительно делали меня абсолютно неопасной в их глазах.

- Ладно, - брезгливо бросил Майкл Мэйсону. - Развяжи её. Пусть попрощаются. Сентиментальное зрелище перед казнью.

Мэйсон нехотя подошел со спины и резкими движениями расстегнул кожаные ремни на моих запястьях и лодыжках. Стоило свободе вернуться, как я, превозмогая жуткую, каменеющую боль в животе, буквально свалилась со стула. На ватных, дрожащих ногах я бросилась к Джеймсу и упала в его объятия, насколько позволял мой живот. Я вцепилась пальцами в его плечи, утыкаясь носом в его шею и горько, безутешно плача.

- Развяжите его тоже! - истошно закричала я, оборачиваясь к Мэйсону и Майклу, закрывая Джеймса своим телом. - Как я могу обнять его, если он связан?! Вы же трусы, если боитесь развязать человека перед смертью! Позвольте нам обняться в последний раз!

Рон раздраженно фыркнул, кивая Мэйсону: «Да сними ты с него эти веревки, один хрен вокруг охрана, далеко не уйдет». Мэйсон с руганью достал нож и резкими взмахами перерезал толстые канаты, опутывавшие тело моего мужа.

Джеймс тяжело вздохнул, его мощные руки освободились, и он в ту же секунду сгреб меня в охапку, прижимая к своей широкой груди с такой безумной, сокрушительной силой, словно пытался вдавить меня в себя, защитить от всего этого гребаного мира. Его горячие ладони легли на мой огромный живот, и я почувствовала, как его пальцы мелко, едва заметно дрожат.

- Я так сильно люблю тебя, Эв... - хрипло, со слезами в голосе прошептал он мне в волосы, и я почувствовала, как его горячая слеза упала мне на шею. Это было невыносимо. Мой сильный, железный Джеймс плакал. - Ты - лучшее, что было в моей жизни. Мой ангел, мой свет. Клянусь тебе, я буду любить тебя всегда. В каждую секунду, каждым ударом сердца. Даже если меня не будет здесь... Даже если этот подвал станет моим концом, моя душа всегда будет охранять тебя и нашу малышку.

- Джеймс, нет, не говори так, не смей! - рыдала я, захлебываясь собственными слезами, которые смывали остатки косметики. Сердце разрывалось от такой дикой, адской боли, что казалось, оно сейчас просто остановится. - Мы уйдем отсюда вместе! Ты обещал мне колыбель, обещал комод, обещал, что мы будем сами укачивать её по ночам! Не оставляй меня одну, я не смогу без тебя, слышишь?! Я просто умру без тебя!

Джеймс сильнее прижал меня к себе, и его голос сорвался на глухой, разрывающий душу всхлип. Он бережно погладил мой пятимесячный... нет, уже восьмимесячный каменеющий живот, и в его словах было столько невыносимого, черного горя, что воздух в цеху казался ядовитым:

- Я так мечтал стать отцом, Эв... - выдохнул он, и его плечи судорожно заходили ходуном. - Господи, как же я мечтал взять её на руки. Увидеть её улыбку, услышать, как она скажет «папа»... Я хотел купить ей самые лучшие платья, защитить от всего дерьма. Но, видимо, не судьба... Видимо, у таких ублюдков, как я, не бывает счастливого финала. Прости меня, малышка. Прости, что притащил тебя в этот ад. Береги нашу дочь. Назови её... Назови её Эмили, как ты хотела. Пусть она будет нежной, как ты.

- Джеймс... - истошно завыла я, понимая, что это его предсмертное завещание.

И в эту секунду время словно остановилось. Джеймс бросил на меня последний, прощальный взгляд, полный такой щемящей любви и боли, что у меня перехватило дыхание. А затем... его лицо в одну долю секунды превратилось в маску ледяной, смертоносной ярости. Зверь вырвался из клетки.

Он резко, с силой вырвался из моих ладоней, отталкивая меня назад на мягкий диван... вернее, на грязный бетонный пол цеха. С диким, животным рычанием Джеймс совершил молниеносный, невероятный рывок вперед.
Рон даже не успел вскинуть руку. Джеймс в один прыжок преодолел расстояние между ними, его огромный кулак со страшным, хрустящим звуком впечатался точно в челюсть организатора. Рон отлетел назад, но Джеймс перехватил его за горло. Раздался отчетливый, жуткий хруст ломающихся шейных позвонков, и тело Рона безжизненным мешком рухнуло на бетон, а изо рта хлынула густая темная кровь.

- Черт! Стреляй в него! - истошно закричал Майкл, отскакивая назад и пытаясь вытащить оружие из-за пазухи.

Но Джеймс уже переключился. Его взгляд упал на Шона, который в панике попятился к стене. Вся обида и ярость за предательство «друга» вылились в один сокрушительный удар. Джеймс подхватил с пола тяжелый металлический стул, к которому я только что была привязана, и с размаху, со всей силы обрушил его на голову Шона. Хруст черепных костей эхом разнесся по ангару. Шон издал короткий, булькающий хребет и повалился ничком на пол, его голубые глаза навсегда остекленели.

Вокруг воцарился сущий ад. Майкл успел выстрелить, пуля с глухим свистом пролетела в сантиметре от плеча Джеймса, выбивая бетонную крошку из стены. Джеймс, не обращая внимания на опасность, резко развернулся и побежал обратно ко мне. Он упал передо мной на колени, подхватывая под мышки.

- Эв! Вставай, бежим! - тяжело, прерывисто хрипел он, его лицо было испачкано чужой кровью, а глаза бешено блестели. - Быстрее, малышка, пока охрана не опомнилась!

Мне было невероятно, дико больно. Живот сковало мертвой хваткой, нижнее белье начало мокнуть - от этого жуткого стресса и ударов у меня, кажется, окончательно отошли воды на восьмом месяце. Кое-как, цепляясь за его пропитанную потом рубашку, я поднялась. Мы сделали всего два тяжелых шага в сторону разбитой железной двери, надеясь вырваться в предрассветную тишину и спасти нашего ребенка...

Щелчок. Сухой, зловещий и металлический щелчок взводимого курка разорвал полумрак цеха.

- Стоять, Кастер, - раздался из темноты холодный, хриплый и бесконечно циничный голос. - Ни с места. Одно неверное движение - и я всажу пулю точно в затылок твоей беременной девке.

Мы с Джеймсом замерли как вкопанные. Из густой тени бетонных колонн медленно вышел Мэйсон. В его правой руке, направленный точно в центр моего огромного живота, был тяжелый черный пистолет. На его лице играла мерзкая, торжествующая ухмылка человека, который уже мысленно пересчитывал миллионы Митчелла и Майкла. Мы были в шаге от свободы, но этот шаг только что стал для нас смертельным лабиринтом.

Черный металл пистолета в руке Мэйсона казался неестественно огромным в этой зловещей полутьме цеха. Ствол был направлен прямо в центр моего живота - туда, где испуганно и судорожно билась наша маленькая дочка.

- Мэйсон... пожалуйста, не надо, - сорвался с моих губ истошный, захлебывающийся плач. Я выставила вперед дрожащие, испачканные в крови Шона ладони, пытаясь закрыть свое гнездышко. - Ты не посмеешь... Мэйсон, ты же его лучший друг! Вы же как братья были! Посмотри на меня, я же рожаю, у меня ребенок... Не стреляй, умоляю тебя, пощади её! Пощади мою девочку!

Я кричала, срывая голос, умоляла этого ублюдка проявить хоть каплю человечности, надеясь, что воспоминания о прежней дружбе с Джеймсом остановят его палец на спусковом крючке. Но на лице Мэйсона не дрогнул ни один мускул. Его глаза, затуманенные жаждой наживы и грязных миллионов Митчелла, оставались абсолютно пустыми, стеклянными и мертвыми.

- Извини, Эв. Ничего личного. Просто бизнес, - ледяным тоном процедил он.

И его палец безжалостно нажал на спуск.

Раздался оглушительный, страшный грохот выстрела, который, казалось, разорвал бетонные стены цеха и мое собственное сердце на части. Я в панике зажмурилась, инстинктивно сжимаясь в комок и ожидая, что сейчас обжигающий свинец разорвет мое тело, унося жизнь нашей неродившейся малышки. Секунда. Две. Три... Времени словно не стало. Но боли не было. Ничего пугающего не происходило.

Я медленно, со страхом открыла глаза и судорожно выдохнула воздух. Передо мной, заслоняя меня от Мэйсона всей своей широкой, мощной спиной, стоял Джеймс.

Мой муж. Мой защитник. Мой единственный чемпион. Реакция бойца снова сработала безупречно - в ту самую долю секунды, когда Мэйсон спустил курок, Джеймс сделал один единственный, невозможный прыжок и принял эту смертоносную пулю на себя. Закрыл нас своим телом.

Его плечи неестественно дернулись, из груди вырвался глухой, страшный горловой хрип. Мэйсон, увидев, что натворил, и испугавшись содеянного, как последний, жалкий трус резко развернулся и бросился бежать вглубь темных коридоров цеха, бросив пистолет на пол. Его шаги стремительно удалялись, но мне было уже абсолютно плевать на него.
Джеймс покачнулся. Его ноги, всегда такие крепкие и надежные на ринге, подкосились, и он начал медленно, неестественно заваливаться назад.

- Джеймс!!! - этот дикий, истошный, первобытный крик вырвался из самой глубины моей израненной души. Я никогда в жизни так не орала. Это был не просто крик - это был оглушительный, безумный вой раненого зверя, который теряет свой единственный смысл жизни.

Я упала перед ним на колени прямо на холодный, грязный бетон, совершенно не замечая, как острые камни впиваются в кожу. Подхватила его обмякшее, тяжелое тело, помогая опуститься на пол. Огромный восьмимесячный живот сковало такой дикой, невыносимой и разрывающей внутренности схваткой, от которой у меня потемнело в глазах. Нижнее белье было насквозь мокрым. Я отчетливо понимала: стресс и ужас запустили роды, я рожаю прямо здесь, на этом пропитанном кровью полу, рядом с умирающим мужем. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем адом, который разрывал мою грудь.
Пуля Мэйсона прошла навылет чуть выше сердца. Из страшной раны на его груди густым, широким потоком хлынула ярко-алая, горячая кровь, мгновенно пропитывая его серую кофту Шона и пачкая мои ладони. Он быстро истекал кровью. Рана была абсолютно, беспощадно смертельной.

- Джеймс, нет, нет, нет! Смотри на меня, любимый, слышишь?! - захлебываясь слезами, кричала я, судорожно пытаясь зажать рану своими маленькими пальцами, но горячая кровь упрямо просачивалась сквозь них, окрашивая всё вокруг. - Ты не смеешь умирать! Ты слышишь меня, Джеймс Кастер?! Ты не имеешь права нас оставлять! Всё будет хорошо, сейчас приедет скорая, я спасу тебя, я вылечу, как тогда в загородном доме... Пожалуйста, дыши! Дыши ради меня! Ради нашей дочки!

Джеймс всё еще оставался в сознании, но его взгляд стремительно мутнел, теряя привычный блеск. Жизнь уходила из него с каждым прерывистым выдохом. Он лежал, положив голову на мои колени, и на его губах, испачканных кровью, появилась бледная, бесконечно нежная улыбка. Превозмогая страшную муку, он медленно, с огромным трудом приподнял свои тяжелые руки со шрамами на костяшках.

И бережно, в самый последний раз, положил свои ладони на мой круглый, каменеющий от схваток живот. Кровь с его пальцев осталась багровыми следами на лавандовой ткани моего платья.

- Эв... малыш... - его голос опустился до едва различимого, булькающего хрипа, от которого у меня сердце разрывалось на мелкие куски. Он судорожно глотал ртом воздух, упрямо глядя мне прямо в глаза, отдавая мне последние остатки своей души. - Не плачь... тебе нельзя... Дыши, моя хорошая. Я так... так сильно люблю вас. Тебя и нашу... нашу маленькую Эмили. Моих девочек...

- Джеймс, умоляю, замолчи, не трать силы! - рыдала я, утыкаясь лбом в его окровавленную щеку. Мои слезы смешивались с его кровью. - Пожалуйста, живи!

- Прости меня... - еще тише, на грани слышимости прошептал он, и его ладони на моем животе слабо, прощально сжались. - Прости за всё... За этот ад... За то, что не смог... не смог защитить вас до конца. Не обустроил... гнездышко... Будь счастлива... моя королева...

Его дыхание стало совсем редким, поверхностным. Я видела, как изголодавшаяся по нему смерть забирает его у меня сантиметр за сантиметром. Понимая, что это последние секунды, я наклонилась к его лицу и прижалась своими губами к его губам. Это был наш самый горький, самый страшный и невыносимо болезненный поцелуй. Его губы, еще недавно такие горячие и требовательные, сейчас были сухими, холодными и едва заметно подрагивали. В этом поцелуе была вся наша разрушенная загородная сказка, все наши невысказанные слова и несбывшиеся мечты.

Когда я через силу отстранилась от него, надеясь услышать хотя бы еще один слабый вздох, Джеймс больше не двигался.

Его тяжелые, сильные руки со шрамами бессильно скользнули с моего живота и с глухим стуком упали на грязный бетонный пол. Темные, когда-то полные дикой страсти глаза остались широко открытыми, но теперь они были абсолютно стеклянными, пустыми и неподвижными, устремленными куда-то в серый потолок цеха. Он больше не дышал. Его сердце, которое всегда так бешено и властно билось рядом со мной, навсегда остановилось.
Джеймс умер. Мой муж, отец моего ребенка, погиб прямо у меня на руках в этом проклятом подвале, защитив нас своим последним выдохом.

- Джеймс!!! Нет!!! Проснись!!! - дикий, безумный крик отчаяния снова вырвался из моего горла, переходя в глухой, захлебывающийся хрип.

Я упала грудью на его безжизненное, остывающее тело, крепко обнимая его за шею и сотрясаясь в бурных, разрывающих душу рыданиях. Мир вокруг меня окончательно погрузился во тьму, рухнув в бездну вечного горя. А внутри моего живота, словно прощаясь с отцом, которого ей никогда не суждено было увидеть, наша маленькая Эмили сделала один последний, слабый кувырок, пока очередная мощная, предродовая схватка окончательно не лишила меня сознания прямо на теле моего погибшего мужа.

Время - самый жестокий, безжалостный и лживый лекарь на свете. Мне говорили, что оно залечит любые раны, сотрет из памяти острые углы и притупит невыносимую, удушающую боль. Но это оказалось неправдой. Прошло долгих, бесконечных пятнадцать лет с той проклятой, кровавой предрассветной ночи в заброшенном цеху, а я всё еще помню холод его остывающих ладоней на моем животе и горький, металлический привкус нашего последнего поцелуя. Империя Майкла и Митчелла со временем рухнула, Николас и Сара помогли мне выстоять, но моя собственная вселенная навсегда осталась там, на грязном бетонном полу, в луже ярко-алой крови моего мужа.
В то страшное утро врачи клиники Сент-Мари совершили невозможное: они спасли меня и вытащили с того света крошечную, недоношенную девочку. Нашу дочь. Я назвала её Эмили, как он и просил перед своим последним вздохом.

Эмили выросла настоящей красавицей. Сейчас, когда ей исполнилось пятнадцать, я смотрю на неё, и у меня каждый раз мучительно, до физической судороги сжимается сердце. Она не просто его дочь. Она - его живое, осязаемое отражение, ускользающий призрак Джеймса, который ходит по нашему дому. Эмили унаследовала его пронзительные, глубокие, темные карие глаза, которые смотрят на мир с той же пугающей, взрослой проницательностью. И эти поразительные, зеркальные сходства между ними режут меня без ножа каждый божий день.

Эмили точь-в-точь как отец: упрямая, молчаливая и до безумия верная тем немногим, кого впускает в свое сердце. Иногда я наблюдаю за ней из кухни, когда она сидит на диване и читает книгу - она точно так же, как Джеймс, хмурит брови, когда сосредотачивается, и до крови покусывает нижнюю губу, если о чем-то напряженно думает. Когда она злится или пытается скрыть свою уязвимость, её челюсти сжимаются до скрежета, а на скулах начинают ходить точно такие же жесткие желваки, какие я видела у Джеймса перед выходом на ринг. Даже её походка - уверенная, мягкая, бесшумная походка хищника - полностью скопирована с него.
А еще у Эмили на костяшках правой руки есть шрам. Она получила его в детстве, когда случайно сорвалась с качелей и упрямо отказалась плакать, лишь жестко сжав кулаки. Каждый раз, когда её пальцы переплетаются с моими, я чувствую эту шершавую кожу и мысленно улетаю в ту залитую утренним солнцем кухню, где огромная, покрытая боевыми шрамами ладонь Джеймса бережно грела мой плоский живот. Наша дочь даже чай пьет так же, как он - крепкий, черный, с огромным количеством лимона, обжигая губы и не дожидаясь, пока он остынет. Она - его продолжение, его наследие, но её присутствие в моей жизни - это одновременно величайшее благословение и невыносимое, изнуряющее наказание. Глядя на неё, я понимаю, как много он пропустил. Сколько всего он не успел увидеть и сделать.

Я так долго, так отчаянно пыталась быть сильной ради неё. Я свято верила, что наша любовь, эта чистая, выстраданная в подвалах и на рингах связь, сможет исцелить нас. Я думала, что если мы пройдем через весь этот ад, если распишемся, если соберем этот проклятый комод слоновой кости и выберем овальную кроватку на маркетплейсе, то судьба смилуется над нами. Но это оказалась неправда. Жестокая, грязная изнанка его жизни всё равно настигла нас, вырвав его из моих рук в самый счастливый миг. Любовь не спасает от пуль Мэйсона. Любовь не аннулирует миллиардные контракты Рона. Она лишь оставляет тебя умирать изнутри на пепелище твоих собственных надежд.

На комоде в гостиной до сих пор стоит та самая свадебная фотография. Николас тогда бережно собрал осколки стекла, склеил порванный снимок и вставил его в новую рамку. Наша разрушенная и заново склеенная загородная сказка.
Моя жизнь превратилась в затянувшееся, серое ожидание. Я выполняю свои материнские обязанности, улыбаюсь Эмили, созваниваюсь с Сарой, но моя душа мертва уже пятнадцать лет. Я просто упрямо жду своего собственного конца, чтобы наконец-то избавиться от этой разрывающей грудь боли.

Может быть... может быть, в следующей жизни у нас всё получится, Джеймс?

Я искренне верю, что где-то там, в другой, параллельной вселенной, свободной от нелегальных боев, от Майкла, от наркотиков и предательства друзей, мы обязательно встретимся снова. В той жизни мы будем самой обычной, скучной и невероятно счастливой парой. Мы будем вместе просыпаться по воскресеньям в загородном доме от мягких солнечных лучей, и тебе не придется уезжать на срочные вызовы в четыре часа утра. Мы будем часами сидеть на мягком диване, укрывшись одним пледом, бездельничать, пить твой любимый кофе с корицей и смотреть те самые дурацкие, сентиментальные мелодрамы в домашнем кинотеатре, над которыми мы так и не успели поплакать вместе.
В той, следующей жизни мы будем вместе воспитывать нашу дочь. Мы не будем спорить из-за имен - пусть она будет Эмили, нежной и сильной одновременно. Ты сам, своими огромными руками, будешь собирать её колыбель у окна, не боясь сломать хрупкие детали. Ты будешь лично вставать к ней по ночам, баюкать на своей широкой груди, покупать ей самые дорогие, красивые розовые платья и огромную сладкую вату в парке по выходным. Мы будем учить её делать первые шаги, держась за руки, и весело смеяться.

Может быть, в следующей жизни мы наконец-то исцелим друг друга. Твои шрамы на ринге заживут, мои страхи перед подвалами растают, и мы сможем просто дышать в унисон, зная, что впереди у нас - целая вечность.

А пока... пока я закрываю глаза в нашей пустой спальне, чувствуя, как по щекам катятся последние, горькие слезы бессилия. Я обнимаю себя за плечи, пытаясь согреться, и мысленно шепчу в черную ночную тишину твоё имя. Дождись меня, мой чемпион. Наш настоящий бой за счастье еще впереди. В следующей жизни. Где мы обязательно будем вместе.

ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЯМ:

Дорогие мои, любимые, нежные. Вот и перевернута последняя страница этой истории. Я пишу эти строки, а у меня самой до сих пор дрожат руки и катятся слезы. Клянусь вам, я плакала вместе с вами над каждой строчкой этого финала, переживая всю боль Эвелин и отчаянный подвиг Джеймса как свои собственные.

Этот роман дался мне непросто, я вложила в него всю свою душу. Мне безумно хотелось показать, как сильно и искренне могут любить люди, даже находясь в самом центре жестокого, темного ада.

Поделитесь своими мыслями и эмоциями в комментариях, для меня сейчас это лучшая поддержка и вдохновение! Помните, что даже после самой темной ночи всегда наступает рассвет.

И у меня для вас есть потрясающая новость - я не планирую останавливаться! Я уже вовсю начинаю писать новый роман. Обещаю, вас ждет не менее страстная, глубокая и захватывающая история с сильными героями, крутыми поворотами и всепоглощающими чувствами.

Спасибо, что прошли этот путь вместе со мной. Вы - самые лучшие читатели в мире! Увидимся в новой истории! С любовью, ваша Ника.