Джеймс
ГЛАВА 36:
Тишина нашей спальни была глубокой, тягучей и сонной, пока её вдребезги не разбил резкий, настойчивый звон дверного колокольчика. Я мгновенно открыл глаза, и всё мое тело по старой привычке ринга подобралось за долю секунды. С боем часов на стене, который как раз отсчитывал полночь - ровно 00:00, я аккуратно повернул голову. Эвелин тоже проснулась от этого звука, сонно щурясь и непонимающе глядя на меня в полумраке.
- Джеймс... кто это может быть так поздно? - тихо пробормотала она, кутаясь в одеяло.
- Без понятия, малыш. Сиди здесь, я сам посмотрю, - хмуро бросил я, поднимаясь с кровати.
Я накинул домашние штаны и тяжелым шагом направился в прихожую. Эв, подгоняемая любопытством, всё равно выскочила следом, кутаясь в мою просторную старую футболку. Я положил ладонь на рукоять массивной входной двери, повернул замок и резко распахнул створку, готовый увидеть кого угодно - от ищеек Майкла до парней Мэйсона.
Но то, что открылось моему взгляду, повергло меня в абсолютный, глубокий шок.
На пороге стояли Сара и Николас. В руках у Николаса был огромный, красивый кондитерский торт, на белом креме которого ярко полыхали две свечи в форме цифр «22». Стоило двери открыться, как Сара, сияя от счастья и придерживая свой округлившийся пятимесячный живот, вместе с мужем во всю глотку запела: С днём рождения тебя! С днём рождения тебя!
Я застыл на месте, словно в меня вколотили киловатт статического электричества. В голове воцарилась звенящая, пустая пустота. День рождения? У Эвелин сегодня день рождения?! Внутри меня всё перевернулось от дикого, жгучего чувства стыда и растерянности. Я. Не. Знал. Я понятия не имел, что у моей собственной девушки, у человека, ради которого я был готов рвать людей на куски, сегодня праздник. Она ни разу, ни единым словом или полунамеком не обмолвилась об этой дате за всё то время, что мы были вместе.
Пока я стоял как вкопанный, переваривая эту информацию, Эвелин испуганно охнула, закрыв рот ладонями, и из её глаз мгновенно брызнули слезы - но на этот раз это были чистые, светлые слезы шока и огромного счастья.
- Боже мой... Сара... Николас... Вы с ума сошли! Полночь на дворе! - сквозь радостный смех и плач воскликнула она, пропуская гостей внутрь квартиры.
Они шумно зашли в нашу прихожую, наполняя её атмосферой праздника. Николас бережно поднес торт ближе к лицу Эв, и весело подмигнул ей:
- Давай, Эв, загадывай свое самое заветное желание. И задувай, пока мы тут весь дом не спалили.
Эвелин на секунду закрыла глаза, её ресницы мелко подрагивали, а на бледных щеках проступил яркий румянец. Я смотрел на её профиль в золотистом сиянии свечей и мысленно молился, чтобы её желание было связано с нашей легальной, безопасной жизнью, которую я поклялся ей подарить. Она сделала глубокий вдох и одним махом задула свечи с числами «22». По комнате поплыл тонкий запах оплавленного воска и сладкой ванили от крема.
Сара с тихим вздохом облегчения сразу прошла в гостиную и аккуратно опустилась на наш огромный кожаный диван, привычно и нежно поглаживая свой круглый живот.
- Фух, Николас, держи торт, я больше стоять не могу, ноги гудят, - рассмеялась она, а затем потянулась к своей сумке и достала оттуда красивый подарочный пакет. - Иди сюда, моя хорошая. Это тебе от нас. С праздником!
Эвелин робко подошла к дивану, присела рядом с подругой и дрожащими от волнения пальцами открыла пакет. Она достала оттуда небольшую бархатную коробочку, открыла её - и замерла. Внутри, на черном ложементе, тускло и дорого поблескивала изящная золотая цепочка с потрясающим кулоном в виде улыбающегося солнца. Это было так символично для нашей Эв, которая сама была единственным солнцем в моем темном мире.
- О боже... Какая красота... Сар, это же так дорого! Зачем? - Эвелин прижала кулон к груди, и её лицо буквально светилось от безумного, искреннего счастья. - Спасибо вам огромное! Я никогда её не сниму!
Я всё еще стоял у стены гостиной, скрестив руки на груди, чувствуя себя последним куском дерьма. Я смотрел на её радость, и внутри меня всё выло от осознания собственной вины. Она радовалась цепочке от друзей, а её мужчина, который тратил миллионы на VIP-палаты и Мальдивы, не подарил ей даже паршивой открытки просто потому, что был слеп и ничего не знал. Николас заметил мое состояние, подошел ближе и хлопнул меня по плечу.
Гости пробыли у нас недолго. Сара заметно устала, её лицо побледнело, а время было уже совсем позднее - стрелки часов приближались к половине первого ночи. Николас аккуратно поднял жену с дивана, придерживая под локоть, они еще раз поздравили Эв, и я проводил их до двери, закрыв за ними замок.
В квартире снова воцарилась тишина. Эвелин стояла посреди гостиной, перебирая пальцами золотое солнце на своей шее и счастливо улыбаясь. Я медленно подошел к ней со спины, обнял за талию и уткнулся носом в её волосы, шумно выдыхая скопившееся напряжение.
- Эв... - тихо, хрипло заговорил я, и в моем голосе звенела неприкрытая обида на самого себя. - Почему ты мне ничего не рассказала? Почему ты промолчала, что у тебя сегодня день рождения? Ты хоть понимаешь, как я себя сейчас чувствую? Намного хуже, чем после ударов Брута на ринге.
Эвелин чуть повернула голову в моих руках, заглядывая мне в глаза. В её взгляде не было обиды или упрека - только мягкая, застарелая грусть её тяжелого детства.
- Джеймс, ну не сердись, пожалуйста, - тихо, просительно произнесла она, накрывая мои ладони своими руками. - Дело в том, что я... я никогда не праздновала свой день рождения. Вообще никогда. Ты ведь знаешь, какие у меня были родители. Для них этот день был просто лишним поводом напиться, а меня в лучшем случае игнорировали, в худшем - наказывали еще сильнее. Бабушка пыталась что-то делать, но у нас никогда не было денег на праздники. Я начала хоть как-то отмечать этот день только тогда, когда в моей жизни появилась Сара. Она буквально заставила меня поверить, что этот день важен. Извини, я просто не привыкла говорить об этом...
Я крепче сжал руки на её талии, до боли прижимая её к своей груди. Сука, как же мне хотелось вернуться в прошлое и переломать кости её отцу-ублюдку за то, что он лишил этого ребенка даже права на обычный детский праздник.
- Больше ты никогда не будешь молчать, поняла меня? - со зловещей нежностью прорычал я ей в макушку. - Отныне каждый твой день рождения будет самым масштабным праздником в этом городе. Я завалю тебя цветами и подарками до самого потолка. Обещаю тебе.
Эв тихонько рассмеялась, расслабляясь в моих объятиях, а затем вдруг отстранилась и с любопытством посмотрела на меня. В её глазах промелькнула забавная, робкая мысль.
- Слушай, Джеймс... раз уж мы заговорили о возрасте и датах... - она прикусила губу, переминаясь с ноги на ногу. - Мы ведь с тобой... мы никогда друг у друга об этом не спрашивали. Сколько тебе лет, Джеймс? Ну, на самом деле?
Я замер на секунду, а затем криво усмехнулся, запуская пятерню в свои жесткие волосы. Этот вопрос рано или поздно должен был прозвучать. Наше знакомство началось в стенах университета, и она, как и все остальные, наверняка строила свои догадки на этот счет.
- Мне двадцать восемь, Эв, - спокойно, прямо глядя ей в глаза, ответил я.
Надо было видеть её реакцию в этот момент. Эвелин застыла, её челюсть буквально поползла вниз, а глаза округлились от такого глубокого, дикого шока, словно я только что признался в работе на инопланетян. Она испуганно перевела взгляд на мое лицо, словно заново пересчитывая мои ссадины и шрамы.
- Двадцать... двадцать восемь?! - ошарашенно переспросила она, едва не заикаясь. - Но как? Ты же... ты же ходил со мной на пары в университет! Профессора, лекции... Я думала, тебе максимум двадцать три или двадцать четыре! Почему ты там учишься?
Я низко, хрипло рассмеялся, прошел к дивану и увлек её за собой, усаживая к себе на колени.
- Послушай меня, малыш, - я переплел свои бинтованные пальцы с её тонкими руками. - Я ходил в этот чертов университет исключительно для вида. Для прикрытия. Мой отец Митчелл - владелец этого заведения, и для его официального статуса в обществе было жизненно необходимо, чтобы его сын числился студентом престижного вуза. Это была просто ширма, красивая картинка для прессы и легального бизнеса. Мне было плевать на эти лекции, я появлялся там раз в неделю, просто чтобы профессора ставили галочки. И я никому, никогда в этой жизни не рассказывал свой настоящий возраст. Все думали, что я обычный молодой парень-мажор. Ты первая, кто узнал правду. Теперь ты знаешь обо мне абсолютно всё.
Эвелин сидела на моих коленях, медленно переваривая эту информацию. Шок на её лице постепенно сменялся какой-то удивительной, взрослой осознанностью. Она понимала, что разница в шесть лет между нами - это ничто по сравнению с тем адом, через который мы оба прошли. Я крепко обнял свою двадцатидвухлетнюю именинницу, уткнувшись носом в её шею, и внутри меня снова упрямо укрепилась мысль: через месяц я очищу этот город от Майкла. Ради неё. Ради нашего будущего, где больше не будет места лжи, нелегальным боям и страху.
- Это мой первый подарок тебе, - ответил я, глядя в ее глаза, потемневшие от страсти. - А завтра будет настоящий, официальный подарок. Но этот - только для нас.
Она легко рассмеялась, обхватив меня за шею, а я, не торопясь, сделал несколько шагов к нашей кровати. Опустил её на прохладные шелковые простыни, нависая сверху, и заключил её в плен своих объятий, убирая выбившуюся прядь волос с её лица.
Мои губы накрыли её губы в долгом, глубоком поцелуе. Я смаковал этот момент, чувствуя, как она тает, отвечая на мою ласку. Мой язык сплелся с её, рождая искры, которые стремительно разгорались в настоящий пожар. Её руки скользнули по моим плечам, исследуя рельеф мышц, а затем зарылись в мои волосы, притягивая меня еще ближе, словно она боялась, что всё это может оказаться сном.
Медленно, наслаждаясь каждым миллиметром её податливого тела, я начал скользить руками по её силуэту. Мои пальцы очертили линию ключиц, спустились ниже, исследуя каждый изгиб. Ткань кофты стала преградой, которую мне не терпелось преодолеть. Я помог ей избавиться от одежды, любуясь тем, как лунный свет скользит по её идеальной коже. Её грудь вздымалась от учащенного дыхания и моего пристального взгляда.
- Ты сводишь меня с ума, Эви, - хрипло произнес я, целуя её шею, спускаясь всё ниже, оставляя влажные дорожки поцелуев, от которых она запрокидывала голову и тихо стонала.
Я опускался ниже, лаская её живот, изучая каждый участок её тела с благоговением и страстью. Мои руки бережно, но уверенно направляли её, призывая отдаться этому моменту полностью.Она выгибалась навстречу моим прикосновениям, её ногти легко царапали мою спину, заставляя меня двигаться более настойчиво и уверенно. Мы стали единым целым, растворяясь друг в друге. Каждый наш вдох и выдох синхронизировался, создавая общую мелодию желания. Я чувствовал, как напряжение нарастает, как её бедра обвивают меня, прижимая так тесно, что между нами не осталось ни капли свободного пространства.
- Джеймс... - её голос прозвучал как мольба и как признание одновременно.
- Я здесь, я с тобой, моя любимая, - шептал я, отвечая на её страсть со всей силой чувств, что переполняли меня.
Мы двигались в такт, отдаваясь этому водовороту эмоций, где не существовало ничего, кроме нас двоих, тепла наших тел и магии этого особенного момента, перетекающего из одной даты в другую.На пике этого наслаждения мы были близки как никогда, чувствуя, как стираются границы реальности. Это был наш тайный ритуал, наш закрытый мир, полный нежности, ласки и безудержной страсти, которую я мог подарить только ей.
Эв заснула с кулоном-солнцем на шее, тихо улыбаясь во сне, а я обнимал её, слушая мерный стук её сердца и зная, что утро принесет совсем другую, темную и кровавую реальность.
Утром, превозмогая свинцовую усталость и тянущую боль в недолеченном ребре, я поднялся первым. Дождался, пока Эв проснется, наскоро поцеловал её и отвез на работу в кафе к Джорджу. Проводив её взглядом до дверей, я резко крутанул руль. Вся мягкость и нежность испарились в секунду. Лицо превратилось в каменную, ледяную маску. Час расплаты настал.
Я гнал машину на окраину города, к заброшенному цеху старой упаковочной пристани, о котором говорил Мэйсон. Заглушив мотор у ржавых, покосившихся ворот, я зашел внутрь сырого, темного помещения. Бетонные стены, полумрак, запах машинного масла и пыли. В самом центре цеха, под единственным тусклым прожектором, я увидел то, ради чего приехал.
Кевин. Тот самый наглый амбал Майкла, который три месяца назад посмел ударить мою Эвелин по голове, держать её в подвале и, самое главное, вонзить нож в её хрупкое тело. Сейчас от его былой спеси не осталось и следа. Он сидел прочно, намертво прикованный тяжелыми железными цепями к массивному стулу. Одежда на нем была разорвана, лицо покрыто кровоподтеками - парни Мэйсона сработали чисто и жестко, упаковав его без лишнего шума.
Я медленно подошел ближе, шагая тяжелыми армейскими ботинками по цементному полу. Посмотрев в его испуганные, лихорадочно бегающие глаза, я не выдержал. Мне стало искренне, до хрипа смешно от его жалкого, ничтожного вида. Где же твой гонор, ублюдок? Где твоя смелость, с которой ты смеялся над беззащитной девчонкой?
- Ну привет, Кевин, - тихо, со зловещей сталью в голосе заговорил я, останавливаясь прямо перед ним и скрещивая руки на груди. - Узнаешь меня?
- Джеймс... Джеймс, блядь, отпусти меня! Ты не имеешь права! - судорожно задергался он в цепях, хрипя и брызгая слюной от ужаса. - Майкл узнает - он тебя живьем закопает! Отпусти, сука!
Я криво, уродливо усмехнулся разбитыми губами, наклоняясь к его лицу так близко, что он сжался.
- Майкл сейчас считает свои нелегальные миллионы и думает, что я тренируюсь к субботнему бою, - ледяным тоном процедил я сквозь зубы. - А вот ты, мразь, совершил свою самую большую и последнюю ошибку в этой жизни. Раз ты посмел сделать больно моей Эв... раз ты воткнул нож в её тело и держал в сырости... то я буду пытать тебя так, пока ты сам не попросишь меня о смерти. Ты прочувствуешь каждую секунду той боли, которую испытала она. От начала и до конца.
Кевин побледнел как покойник, в его глазах заплясал настоящий, первобытный ужас. Он открыл было рот, чтобы закричать, позвать на помощь, но в этой глухой промзоне его никто не услышал бы.
Я спокойно развернулся, подошел к столу с инструментами, который подготовили парни Мэйсона, и взял в руку тяжелые, холодные стальные плоскогубцы. Инструмент приятно утяжелил ладонь. Вернувшись к стулу, я мертвой хваткой перехватил его правую руку, фиксируя пальцы на подлокотнике. Кевин завыл, пытаясь вырваться, но цепи держали его намертво.
Я поднес плоскогубцы к его указательному пальцу, намертво зажал край ногтевой пластины и одним резким, мощным движением выдернул один ноготь Кевину.
- А-а-а-а-а-а! Сука-а-а-а! - Кевин мгновенно оглушительно заорудил, заходясь в диком, нечеловеческом вопле от пронзительной боли. Его тело судорожно выгнулось дугой, лицо покраснело, а на лбу вздулись вены.
Этот безумный ор быстро начал резать мне уши. Не говоря ни слова, я швырнул плоскогубцы на пол, схватил со стола грязную, плотную тряпку и с силой, до упора засунул её прямо в открытый рот Кевина, заглушая его крики. Теперь из его горла вырывалось лишь глухое, удушливое, животное мычание и хрип, а из глаз градом покатились слезы боли.
Я снова подобрал инструмент. Внутри меня не было ни капли жалости, ни грамма сомнения. Перед глазами стояла только бледная Эвелин в VIP-ложе, её окровавленная кофта и липкие от крови пальцы. Каждое движение моих рук было наполнено чистой, выстраданной местью.
Я действовал методично и хладнокровно. Зажимая следующий палец, я снова и снова с глухим хрустом вырывал ногти. Один за другим. Вскоре я выдернул абсолютно все ногти на правой руке Кевина, превращая его пальцы в сплошное, сочащееся багровой кровью месиво. Он содрогался всем телом, цепи яростно звенели от его безумных попыток вырваться, а тряпка во рту уже промокла от слюны и крови. Но мне этого было мало. Нож в боку Эв требовал большего искупления.
Я отложил плоскогубцы, перехватил его окровавленный указательный палец правой руки своими огромными, огрубевшими пальцами и с силой, резко надавил назад, ломая ему палец в суставе. Отрезвляющий, громкий хруст кости разрезал сырую тишину цеха. Кевин издал такой страшный, задушенный хрип сквозь кляп, что едва не потерял сознание, его голова бессильно упала на грудь, а тело обмякло в цепях.
Я отступил на шаг, тяжело дыша и вытирая пот со лба забинтованной рукой. Мои ладони были испачканы его грязной кровью, но внутри меня впервые за эти три месяца воцарилось какое-то дикое, первобытное удовлетворение. Груз вины перед Эв немного отпустил. Это было только начало его персонального ада. Я оставил его хрипеть под прожектором.
- Это тебе за первый день в подвале, ублюдок, - ледяным тоном бросил я в темноту, снимая испачканные перчатки и швырая их на пол. - Отдыхай. Завтра я вернусь, и мы займемся твоей левой рукой. У нас впереди еще много дней.
Я повернулся и пошел к выходу. Заперев цех на массивный замок, я вышел на свежий воздух. На часах было около трех часов дня. Настроение было на удивление паршивым в хорошем смысле - я был чертовски доволен проделанной работой, зверь внутри меня немного насытился кровью врага. Теперь пришло время исправить свою главную ошибку.
Я сел в машину, тщательно вымыл руки антисептиком из бардачка и поехал прямо в центральный район, где располагались самые дорогие, элитные магазины города. Сегодня у моей девочки продолжался день рождения, и я собирался скупить для неё всё, до чего дотянутся мои руки.
Я ходил по бутикам, и мне было плевать на ценники. Первым делом я зашел в роскошный флористический салон и заказал огромную, невероятную корзину из двухсот двух нежно-розовых пионов - по числу её новых лет. Затем мой путь лежал в элитный бутик одежды, где я выбрал для неё несколько потрясающих, мягких кашемировых свитеров, шелковых пижам, в которых она будет спать в нашей постели, и красивых, дорогих платьев, которые полностью закроют её шрам и подчеркнут её безупречную фигуру. Никаких коротких юбок от Джорджа. Я покупал коробки с дорогой косметикой, её любимыми сладостями и огромного плюшевого медведя, которого она так робко разглядывала в витрине неделю назад. Тратить на неё свои нелегальные миллионы было лучшим чувством в мире. Я забивал багажник и заднее сиденье машины коробками, пакетами и цветами, и на моем лице впервые за этот день появилась искренняя, теплая улыбка. Я ехал обратно к кафе, чтобы забрать свою именинницу и устроить ей тот самый праздник, которого её лишили в детстве. Я защитил её там, на пристани, а теперь ехал дарить ей счастье.
Я вылетел из центральных кварталов, а салон моей машины был до самого потолка забит коробками, пакетами и этой огромной, сумасшедшей корзиной с нежно-розовыми пионами. На душе было странное, дикое, но чертовски приятное сочетание эмоций. Всего час назад я ломал кости Кевину в полумраке заброшенного цеха на старой пристани, мстя за каждую каплю крови моей девочки, а сейчас я чувствовал себя сопливым пацаном, который до дрожи в коленях волнуется перед тем, как сделать сюрприз любимой женщине.
Времени до окончания её смены оставалось не так много. Влетев в подземный паркинг нашего дома, я перехватил несколько тяжелых пакетов, коробки и корзину с цветами, и за пару заходов поднял всё это богатство на наш этаж. Переступив порог пустой квартиры, я сразу принялся за работу. Внутри меня буквально клокотало глухое, азартное нетерпение. Я хотел, чтобы этот день рождения она запомнила на всю оставшуюся жизнь. Чтобы весь тот ад её сиротского, голодного детства, где её лишали даже права на обычную улыбку в этот день, навсегда стерся из памяти.
Первым делом я надул и развесил по всей нашей огромной гостиной десятки воздушных шаров - нежно-розовых, белых и золотистых, которые красиво покачивались под потолком, отражаясь в стеклах гигантских панорамных окон. В самый центр комнаты, на ковер перед диваном, я бережно поставил корзину со свежими пионами. От них по всей квартире мгновенно распространился этот невероятный, умопомрачительный сладкий аромат, который напрочь выветрил из моих ноздрей застоявшийся запах машинного масла и сырого подвала.
Рядом с цветами я аккуратно, как по линейке, расставил все её покупки. Кашемировые свитера, шелковые пижамы, в которых она будет спать на нашей кровати, коробки с дорогой косметикой и её любимыми сладостями. Каждую деталь я выкладывал с такой педантичностью, словно готовил бойцовский план на ринге. А на самый верх этой горы подарков я усадил того самого огромного плюшевого медведя, который теперь преданно охранял всю эту праздничную композицию. Оглядев гостиную, я криво усмехнулся разбитыми губами. Квартира выглядела как ожившая девичья сказка. Настоящий контраст с тем мрачным миром, в котором я привык жить.
Посмотрев на часы, я понял, что стрелки неумолимо приближаются к четырем часам утра. Пора. Я быстро переоделся в чистую футболку, тщательно проверил, чтобы на коже не осталось ни единого следа от грязной крови Кевина, взял ключи от машины и поехал к кафе.
Ночная улица встретила меня прохладой. Я припарковался у входа точно в тот момент, когда тяжелая стеклянная дверь открылась, и на крыльцо вышла Эвелин. На ней были её привычные джинсы и свободная теплая кофта. Она шла медленно, едва переставляя ноги, а её хрупкие плечи были опущены от дикой, изнуряющей усталости после смены. Видеть её такой выжатой каждый раз было для меня настоящей пыткой, но я знал, что сейчас всё изменится.
Стоило мне открыть для неё пассажирскую дверь, как она слабо, сонно улыбнулась, забираясь на сиденье и доверчиво прижимаясь щекой к моему плечу.
- Привет, милый, - тихо, уставшим шепотом пробормотала она, обдавая меня своим родным ванильным теплом. - Ты опять приехал за мной. Спасибо тебе. Я так сильно устала, ноги просто отваливаются.
- Всё хорошо, малыш. Отдыхай, - я мягко поцеловал её в макушку, вдыхая её запах, и плавно тронулся с места.
По дороге на работу мы негромко болтали обо всяких мелочах. Эв с улыбкой рассказывала, как бармен Тим сегодня весь вечер бдил у её столиков, не подпуская ни одного подозрительного клиента после того случая, и как Шейла помогала ей разносить тяжелые подносы. Я слушал её звонкий, уставший голосок, а внутри меня всё пело от предвкушения. Машина быстро долетела до нашего дома.
Мы поднялись на лифте. Я открыл массивную входную дверь, пропуская Эвелин вперед в темную прихожую. Она сделала шаг, на автомате потянулась к выключателю и зажгла свет в гостиной.
И застыла на месте, словно в неё ударила молния.
Надо было видеть её реакцию в эту секунду. Её уставшие, полусонные глаза округлились от такого глубокого, дикого и оглушительного шока, какого я не видел у неё никогда. Она смотрела на сотни покачивающихся под панорамными окнами шаров, на эту огромную, пышную корзину розовых пионов, от которой на всю квартиру веяло весной, и на эту безумную, роскошную гору аккуратно расставленных подарков с огромным медведем во главе. Её челюсть робко приоткрылась, а ладони инстинктивно взлетели к лицу, закрывая рот.
Прошло несколько секунд звенящей, затаившей дыхание тишины. И вдруг её хрупкие плечи судорожно вздрогнули. Из её глаз самой настоящей лавиной хлынули горячие, безудержные слезы. Она разрыдалась в голос, но это были не те слезы боли и страха, которые я видел в подвале у Майкла. Это были чистые, сокрушительные слезы безумного, нереального счастья человека, который впервые в своей жизни почувствовал себя по-настоящему нужным, любимым и защищенным.
- Джеймс... Господи... Что это? - сквозь громкие, судорожные всхлипы выдохнула она, оборачиваясь ко мне со своим заплаканным, но невероятно сияющим лицом. - Это... это всё мне? Зачем? Боже мой, сколько здесь всего...
Я молча сделал шаг вперед, подошел к ней со спины и намертво заключил её в свои огромные, сильные объятия. Я прижал её хрупкое, дрожащее от плача тело к своей широкой груди, утыкаясь подбородком в её шелковистые волосы.
- С днем рождения, Эв, - хрипло, со всей той нежностью, которую я только способен был выдать, прошептал я ей на ухо. - С твоим днем, маленькая моя. Я ведь обещал тебе вчера, что больше ты никогда не будешь встречать этот день в одиночестве и нищете. Всё, что в этой комнате, всё, что в этом городе и во всем этом гребаном мире имеет хоть какую-то ценность - всё это принадлежит тебе. Твоё детство закончилось, малыш. Теперь рядом с тобой стою я. И я завалю тебя этим счастьем до самого потолка, лишь бы ты больше никогда не плакала от горя.
Эвелин резко развернулась в моих руках, обвила мою шею своими тонкими руками и с новой силой разрыдалась прямо мне в грудь. Она утыкалась носом в мою футболку, её пальцы судорожно сжимали ткань на моей спине, словно она до сих пор боялась, что вся эта сказка растворится, как утренний туман. А я просто держал её, баюкал на своих руках посреди этой залитой неоновыми огнями гостиной, и чувствовал, как внутри моего израненного сердца окончательно выгорают остатки былой ярости. Я отомстил за неё сегодня на пристани, превратив Кевина в ничтожество, а сейчас я дарил ей ту самую чистую, выстраданную любовь, которую она заслуживала. Обратного пути не было. Я был готов сжечь этот город до основания, пройти через любые нелегальные бои Майкла, но это сияющее от счастья лицо моей девочки я не отдал бы больше ни одному дьяволу на земле.