Исцели меня если сможешь

ГЛАВА 42:

Экран телевизора беззвучно взрывался вспышками очередного безмозглого боевика, но я не уловил ни единой строчки сюжета. Всё моё внимание, все мои инстинкты были сосредоточены на девушке, которая сидела у меня на коленях. Эвелин. Моя хрупкая, родная Эв. Она упрямо делала вид, что увлечена фильмом, но я слишком хорошо знал её тело, чтобы купить эту ложь. Её плечи были неестественно напряжены, дыхание - слишком поверхностным и частым, а пальцы судорожно сжимали край пледа.

Она была странной. Вся эта неделя, её внезапные слезы вчера вечером, её нелепая отговорка про «грустный фильм», а теперь этот утренний побег якобы в магазин. Какая-то часть меня рвалась перевернуть всю квартиру, найти то, что она скрывает, и вытрясти из неё правду. Я боец, я привык брать то, что мне нужно, силой. Но с Эвелин всё было иначе. У меня не было доказательств, не было ни единого повода обвинить её во лжи, кроме моей собственной звериной интуиции. И это бессилие, эта невозможность понять, что творится в голове моей женщины, медленно выжигали меня изнутри.
Тишину гостиной разорвал резкий, требовательный звонок моего телефона. Я скосил глаза на экран.

Мэйсон.

Мой лучший друг. Человек, с которым мы прошли огонь, воду и нелегальные ринги Рона. И одновременно человек, который люто, до скрежета зубов ненавидел Эвелин. Мэйсон считал, что она - моя главная слабость. Он без конца твердил, что из-за неё я размяк, превратился в сопляка, растерял прежнюю свирепость и перестал быть тем безжалостным ублюдком, которого боялся весь город. Он не понимал, что Эв - это единственный свет, который удерживал меня от того, чтобы окончательно не превратиться в чудовище.

Я принял вызов, слегка ослабив объятия.

- Да, Мэйс, - глухо бросил я в трубку.

- Здорово, бро, - его хриплый, прокуренный голос эхом отозвался в динамике. - Ты где вообще пропал? Слышал, вчера у Рона ты знатно отделал того громилу. Короче, дуй в наш «Блэк». Мы сто лет нормально не сидели, не пили. Хватит дома тухнуть, погнали, обсудим дела.

Я перевел взгляд на Эвелин. Ей явно хотелось остаться одной, я видел, как она мысленно умоляет меня уйти, чтобы сбросить это невыносимое напряжение. Да и мне самому нужно было выпустить пар, переключить голову, пока я окончательно не сошел с ума от подозрений.

- Ладно, - согласился я. - Буду через полчаса.

Я аккуратно спустил Эв со своих колен на диван, наклонился и запечатлел на её губах долгий, тяжелый поцелуй. Она ответила, но как-то робко, словно боялась выдать мне какую-то тайну.

- Мне нужно съездить, малыш. Мэйсон зовет в бар. Постараюсь не задерживаться, - тихо сказал я, поправляя выбившуюся прядь её волос.

- Хорошо, Джеймс. Езжай, конечно, - её голос прозвучал с легким, едва заметным облегчением, которое больно полоснуло меня по самолюбию. - Отдыхай.

Я быстро накинул куртку, перехватил ключи от машины и вышел на улицу. Дорога до нашего любимого бара «Блэк» заняла не больше двадцати минут. Это было мрачное, полуподвальное заведение с тяжелой деревянной мебелью, приглушенным янтарным светом и запахом дорогого виски и табака. Идеальное место для таких, как мы.

Мэйсон уже сидел за нашим привычным угловым столиком. Заметив меня, он широко ухмыльнулся и салютовал мне тяжелым стаканом с бурбоном. На его столе уже стояла вторая порция для меня. Я тяжело опустился в кожаное кресло напротив и сразу сделал огромный глоток, чувствуя, как алкоголь приятным огнем обжигает горло.

- Ну наконец-то, явился, - хмыкнул Мэйсон, окинув меня своим фирменным, цепким взглядом. - А то я уже думал, твоя юбка тебя из дома вообще не выпускает. Ладно, колись, как дела? Как там наш общий знакомый в заброшенном цеху поживает? Ты его навещал?

Я зловеще, холодно усмехнулся, и внутри меня снова проснулся тот самый хищник, который еще утром спал в теплой постели рядом с Эв.

- Навещал, Мэйс. Всё отлично. Кевину очень, очень плохо, и это просто прекрасно, - процедил я, крутя стакан в руках. - Я сломал этой мрази все пальцы на руках. Одну за другой, методично. А потом превратил его смазливую морду в сплошную кровавую кашу. Он умолял меня о смерти, захлебывался собственными соплями и кровью, но я оставил его там гнить дальше. Пусть помучается за то, что сделал с Эвелин.

Мэйсон довольно заржал, стукнув ладонью по столу.

- Красава, бро! Вот это я понимаю - старый добрый Джеймс. Безжалостный, суровый. Так и надо этому куску дерьма. Майкл до сих пор рвет и мечет, ищет своего любимого пса, но хрен он его найдет. Наш цех - идеальная могила.

Он сделал еще глоток, а потом его лицо снова помрачнело, и он недовольно прищурился.

- Но знаешь, что меня бесит, Джеймс? - его голос стал резким, в нем отчетливо заскрипела застарелая злость. - Ты всё это делаешь ради неё. Ради этой девки. Ты опять по уши в этом дерьме, рискуешь жизнью из-за какой-то бабы. Скажи честно, она ведь снова крутит тобой, как хочет? Ты вчера у Рона дрался с таким видом, словно тебе на жизнь насрать. Ты стал мягким, Джеймс! Бесишь меня, когда из-за неё превращаешься в подкаблучника.

- Мэйсон, завали пасть, - ледяным тоном оборвал я его, и мой взгляд стал таким жестким, что друг невольно притих. - Не смей говорить о ней в таком тоне. Эвелин - моя женщина. И я уничтожу любого, кто посмеет открыть в её сторону рот, даже если это будешь ты. Понял меня?

Мэйсон раздраженно выдохнул, поднял руки в притворном примирительном жесте и покачал головой.

- Ладно, ладно, остынь, чемпион. Не трогаю я твою святошу. Просто переживаю за тебя, бро. Вижу же, что ты сам не свой. Что у тебя с лицом? Ты весь вечер дергаешься.

Я тяжело вздохнул, понимая, что скрывать свое состояние от лучшего друга бесполезно. Алкоголь немного расслабил мои связки, и я озвучил то, что мучило меня с самого утра.

- Да херня какая-то творится, Мэйс, - я потер переносицу, глядя в янтарную жидкость на дне стакана. - Эвелин в последнее время сама не своя. Странная какая-то. Избегает меня, прячет глаза. Её тошнит постоянно, от любой еды воротит, капризничает, бледная как смерть ходит. А сегодня утром вообще умотала куда-то втихаря, пока я спал. Говорит - в магазин, но я же вижу, что врет. У меня внутри всё так и зудит. Что-то происходит, а я не могу понять, что именно.

От упоминания Эвелин Мэйсон снова скривился, словно у него резко заболел зуб. Он со стуком опустил свой стакан на стол и злобно фыркнул.

- Ой, бля-я-я, началось! - взорвался он, и в его глазах вспыхнуло неподдельное раздражение. - Да она просто выносит тебе мозг, Джеймс! Как же она меня бесит, ты бы знал! Обычная бабская манипуляция. Притворяется больной, строит из себя жертву, чтобы ты прыгал вокруг неё на цыпочках, жалел и никуда от юбки не отходил. Тошнит её, видишь ли! Да она просто жрет всякую дрянь или специально это делает, чтобы твое внимание привлечь. А ты, как лох, ведешься на эти дешевые фокусы! Забей ты на её капризы. Пусть посидит одна, подумает над своим поведением.

Я промолчал, хотя слова Мэйсона разозлили меня. Но какая-то часть моего воспаленного подозрениями мозга цинично зацепилась за его слова. Действительно ли это просто бабские капризы? Или за этой тошнотой и скрытностью стоит что-то гораздо более серьезное и опасное?
Мы продолжили сидеть в баре, заказывая стакан за стаканом. Мэйсон вовсю рассуждал о новых ставках у Рона, о том, как нам обойти Майкла и сколько денег мы поднимем на следующем турнире. Я поддакивал, вникал в цифры и схемы, но мыслями всё равно возвращался в нашу квартиру. Образ бледной, испуганной Эвелин, прячущей от меня взгляд, намертво засел в моей голове, и никакие крики Мэйсона не могли его оттуда выбить.

Мы с Мэйсоном просидели в «Блэке» еще часа два, глуша виски и перемывая кости Рону, Майклу и всем ублюдкам из их окружения. Мэйсон продолжал что-то яростно доказывать, размахивая руками, но я его почти не слышал. В ушах упрямо стоял тихий, растерянный голос Эвелин. Алкоголь не притупил мои инстинкты, а лишь разжег внутреннее беспокойство до предела. В конце концов мы свернули разговор и разъехались.

Я долетел до дома за пятнадцать минут, резко припарковал машину и взлетел на наш этаж. Внутри все кипело от желания просто прижать её к себе, заглянуть в глаза и заставить признаться, что происходит. Я повернул ключ, толкнул дверь и шагнул в прихожую.

- Эв? - позвал я, разуваясь.

В ответ - оглушительная, мертвая тишина. Ни шороха, ни шагов, ни привычного запаха ее духов. Я быстро прошел по комнатам: кухня пуста, в спальне идеальный порядок, в ванной горит свет, но никого нет. Её нигде не было. Она ушла. Куда-то исчезла, пока я пил в баре со своим лучшим другом.
Внутри меня мгновенно вспыхнула дикая, неконтролируемая ярость. Пальцы сжались в кулаки с такой силой, что содранные костяшки отозвались острой болью. Да что она себе позволяет?! Сначала врет мне в глаза, сторонится, а теперь просто сбегает из квартиры, зная, в каком опасном мире мы живем и какие псы Майкла рыщут по улицам?!

Я резко развернулся, собираясь достать телефон и оборвать ей трубку, но в этот момент мой взгляд зацепился за обеденный стол в гостиной. Там, прямо по центру, под мягким светом люстры, стояла небольшая картонная коробка.

Рядом не было ни сумок, ни ключей. Только эта коробка.Челюсти сжались до скрежета. Чувствуя, как по спине пробежал странный, леденящий холодок, я подошел к столу и рывком сорвал крышку.

Воздух застрял у меня в горле. Меня словно с размаху ударили под дых на ринге, заставив согнуться пополам.
В коробке лежал белый пластиковый тест с двумя четкими, неопровержимыми багровыми полосками. А рядом - маленький, черно-белый снимок УЗИ из какой-то частной клиники, где в самом центре виднелась крошечная темная точка. Мой разум на секунду полностью отключился. Две полоски... Снимок... Наш ребенок. Крошечная жизнь, рожденная из той безумной страсти в загородном доме. Меня бросило в дикий, удушающий жар. Кровь зашумела в ушах так сильно, что я перестал слышать собственное дыхание. Тошнота, бледность, утренний побег... Всё сошлось. Моя девочка беременна.

Но под снимком УЗИ лежали еще две вещи, от которых мое сердце едва не остановилось. Тонкий белый лист бумаги, исписанный её аккуратным, дрожащим почерком, и... кольцо. То самое роскошное кольцо с бриллиантом, которое я надел на её палец на крыше всего сутки назад. Оно тускло поблескивало на дне коробки, словно насмешка.

На ватных, неестественно тяжелых ногах я дошел до дивана, рухнул на него и дрожащими пальцами развернул письмо. Строчки плыли перед глазами, но я заставил себя читать.

«Джеймс... Любимый мой, самый родной мой человек.
Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет в квартире, и я уехала. Пожалуйста, не ищи меня, не трать свои силы и время, так будет лучше для нас двоих. Наша загородная поездка... наше утро и всё, что было между нами - это самое прекрасное, что случалось в моей жизни. Вчера на крыше, когда ты опустился на одно колено и спросил, стану ли я Эвелин Кастер, я была на седьмом небе от счастья. Я до безумия, до боли в груди люблю тебя. Ты - моя жизнь, мое дыхание, мой защитник, и я никогда, слышишь, никогда не перестану тебя любить.
Но сегодня утром врач подтвердил то, что я уже знала внутри. Джеймс, я беременна. Уже три недели во мне растет наш малыш. Когда я увидела эти две полоски, мой мир перевернулся. Но вместо радости меня сковал дикий, смертельный ужас.
Ты сам миллион раз говорил мне, как устроен твой мир. Твои нелегальные бои у Рона, долги, Майкл... Твои враги не знают жалости. Меня уже похищали, меня ранили ножом, меня держали в подвале, чтобы сломать тебя. Наш ребенок в этой изнанке - это не просто слабость. Это огромная, смертельная угроза для всех нас. Он станет первой мишенью, ходячей мишенью для каждого ублюдка, который захочет тебе отомстить. И я знаю, как устроен твой прагматичный, жесткий мужской мозг. Ты никогда не допустишь, чтобы твой ребенок пострадал. Ты захочешь защитить нас, а единственный способ сделать это сейчас - избавиться от угрозы.
Я слишком хорошо знаю тебя, Джеймс. Ты посмотришь на меня своим ледяным взглядом бойца и заставишь меня сделать аборт. Ты скажешь, что сейчас не время, что это слишком опасно. А я не могу... Господи, я не могу убить нашего малыша. Я уже люблю его всем сердцем, я чувствую его внутри себя. Я не переживу, если ты отнимешь его у меня. Поэтому я приняла решение уйти. Я забираю ребенка и исчезаю. Я не хочу быть для тебя обузой, не хочу, чтобы ты подставлялся под удар из-за нас. Я возвращаю тебе кольцо. Нам лучше расстаться, Джеймс. Так мы оба будем в безопасности. Прости меня за всё. Твоя Эв»

Я дочитал последние строчки, и лист бумаги выпал из моих пальцев, плавно опускаясь на ковер.
Шок. Оглушительный, парализующий шок сменился такой бешеной, первобытной яростью, какой я не чувствовал даже на ринге, когда Кевин вонзил в неё нож. Я сидел на диване, тяжело и шумно дыша, а внутри меня всё просто разрывалось на куски.

Глупая. Какая же она дура! Какая невыносимая, идиотка! Как она могла вообще додуматься до такого?! Как в её маленькую, хрупкую голову могла прийти мысль, что я - Джеймс Кастер - заставлю её сделать аборт?! Убить нашего собственного ребенка? Кровь от моей крови, плоть от моей плоти? Да я бы весь этот чертов город сравнял с землей, я бы Майклу и Рону глотки перегрыз лично, если бы кто-то просто косо посмотрел в сторону моей беременной женщины! Да, мир опасен. Да, вокруг волки. Но я - самый страшный хищник в этом лесу, и она должна была это знать! Она должна была довериться мне, прийти, поплакать в мою грудь, рассказать всё, а не собирать вещи и сбегать в неизвестность, оставляя меня подыхать от неизвестности в пустой квартире!

Я вскочил с дивана, с размаху пнув журнальный столик так, что он с грохотом отлетел к стене. Ярость требовала выхода. Мне хотелось крушить стены.

- Дура... Какая же ты глупая, Эв... - прорычал я в пустоту, запуская пальцы в волосы и сжимая их до боли.

Но следом за злостью пришел леденящий, трезвый расчет. Паника отступила, уступая место холодному разуму бойца. Время пошло. Она беременна, ей нельзя нервничать- я помнил каждую строчку. Она одна, без защиты, где-то на улицах этого гребаного города. И если люди Майкла прознают, что она ушла от меня, они перехватят её раньше.
Я уничтожу любого, кто встанет у меня на пути. Майкл, Рон, нелегальные бои - теперь мне насрать на их правила. Я объявляю им войну. Я найду свою Эвелин, надену это кольцо ей на палец обратно и запру в самом безопасном месте на этой планете. И никто, ни одна мразь в этом мире не посмеет прикоснуться к моей жене и моему ребенку.

Я решительно поднялся, сгреб со стола снимки УЗИ, тест и письмо, бережно спрятал их во внутренний карман куртки. Туда же отправилось и кольцо. Перехватив ключи от машины, я ледяным, смертоносным шагом направился к выходу. Игра началась, и я пойду до самого конца.
Я летел по ночным улицам, выжимая из мотора всё, на что он был способен. Ярость душила меня, мешая дышать, а перед глазами упрямо стояли две багровые полоски теста и ее проклятые слова: «Ты заставишь меня сделать аборт». Дура. Какая же она дура.

Внезапно сквозь пелену бешенства в голове промелькнула трезвая мысль. Куда ей бежать? К Саре? Нет, Сара под присмотром Николаса, Эв не стала бы подставлять подругу в ее положении. Отели? Слишком банально, я бы проверил их в первую очередь. И тут меня осенило. Квартира её покойной бабушки. Та самая старая, полупустая однушка на окраине, которая досталась ей по наследству и про которую почти никто не знал. Место, где она надеялась спрятаться от всего мира. От меня.

Я резко крутанул руль, разворачивая машину через двойную сплошную под визг тормозов. Адреналин ударил в кровь с новой силой.

Через десять минут я уже влетел в обшарпанный, темный подъезд старой хрущевки. Шаги грохотали по бетонным ступеням, как выстрелы. Я взлетел на третий этаж, даже не замечая усталости в мышцах после вчерашнего ринга. Дверь квартиры была хлипкой, старой. Я рванул ручку - заперто. Терпение окончательно лопнуло. Я с размаху ударил по ней плечом, а затем навалился всем весом, ломая хлипкий замок. Дверь со скрежетом распахнулась, ударившись о стену.

Я шагнул в полумрак чужой прихожей и сразу прошел в комнату. Она была там.

Эвелин сидела на продавленном старом диване, сжавшись в комок и обняв колени. В тусклом свете одинокой лампы было видно, как сильно подрагивали ее плечи. Она горько, безутешно плакала, утыкаясь лицом в ладони. Звук ее всхлипов, который раньше заставил бы меня броситься к ней и обнять, сейчас лишь подлил масла в огонь моего бешеного, неконтролируемого гнева.
От грохота выбитой двери Эв резко вздрогнула и подняла голову. Ее глаза, красные и опухшие от слез, округлились от шока. Она смотрела на меня снизу вверх, и в этом взгляде, помимо страха, читалась огромная, щемящая вина. Ловкая, пристыженная поза. Она понимала, что натворила, но даже не представляла, какую бурю во мне подняла.

В этот момент внутри меня сорвало все тормоза. Ледяная броня бойца окончательно треснула, выпуска на волю дикого, уязвленного зверя. Я почувствовал, как к горлу подкатывает волна такого оглушительного, свирепого бешенства, какого не испытывал никогда в жизни. Я начал злиться. Очень, просто запредельно сильно злиться. Каждая клетка моего тела вибрировала от ярости и глубокой, рвущей душу обиды.

- Ты... Ты что, серьезно?! - рявкнул я так, что в старых окнах задрожали стекла. Мой голос сорвался на дикий, вибрирующий ор.

Я сделал три стремительных шага вперед, сокращая расстояние между нами, и буквально навис над ней. Прежде чем она успела отпрянуть, я мертвой хваткой вцепился пальцами в ее хрупкие плечи. Мои руки дрожали от напряжения. Я начал сильно, яростно трясти ее, заставляя смотреть мне прямо в глаза, не позволяя отвернуться или спрятаться за своими слезами.

- Как?! Ответь мне, как ты вообще могла так подумать, Эвелин?! - кричал я ей прямо в лицо, сходя с ума от бушующей внутри бури. - Каким чудовищем ты меня в своей голове нарисовала?! Как у тебя вообще мозгов хватило написать это чертово письмо?!

Она испуганно замерла в моих руках, из ее глаз хлынули новые слезы, но я уже не мог остановиться. Ярость ослепила меня, требуя выплеснуть всё то безумие, которое я пережил, читая ее предсмертную записку для наших отношений.

- Ты хоть понимаешь, что ты написала?! - орал я, продолжая трясти ее за плечи, пока на ее бледной коже наверняка оставались багровые следы от моих пальцев. - Я каждый гребаный день хожу на эти проклятые, грязные бои! Я подставляю свою голову под удары, я выбиваю дерьмо из амбалов, я рискую сдохнуть на этом ринге каждый раз, когда выхожу туда! И ради чего, Эв?! Ради кого?! Ради денег, которые обеспечат нам будущее! Ради того, чтобы у тебя было всё! Чтобы мы ни в чем не нуждались! А моя любимая девушка, женщина, которой я вчера надел кольцо на палец, сидит и думает, что я способен убить нашего собственного ребенка?!

Мои челюсти сводило от боли, голос хрипел от крика, а дыхание вырывалось из груди тяжелыми, рваными толчками. Мне было не просто зло, мне было невыносимо, смертельно обидно. Эта мысль выжигала мне нутро дотла.

- Мне обидно, слышишь ты?! Мне сука так обидно, что у меня всё внутри разрывается! - продолжал я орать, сжимая ее плечи еще сильнее. - Моя любимая женщина, моя будущая жена считает меня бездушной тварью! Ты даже не доверилась мне! Ни на секунду! Ты побежала к Саре, ты устроила этот тайный заговор, ты сделала этот чертов тест и вместо того, чтобы прийти ко мне, упасть мне на грудь и сказать: «Джеймс, я беременна», ты собираешь вещи и сбегаешь как крыса в эту дыру! Ты решила за меня! Ты решила, что я заставлю тебя сделать аборт! Да я бы весь этот гребаный город кровью умыл, если бы кто-то посмел косо посмотреть на тебя или на нашего малыша! Да я за вас двоих любому горло перегрызу лично! А ты... ты просто вычеркнула меня! Расстаться?! Нам лучше расстаться?! Да ты в своем уме вообще?!

Мой собственный крик оглушал меня. Ярость достигла такого пика, что я испугался самого себя. Испугался того, что в этом безумном порыве могу причинить ей вред. Резко, со свистом выдохнув, я буквально отшвырнул ее от себя обратно на диван, разжимая пальцы.

Я отлетел в сторону, тяжело дыша и не зная, куда деть эти разрывающие меня руки. Перед глазами всё плыло. Не контролируя себя, я с диким размахом выбросил вперед правый кулак, вкладывая в удар всю свою звериную силу бойца. Мой кулак со страшным грохотом впечатался в старую стену рядом с окном. Бетон хрустнул. По старым обоям и штукатурке с сухим треском побежала глубокая, ветвистая трещина, а с потолка посыпалась мелкая белая пыль. Костяшки пальцев обожгло острой болью, но я этого даже не заметил.

Я замер, уперевшись лбом в холодную стену и тяжело, хрипло дыша. Мои плечи бурно вздымались.

Услышав шорох, я медленно повернул голову. Эвелин испуганно сжалась в самом углу дивана. Ее лицо было бледным, как полотно, а по щекам непрерывным потоком текли слезы. Она осторожно, защитным жестом положила свою маленькую ладонь на свой еще абсолютно плоский, скрытый под одеждой живот, словно пытаясь закрыть нашего ребенка от меня. И она смотрела на меня. Но в ее взгляде больше не было вины.
Там был дикий, первобытный, леденящий страх. Она боялась меня. Своего Джеймса, который обещал быть ее защитой. Она смотрела на меня как на монстра, от которого нужно спасаться. И этот ее страх, направленный на меня, ударил меня прямо в сердце сильнее любого бойца на ринге, заставляя мою ярость мгновенно превратиться в пепел.
Этот дикий, сковывающий страх в её глазах должен был меня остановить, но сорвавшийся с цепи зверь внутри продолжал требовать выхода. Моя грудь ходила ходуном, а изо рта вырывался хриплый, прерывистый рык. Я не мог замолчать. Эта удушающая, ядовитая обида требовала, чтобы её услышали.

- Ты боишься меня?! - снова взревел я, разворачиваясь к ней корпусом. Костяшки разбитой руки пульсировали тупой болью, но я лишь сильнее сжал кулаки. - Теперь ты боишься собственного мужа?! Того, кто ради тебя готов зубами рвать любого?! Какого черта, Эвелин?! Какого, мать твою, черта ты устроила этот цирк?!

Я продолжал орать, выплескивая весь тот ад, в который она меня швырнула своим уходом. И вдруг Эвелин зашевелилась. Она медленно, покачиваясь, поднялась со старого дивана. На её лице всё еще читалcя испуг, но она, превозмогая его, сделала робкий шаг в мою сторону. Её тонкие, дрожащие ладони протянулись ко мне, она хотела обнять меня, прижаться, спрятаться от этой бури в моих руках.

- Джеймс... Джеймс, пожалуйста, остановись... - сквозь рыдания прошептала она, пытаясь коснуться моей груди.

- Не трогай меня! - грубо отрезал я, резко сделав шаг назад и буквально оттолкнув её жестким жестом. Я не дал ей до себя дотронуться. Внутри всё еще слишком сильно полыхало, и эта физическая близость сейчас казалась мне незаслуженной подачкой после того, как она растоптала мое доверие. - Не надо ко мне подходить!

- Прости меня... - её голос сорвался на жалобный всхлип, она закрыла лицо руками, и плечи её судорожно заходили ходуном. - Джеймс, я умоляю тебя, прости... Я просто испугалась! Я так сильно боялась за нас, за него... Я запуталась!

- Боялась?! - эхом отозвался я, скрестив руки на груди и сверля её ледяным, безумным взглядом. - Ты боялась меня?! Мужчину, который за тебя жизнь отдаст?! Да мне сука обидно! Ты хоть понимаешь, как это больно - узнать, что та, ради которой ты дышишь, считает тебя детоубийцей?! Мне невыносимо обидно, Эвелин! Ты выставила меня монстром!

Я собирался выдать новую порцию крика, как вдруг Эвелин резко, как-то неестественно обмякла. Она тяжело, со свистом выдохнула и бессильно опустилась обратно на диван. Её лицо в секунду потеряло последние остатки красок, став пугающе, смертельно бледным. Она судорожно схватилась рукой за нижнюю часть живота, прижимая ладонь к ткани платья, и начала глотать ртом воздух, словно ей не хватало кислорода.

- Мне... мне нельзя нервничать... - едва слышно, прерывисто просипела она, зажмуривая глаза от боли. - Доктор... доктор Марта сказала... нельзя... Джеймс, пожалуйста...

Эти слова ударили меня сильнее, чем самый тяжелый лоу-кик на ринге. Весь мой бешеный, праведный гнев мгновенно, в одну долю секунды, испарился, оставив после себя леденящий, парализующий ужас. Весь мой боевой опыт, вся моя свирепость оказались абсолютно бесполезными против этой хрупкой реальности.
«Твою мать, что я делаю?!» - набатом застучало в моих висках. - «Она беременна. Три недели. У неё тонус. А я ору на неё как законченный психопат!»

Осознание собственной вины обухом ударило по голове. Это я её довёл. Я приехал сюда, чтобы защитить её, а в итоге едва не убил собственным криком. Тварь. Какая же я тварь.
Я начал лихорадочно ходить по комнате из угла в угол, запуская пальцы в волосы и едва ли не вырывая их с корнем. Злость никуда не ушла, но теперь она была направлена исключительно на самого себя. Я ненавидел свои кулаки, свой голос, свою неконтролируемую ярость.

- Черт, черт, черт! - глухо рычал я, меряя шагами обшарпанный линолеум и не смея подойти к ней, чтобы не сделать еще хуже. Из разбитых костяшек на пол капала кровь.

А Эвелин, даже находясь в таком полуобморочном состоянии, продолжала тихо, жалобно плакать. Она смотрела на меня своими огромными, полными слез глазами и сквозь тяжелое дыхание упрямо шептала:

- Прости... Прости меня, Джеймс... Я не хотела... Я просто дура... Пожалуйста, не злись...

- Молчи, Эв! - перебил я её, и мой голос наконец-то потерял прежнюю ярость, сменившись глухой, испуганной мольбой. - Просто молчи и дыши. Хватит извиняться, слышишь?! Дыши глубоко. Не разговаривай.

Прошло несколько бесконечных, разрывающих мне легкие минут. Я стоял у окна, сжав челюсти и прислушиваясь к каждому её звуку. Постепенно её дыхание начало выравниваться. Бледность сменилась легким, естественным румянцем, а спазм, судя по тому, как расслабились её пальцы на животе, начал медленно отпускать. Ей становилось лучше.
Эвелин осторожно опустила ноги на пол и медленно поднялась с дивана. Я замер, боясь даже вздохнуть. Она пошла ко мне. Шаг за шагом, очень медленно, словно ступала по тонкому льду. Но я видел, что она всё еще боится. Она не решилась подойти совсем близко, остановившись в полушаге от меня. Между нами всё еще висела невидимая стена из моего недавнего безумия и её страха.
Она робко протянула свою маленькую, прохладную ладонь и аккуратно взяла мою правую руку - ту самую, разбитую, в крови и бетонной пыли. Эвелин не испугалась этой крови. Она бережно, с какой-то невероятной, щемящей нежностью потянула мою руку вниз.

И положила мою тяжелую, широкую ладонь прямо на свой еще абсолютно плоский, мягкий живот.

Мои пальцы мгновенно потеплели. Через тонкую ткань платья я почувствовал её кожу, её тепло и ту самую едва уловимую, пульсирующую вселенную, которая теперь жила внутри неё. Мой ребенок. Наш малыш. Под моей ладонью была вся моя жизнь.

Эвелин подняла на меня свои полные слез, но теперь такие чистые и преданные глаза.

- Прости меня, Джеймс... - снова прошептала она, и её голос задрожал от избытка чувств. - Я совершила ужасную глупость. Я так сильно люблю тебя... Ты даже представить себе не можешь, как сильно. Я просто... я так сильно испугалась за тебя, за то, что этот кошмар с Майклом разрушит нас. Я испугалась, что ты откажешься от него ради моей безопасности. Пожалуйста, не гони меня... Мы - твоя семья.

Глядя на неё, чувствуя её живот под своими пальцами и слушая её признание, я окончательно сломался. Вся моя гордость, вся обида и остатки злости превратились в ничто. Я просто притянул её к себе, наплевав на все стены, и намертво зажал в своих крепких объятиях, утыкаясь носом в её пахнущие лавандой волосы. Теперь я точно знал: я никогда её не отпущу.

Я всё ещё крепко прижимал её к своей груди, боясь отпустить даже на секунду, как вдруг почувствовал, что тело Эвелин в моих руках резко напряглось. Она шумно повела носом, принюхиваясь к воротнику моей куртки, сквозь которую отчетливо пробивался резкий, тяжелый запах виски из бара «Блэк». Её лицо в одно мгновение сделалось мертвенно-бледным. Она испуганно распахнула глаза, резко вырвалась из моих объятий и, зажав рот ладонью, бросилась по темному коридору старой квартиры в сторону туалета.
Через секунду оттуда донеслись мучительные, глухие звуки спазмов. Её снова бурно и тяжело рвало.

Я замер посреди комнаты, тупо глядя на свои окровавленные костяшки пальцев. Внутри всё болезненно сжалось от жалости к ней. Я, черт возьми, боец, я привык к запаху пота, крови, нашатыря и железа на ринге, но к такому зрелищу мой мозг совершенно не был готов. Видеть, как мою женщину выворачивает наизнанку просто от одного моего запаха, было дико и непривычно. Но ладонь всё еще помнила тепло её пока еще плоского живота, и в голове тяжелым молотом стучала мысль: «Привыкай, Джеймс. Твоя жизнь изменилась. Теперь это твоя новая реальность, и ты обязан терпеть и оберегать её».

Я прошел в ванную, включил прохладную воду и намочил чистое полотенце. Эвелин сидела на коленях перед унитазом, обессиленная, с растрепанными волосами и слезами на глазах. Я молча опустился рядом, бережно утер её лицо прохладной тканью, помог ей умыться и прополоскать рот. Она была такой хрупкой, словно сделанной из тончайшего фарфора. Не говоря ни слова, я аккуратно подхватил её на руки - она даже не сопротивлялась, лишь бессильно уронила голову мне на плечо.

Вернувшись в комнату, я сел на старый диван, а её бережно устроил у себя на коленях, укутывая в потрепанный плед, который нашел на кресле. Эвелин уткнулась носом в мою шею, стараясь дышать поверхностно, чтобы не улавливать шлейф бурбона. Прошло несколько минут тяжелой, звенящей тишины, прежде чем она слегка отстранилась и посмотрела на меня своими огромными, грустными глазами.

- Джеймс... - тихо, с упреком прошептала она, и в её голосе послышалась искренняя, щемящая тревога. - Ты пил. От тебя за версту несет виски. Почему ты сел за руль в таком состоянии? Ты летел сюда пьяным... Ты хоть понимаешь, что могло случиться? Я так сильно за тебя испугалась, когда услышала грохот двери. Пожалуйста, не делай так больше. Если с тобой что-то случится... мы просто не выживем без тебя.

Я тяжело вздохнул, крепче сжимая её талию и чувствуя, как внутри ворочается глухая вина.

- Прости, малыш. Ты права, я поступил как идиот, - глухо ответил я, глядя на трещину в стене, которую сам же только что оставил. - Когда я прочитал твое письмо... у меня просто крышу сорвало. В голове был полный туман, я ни о чем не думал, кроме того, что должен найти тебя. Мне было плевать на всё, даже на собственную жизнь. Больше это не повторится, обещаю.

Эвелин ласково провела пальцами по моей щеке, а затем опустила взгляд на мою разбитую, окровавленную руку. Она бережно переплела свои пальцы с моими, стараясь не задевать содранную кожу. Набрав в грудь побольше воздуха, она тихо, но с какой-то отчаянной, твердой решимостью произнесла:

- Джеймс... Если ты правда любишь нас... Если ты хочешь, чтобы у нас было будущее, ты должен уйти. Пожалуйста, уйди из нелегальных боёв. Хватит рисковать. Хватит крови, шрамов и турниров Рона. Этот ребенок внутри меня... он заслуживает отца, который возвращается домой живым и невредимым, а не пропахшим смертью и алкоголем. Мы сможем жить скромно, уедем далеко, найдем обычную работу... Пожалуйста, ради нашего малыша, брось это всё.

Её слова ударили меня в самое уязвимое место. Какая-то часть меня безумно хотела крикнуть ей: «Да! К черту Рона, к черту ринг, я согласен!». Но жестокая, ледяная реальность моего прошлого мертвой хваткой вцепилась мне в горло. Я понял, что настал момент, которого я боялся больше всего на свете. Момент, когда я должен сорвать последнюю, самую страшную маску и признаться ей в том, в чем не признавался еще никогда и ни одной живой душе на этой планете. В том, что я раб этой системы, и выхода из нее нет.

Я заставил себя посмотреть ей прямо в глаза. Мой взгляд стал тяжелым, взрослым и бесконечно усталым.

- Эв... послушай меня очень внимательно, - мой голос опустился до едва различимого, хриплого шепота. Я сглотнул горькую слюну. - Ты думаешь, я сам не хочу этого? Думаешь, я кайфую от того, что каждую неделю подставляю свое лицо под удары ради потехи Майкла и Рона? Если бы всё было так просто...

- О чем ты, Джеймс? - её брови испуганно взлетели вверх, а пальцы судорожно сжались на моей ладони. - Ты же лучший боец. Ты приносишь им миллионы. Ты можешь просто сказать, что уходишь!

Я горько, беззвучно усмехнулся, качая головой.

- Нет, малыш. Из этой индустрии не уходят просто так. Помнишь, я рассказывал тебе, что Рон забрал меня с улицы, когда я был совсем пацаном? Я был голодным, глупым ребенком, который ничего не понимал в этой жизни. И когда мне исполнилось восемнадцать, они подсунули мне контракт. Бумагу, которая навечно привязала меня к их кровавому рингу.

Я сделал паузу, чувствуя, как у меня самого перехватывает дыхание от тяжести того, что я собирался озвучить.

- В том контракте черным по белому написано: если я решу разорвать соглашение в одностороннем порядке и просто уйду... меня убьют. Моя жизнь аннулируется. Они найдут меня в любой точке мира и всадят пулю в затылок. - Я заглянул в её расширившиеся от ужаса зрачки. - Или... есть второй вариант. Официальный выкуп. Я должен выплатить Рону и Майклу неустойку. Знаешь, какую сумму они туда впаяли, чтобы я никогда, ни при каких обстоятельствах не смог соскочить? Один миллиард долларов.

Эвелин замерла, как вкопанная. Воздух с шумом вырвался из её груди, а лицо снова стало белым, как мел. Она смотрела на меня так, словно я только что зачитал ей смертный приговор.

- Один... миллиард? - эхом, едва слышно повторила она, и её губы задрожали от подступающей новой волны слез. - Джеймс... но это же безумие. Это нереально. У нас нет таких денег... Ни у кого в этом городе нет таких денег, кроме самого Майкла! Это значит... это значит, что они никогда тебя не отпустят? Они убьют тебя, если ты откажешься драться?

Она в панике вцепилась в лацканы моей куртки, утыкаясь лицом в мою грудь и начиная судорожно, мелко рыдать. Вся её хрупкая надежда на тихую, спокойную жизнь где-то далеко в один миг была растоптана этой страшной цифрой.

- Что же нам делать, Джеймс? - всхлипывала она, содрогаясь всем телом в моих руках и крепко прижимая ладонь к своему животу, словно пытаясь спрятать ребенка от невидимых убийц Рона. - Как нам жить дальше? Мне так страшно... Господи, мне так безумно страшно за тебя, за нашего малыша! Они ведь узнают... Если они узнают, что у нас будет ребенок, они используют это против нас! Что нам делать?..

Я крепко, до хруста в костях прижал её к себе, баюкая на своих коленях и целуя в макушку. Мой взгляд, устремленный мимо неё на треснувшую стену, снова стал ледяным, расчетливым и смертоносным. Тайны закончились. Карты были раскрыты. И теперь я должен был стать для своей семьи не просто щитом, а мечом, который сокрушит эту систему, чего бы мне это ни стоило.

- Тише, Эв... Тише, моя хорошая. Не плачь, тебе нельзя, - тихо, но с железной, непробиваемой уверенностью в голосе заговорил я, поглаживая её по спине. - Мы найдем выход. Я найду его, клянусь тебе. Пока я дышу, никто из этих ублюдков не прикоснется к тебе и к нашему ребенку. Я вырву нас из этого ада, даже если мне придется сжечь весь этот город дотла. Слышишь меня? Доверься мне. Теперь мы будем сражаться вместе.