Исцели меня если сможешь

ГЛАВА 44:

Я открыл глаза и первым делом по привычке потянулся рукой к правой половине кровати. Пусто. Простыни уже успели немного остыть, но в воздухе нашей спальни еще витал тонкий, едва уловимый шлейф лаванды - родной запах моей Эв. Я сладко потянулся, чувствуя, как вчерашняя свинцовая усталость наконец-то отступила. Тело было расслабленным, а на душе царил редкий, монументальный покой.
Вдруг до моего носа долетел умопомрачительный, сочный аромат поджаристого бекона, который мог означать только одно: моя маленькая хозяйка уже вовсю хозяйничает на кухне. Я быстро скинул одеяло, натянул домашние штаны и, даже не потрудившись надеть футболку, босиком направился на запах.
Стоило мне переступить порог кухни, как сердце привычно сжалось от щемящей, невыносимой нежности. Комната была залита мягким, золотистым утренним солнцем. На столе уже красовалась большая тарелка, где дымилась идеально приготовленная яичница-глазунья с хрустящими, золотистыми полосками бекона. А сама Эвелин стояла у плиты спиной ко мне. На ней был тот самый просторный лавандовый халатик, из-под которого отчетливо угадывался круглый, аккуратный пятимесячный животик. Она увлеченно помешивала что-то в турке, аккуратно варя для меня мой любимый крепкий кофе с капелькой корицы. Напевала себе под нос какую-то глупую, веселую мелодию.

Я подошел к ней бесшумно, ступая мягко, как обученный хищник. Но стоило мне оказаться в шаге от неё, как я просто перестал сдерживаться. Опустился чуть ниже и со спины обнял её за талию. Моя широкая ладонь, покрытая старыми боевыми шрамами, привычным, собственническим жестом сразу опустилась на её теплый, круглый живот, бережно накрывая нашу маленькую вселенную. Эв от неожиданности сладко вздрогнула, но тут же расслабилась, откидывая голову назад, прямо мне на плечо.

- Доброе утро, соня, - тихо, со смешинкой в голосе проговорила она, не отрываясь от турки.

Я не ответил. Просто развернул её в своих руках к себе лицом, перехватывая за хрупкие плечи, и мои губы сразу же потянулись к её губам. Это был долгий, ленивый и бесконечно глубокий утренний поцелуй, пахнущий корицей и безграничной любовью. Я впитывал её тепло, мысленно благодаря судьбу за то, что пять месяцев назад не позволил ей совершить глупость и сбежать. Теперь она моя. Полностью. Навсегда.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, я заметил, как её пальцы слегка подрагивают от долгого стояния у горячей плиты, а дыхание после вчерашних ночных пинков дочки всё еще оставалось немного тяжелым.

- Так, Кастер, - строго, но с улыбкой сказал я, забирая у неё из рук ложечку и аккуратно отодвигая турку с огня. - А ну-ка живо садись за стол. Живо. Кофе я уже сам доделаю, тебе нельзя долго на ногах торчать. Вон, яичница уже стынет.

Эвелин шутливо надула губы, упрямо вздернув подбородок, но спорить со мной не стала - вчерашний приступ боли заставил её быть покладистее. Она плавной, бережной походкой дошла до стола и аккуратно опустилась на стул, блаженно выдыхая.

- Слушаюсь, товарищ командир, - ухмыльнулась она, подвигая к себе тарелку с беконом. - Раз уж ты сегодня за главного у плиты, сделай доброе дело. Достань мне из верхнего шкафчика шоколадную пасту. Пожалуйста.

Я замер у плиты, наливая дымящийся кофе в кружку, и удивленно приподнял бровь, оборачиваясь к ней.

- Шоколадную пасту? - переспросил я, недоверчиво прищурившись. - Эв, ты уверена? У тебя на тарелке вообще-то бекон и яйца. Ты решила кофе вприкуску с пастой попить?

- Нет, Джеймс, - абсолютно серьезно, даже с каким-то царственным вызовом в глазах ответила она, подпирая подбородок ладошкой. - Паста нужна мне прямо сейчас. И именно для тарелки. Наша дочь требует шоколада, я ничего не могу с этим поделать. Доставай давай, не вредничай.

Я лишь покачал головой, тихонько посмеиваясь про себя. Гормоны беременных - это отдельный вид искусства, к которому я всё еще упрямо пытался привыкнуть. Я открыл шкаф, достал увесистую стеклянную банку с шоколадно-ореховой пастой, прихватил чистый нож и поставил всё это великолепие прямо перед ней на стол. Сам уселся напротив, делая первый глоток обжигающего кофе и приготовившись наблюдать за кулинарным шоу.

То, что произошло дальше, заставило меня буквально поперхнуться напитком.

Эвелин с абсолютно невозмутимым, сосредоточенным видом открутила крышку банки. Зачерпнула добрую, густую порцию темного шоколада на нож. А затем... медленным, аккуратным движением начала жирным слоем размазывать сладкую пасту прямо по горячему, соленому бекону и желтку яичницы.

Мои глаза, повидавшие немало дерьма, сейчас округлились от искреннего шока.

- Твою мать, Эв... - выдавил я, с трудом сдерживая дикий хохот и одновременно содрогаясь от созерцания этого кулинарного кошмара. - Ты серьезно собираешься это есть? Сладкий шоколад на соленый свиной жир? Вас там внутри вообще ничто не смущает?

Эвелин, даже не моргнув глазом, отрезала приличный кусок получившегося «шедевра», отправила его в рот и зажмурилась от явного, чистейшего наслаждения. Она сладко зажмурилась, прожевала и победно посмотрела на меня, облизывая испачканную в шоколаде верхнюю губу.

- Джеймс, ты ничего не понимаешь! - задорно воскликнула она, забавно мотая головой. - Это же просто божественно! Сочетание соленого и сладкого - это вершина вкуса. Малышка внутри прямо замерла от восторга, ей очень нравится. Хочешь кусочек? Давай, открой рот, я тебя угощу!

Она с хитрой, лукавой улыбкой потянулась вилкой с шоколадным беконом к моему лицу.

- Ну уж нет, избавь меня от этой экзотики, - со смехом отшатнулся я, выставляя ладони вперед. - Я как-нибудь по старинке, чистым кофе обойдусь. Если я это съем, мой желудок объявит мне бойкот быстрее, чем Рон на ринге. Кушай сама, моя безумная кулинарка.

Мы сидели на нашей солнечной кухне, завтракали, без конца подкалывали друг друга и громко смеялись на весь дом. Эвелин уплетала свою странную стряпню с таким аппетитом, что я невольно поймал себя на мысли: ради этой её улыбки, ради этих испачканных в шоколаде губ и спокойного взгляда я готов терпеть любые её капризы. Весь внешний мир с его миллиардными контрактами, угрозами и кровью сейчас казался ничтожно маленьким и далеким. Здесь, за этим столом, была моя настоящая крепость. Моя жена и моя будущая дочь, безопасность которых была моим главным и единственным законом.
После того как мы весело позавтракали, я помог Эв перебраться на диван, поцеловал её на прощание в лоб и соврал, что мне нужно ненадолго заскочить в зал к парням. Маска заботливого мужа привычно слетела с моего лица, стоило мне сесть в машину. Настало время спуститься в мой собственный, персональный ад. Туда, где меня ждал долг крови.

Я гнал автомобиль в сторону заброшенной промзоны, крепко сжимая руль. В голове крутились воспоминания о последних пяти месяцах. За это время я наведывался в тот сырой подвал регулярно. Пару раз этот ублюдок Кевин оказывался буквально на грани жизни и смерти - организм не выдерживал инфекций, истощения и боли. Но я не мог позволить ему сдохнуть так просто. Я сам, своими руками, используя медицинские навыки и базовые препараты, выхаживал его, ставил капельницы и обрабатывал гниющие раны. Я лечил его только для того, чтобы продлить его персональный кошмар. Я обещал себе, что эта мразь будет умирать очень долго и мучительно. Он должен сполна заплатить за каждую слезу моей жены, за тот бледный шрам на её животе.

Я припарковался в кустах, открыл ржавую железную дверь и спустился в подвал. Смрад тут стоял уже привычный, въевшийся в бетонные стены. Кевин сидел всё на том же металлическом стуле, намертво привязанный канатами. От прежнего огромного амбала Майкла осталась лишь бледная, иссохшая тень. Его лицо, превращенное мной в месиво несколько месяцев назад, зажило уродливыми, неровными рубцами. Увидев меня, он даже не закричал - лишь слабо, обреченно заскулил, вжимаясь спиной в железные прутья.
Я не стал тратить время на разговоры. Спокойно снял куртку, натянул перчатки и подошел к нему. Мой взгляд упал на его правую ногу. Хватит с него сломанных пальцев. Сегодня очередь дошла до крупных суставов. Я зафиксировал его голень, уперся тяжелым армейским ботинком чуть выше чашечки и с ледяным, расчетливым хладнокровием надавил всем своим весом, медленно и мучительно ломая ему колено в обратную сторону.

Подвал разорвал истошный, захлебывающийся крик Кевина. Кость трещала, суставы рвались с глухим, отвратительным звуком. Ублюдок выл, его глаза закатывались, а изо рта потекла пена вперемешку со слюной. Я давил медленно, наслаждаясь каждым сантиметром сопротивления его плоти.

Вдруг тишину цеха, разрываемую лишь хрипами умирающего амбала, нарушил звонкий, громкий рингтон моего телефона. Я замер, не отпуская сломанную ногу Кевина. На экране светилось фото улыбающейся Эвелин. На секунду меня передернуло от этого жуткого контраста: я стою по локоть в крови и ломаю кости человеку, а мне звонит мой ангел.

Я резко отошел от стула, сорвал перчатку и нажал на прием, стараясь выровнять дыхание.

- Да, малыш, - хрипло произнес я, отворачиваясь к стене, чтобы Эв не услышала стоны Кевина.

- Джеймс... ты скоро? - её голос в трубке звучал непривычно капризно и одновременно жалобно, на грани слез. - Я так соскучилась. Возвращайся домой, пожалуйста. Твоя дочка опять меня мучает, вертится, пинается без остановки в один и тот же бок... Мне так неудобно и больно. Приедь, погладь живот, она только тебя слушается.

В груди всё перевернулось. Ярость к Кевину в одно мгновение испарилась, уступая место щемящей тревоге за жену.

- Уже еду, родная. Буду через двадцать минут, потерпи немного, - ответил я, сбрасывая вызов.
Я брезгливо швырнул грязные перчатки на стол, накинул куртку и бросил последний холодный взгляд на бьющегося в судорогах Кевина.

- Живи пока, мразь. Мне пора к семье, - процедил я и запер за собой дверь подвала.

На обратном пути город за окном мелькал серой полосой. Я крутил руль и размышлял о том, какими сложными стали последние недели. На пятом месяце беременности Эвелин стала невероятно эмоциональной. Гормоны бушевали вовсю: она могла расплакаться из-за пустяка, вспылить, а через минуту потребовать, чтобы я крепко прижал её к себе и не отпускал. Ей нужно было втрое больше ласки, внимания, постоянных объятий, и я охотно давал ей это, понимая, какой груз она сейчас носит внутри себя.

Я ехал и думал о том, как сильно хочу назвать нашу дочь. Перебирал в голове сотни имен, пытаясь представить, какое из них идеально подойдет нашей маленькой принцессе. Хотелось чего-то сильного, но в то же время нежного, как её мать. Лия у Николаса - красивое имя, но для своей девочки я выберу самое лучшее.

На одном из затяжных светофоров я от нечего делать взял телефон и вбил в поиск видеохостинга простой запрос, который крутился в голове после разговоров с Николасом: «как проходят роды у женщин». Мне стало любопытно, к чему нам готовиться.
Я нажал на первый попавшийся медицинский ролик. И то, что я увидел на экране в следующие три минуты, повергло меня в самый настоящий, дикий, первобытный шок. Я, мужчина, который видел тяжелейшие травмы, открытые переломы на ринге, кровь, пытки и смерть, сидел в заведенной машине, и у меня вспотели ладони от ужаса. Экран показывал весь этот физиологический процесс без купюр: крики женщин от невыносимой боли, разрывы, кровь, то, как деформируется тело в этот момент... Меня буквально бросило в холодный пот.

«Твою мать...» - пронеслось в голове, и я судорожно заблокировал экран, отбрасывая телефон на соседнее сиденье.

Осознание реальности ударило под дых. Мою хрупкую, маленькую, нежную Эвелин, которую я так бережно оберегал от любого сквозняка, через четыре месяца ждет вот этот самый настоящий, чистейший ад. Ей придется пройти через эту жуткую, первобытную боль, чтобы подарить мне ребенка. От мысли, что я никак не смогу забрать эту боль себе, внутри всё болезненно сжалось. Я понял, что должен стать для неё еще более надежной опорой.

Я припарковался у нашей многоэтажки, быстро поднялся на лифте и открыл дверь квартиры. Запах домашнего тепла мгновенно вытеснил остатки подвальной вони из моих мыслей.

В прихожей меня сразу встретила Эвелин. Она выглядела заспанной, но её глаза сияли задорным, деятельным огоньком, который у беременных называют периодом «гнездования». Она сделала шаг навстречу, забавно выпячивая свой круглый животик, и сразу же потянулась руками к моей шее.

- Джеймс, наконец-то! - радостно воскликнула она, утыкаясь носом в мою грудь и преданно заглядывая в глаза. - Пока тебя не было, я зря времени не теряла. Я зашла на тот маркетплейс и всё-таки заказала нам тот комод с пеленальным столиком под цвет слоновой кости и ту шикарную коляску с большими колесами, которую мы присмотрели! Представляешь, там была огромная скидка! Курьер привезет всё уже завтра. Ты ведь поможешь мне всё собрать и расставить?

Я обнял её за талию, чувствуя, как под моей ладонью дочка внутри сделала легкий, приветственный толчок, словно соглашаясь с маминым выбором. Глядя на её счастливое, оживленное лицо и вспоминая те жуткие кадры из видео, я лишь мягко улыбнулся и крепко прижал её к себе.

- Конечно, помогу, малыш, - тихо ответил я, целуя её в макушку. - Всё соберем, всё расставим. - моя рука легла на её живот. - Твой папа сделает для вас самый лучший дом в мире.

Мы прошли из прихожей в гостиную и вместе опустились на наш большой мягкий диван. Эвелин сразу же поудобнее устроилась у меня под боком, блаженно выдыхая и вытягивая уставшие ноги. Я привычно притянул её к себе, укладывая ладонь на её круглый пятимесячный живот, под которым наша маленькая бунтарка наконец-то немного притихла. В голове всё еще крутились те жуткие кадры из медицинского ролика о родах, и я обнимал свою жену с какой-то особенной, двойной осторожностью, словно она была сделана из самого хрупкого фарфора.

- Коляска и комод - это отлично, Кастер, - тихо улыбнулся я, перебирая пальцами её мягкие волосы. - Мебель мы соберем, гнездо обустроим. Но у нас есть одна проблема посерьезнее. Мы до сих пор не знаем, как зовут человека, который пинает тебя изнутри каждый божий день. Давай решать.

Эвелин забавно прищурилась, оборачиваясь ко мне в профиль, и погладила мою руку, лежащую на её животе.

- И какие у тебя предложения, папочка? - с лукавой улыбкой спросила она. - Только чур всякие странные и слишком воинственные имена не предлагать.

- Ну почему сразу воинственные? - хмыкнул я, призадумавшись и перебирая в голове варианты, которые крутил в мыслях всю дорогу из заброшенного цеха. - Как тебе, например, имя Мия? Мия Кастер. Коротко, звучно, красиво. По-моему, звучит очень даже неплохо.

Эвелин на секунду замолчала, словно примеряя это имя на нашу дочку, а потом недовольно поморщилась и покачала головой.

- Ну уж нет, Джеймс, - категорично отозвалась она. - Мия - это почти как Лия у Сары с Николасом. Будет путаница, они же постоянно будут вместе общаться, когда подрастут. Нет, Мия отпадает. А вот у меня есть отличный вариант... Как тебе Эмили? Эмили Кастер. Настоящее имя для маленькой принцессы, очень нежное и благородное.

Теперь пришла моя очередь кривиться. Я представил, как буду называть свою дочь этим слишком уж мягким, воздушным именем, и понял, что оно совершенно не вяжется с моим внутренним ощущением нашей упрямой малышки.

- Эмили? - я недоверчиво приподнял бровь. - Нет, Эв, ты издеваешься? Это слишком слащаво. Наша дочь вчера чуть не устроила бунт, а сегодня полдня колотит тебя изнутри. Какая она тебе Эмили? Ей нужно имя с характером, сильное. А Эмили звучит так, будто она будет целыми днями плакать из-за сломанной куклы. Не подходит.

- Ну вот, началось! - шутливо возмутилась Эвелин, слегка пихнув меня локтем в бок. - Мия тебе не так, Эмили не эдак. Мы так вообще никогда её не назовем! Будет у нас просто Малышка Кастер до самого совершеннолетия ходить.

Мы спорили так еще минут десять, перебирая десятки имен, но каждый раз натыкались на стену: то мне казалось слишком простым, то ей - слишком жестким. В итоге мы оба со смехом сдались, признав, что этот раунд остался за нашей дочкой, которая так и осталась пока безымянной вселенной внутри её живота.

Вдруг Эвелин замерла, её глаза заблестели каким-то совершенно новым, детским предвкушением, и она резко повернулась ко мне всем телом.

- Джеймс! - выпалила она, хватая меня за плечи. - Погода на улице просто невероятная. Солнце, тепло... Поехали в парк? Пожалуйста! Я так хочу подышать свежим воздухом, просто пройтись. Мне дома стены уже на голову давят.

Глядя на её горящие глаза, я просто не смог отказать. Изнуряющие гормоны и её вечные капризы в последние недели требовали от меня максимальной гибкости.

- Ладно, уговорила, - улыбнулся я, целуя её в нос. - Собирайся, поехали в парк.Через полчаса мы уже парковали машину у центрального городского парка.

Стоило нам выйти, как до нас долетел гул огромной толпы, веселая музыка и умопомрачительные запахи попкорна и жареных сосисок. Оказалось, что сегодня здесь проходила большая сезонная ярмарка. Народу было не протолкнуться: повсюду бегали дети с воздушными шарами, работали лотки с сувенирами, а в центре площади вовсю крутились, сверкали и шумели огромные, экстремальные аттракционы.

Эвелин буквально светилась от восторга. Она крепко держала меня под руку, озираясь по сторонам, как маленький ребенок, впервые попавший в цирк. Мы медленно пошли по аллее, и когда мы поравнялись с огромной, бешено крутящейся центрифугой, с которой доносились истошные крики катающихся, Эв на секунду замерла. Её взгляд наполнился такой чистой, отчаянной жаждой приключений, что я невольно напрягся.

- Джеймс, смотри, какая крутая штука! - выдохнула она, провожая глазами взмывающие в небо кресла. Но тут же её взгляд опустился на собственный пятимесячный живот, лавандовая ткань платья на котором отчетливо обрисовывала округлость. Она тяжело, со вздохом разочарования опустила плечи и грустно улыбнулась. - Но... мне ведь сейчас категорически нельзя на такое, да? Доктор Марта убьет меня, если узнает. Да и дочка внутри точно не оценит такие мертвые петли.

Я мягко прижал её к своему боку, целуя в макушку и успокаивающе поглаживая её плечо.

- Даже не думай об этом, Кастер, - серьезно, но ласково осадил я её. - Никаких аттракционов. Я не позволю тебе рисковать. Твоя задача сейчас - ходить пешком и радоваться жизни. А экстремальные ощущения я тебе дома обеспечу, когда комод собирать буду.

- Ну и ладно, - Эвелин забавно надула губы, но спорить не стала. Вдруг она уловила какой-то запах, завертела головой и указала пальцем на яркий розовый ларек неподалеку. - Тогда у меня есть другое требование. Раз уж мне нельзя адреналин, я требую эндорфины. Джеймс, купи мне сладкую вату. Огромную, розовую. Прямо сейчас.

- Будет сделано, - рассмеялся я.
Я подошел к палатке, купил у улыбчивого продавца самое настоящее розовое облако на палочке, размером почти с саму Эвелин, и бережно вручил его своей жене. Она засияла так, словно я подарил ей еще один бриллиант.

Мы продолжили нашу неторопливую прогулку по тенистым аллеям парка, подальше от шумной ярмарочной площади. Эвелин шла, с завидным аппетитом отщипывая липкие сладкие кусочки ваты, пачкая пальцы и то и дело весело пачкая мой нос, если я наклонялся к ней слишком близко. Вся её недавняя эмоциональность и капризы растворились в этом теплом воскресном дне. Мы гуляли часами, держась за руки, и все наши разговоры неизбежно сводились к одному - к нашей будущей дочери. Мы обсуждали, на кого она будет похожа, унаследует ли она мои темные глаза или её светлую, чистую улыбку, как мы будем обустраивать её уголок в спальне и как я буду учить её делать первые шаги.

Глядя на Эвелин, которая шла рядом, такая хрупкая, но такая сильная в своем материнстве, я чувствовал, как внутри меня крепнет абсолютная, железобетонная уверенность. Да, впереди нас ждал тот самый физиологический ад родов, который я увидел на видео. Да, за спиной у меня висел миллиардный контракт и полуживой Кевин в подвале. Но здесь, на этой солнечной аллее, с розовой сладкой ватой в руках, была моя вселенная. И я сделаю всё, уничтожу любого врага и перепишу любые законы, чтобы эти прогулки продолжались всю нашу жизнь.