Джеймс
ГЛАВА 34:
Весь ревущий, ублюдский подвал заброшенного склада перестал существовать для меня в ту самую секунду, когда я поднял голову к VIP-ложе Майкла. Время словно остановилось, а кислород мгновенно выкачали из моих легких.
Я замер посреди ринга, и внутри меня всё взорвалось от дикого, парализующего ужаса. Там, наверху, в кожаном кресле сидела моя Эвелин. Ей было плохо, безумно плохо. Она была бледной, как смерть, губы дрожали, а по щекам градом катились слезы. Но страшнее всего было то, что её руки судорожно прижимали правый бок, и сквозь её бледные пальцы тонкими струйками текла багровая, свежая кровь, стремительно окрашивая кофту.
Мой разум просто отказался обрабатывать этот кошмар. Мне мгновенно стало невыносимо, удушающе плохо. В голове диким набатом стучал один и тот же вопрос: почему?! Как она там оказалась? Ведь я лично выгнал её в тот проклятый дождь, растоптал её любовь, наговорил самых мерзких, ублюдских оскорблений, только чтобы Майкл не заприметил её! Чтобы она уехала на край света и была в безопасности! Каким образом эта мразь смогла до неё добраться? Почему из её тела течет кровь? Кто посмел поднять на неё руку?!
Я почувствовал, как из-под ног уходит земля, а недолеченное сломанное ребро прострелило такой адской болью, от которой потемнело в глазах. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем первобытным, безумным страхом, который сковал мое сердце.
- Эй! Соберись, ублюдок! - оглушительно рявкнул рефери прямо мне в ухо, грубо толкнув меня в грудь.
Он начал быстрый отсчет готовности, проверяя наши позиции. В противоположном углу ринга Оливер Брут уже хищно оскалился, заметив мой ступор. Рефери взмахнул рукой, и тяжелый, звенящий звук гонга разорвал тишину в моей голове. Бой начался.
Все мои мысли были полностью, без остатка заполнены Эвелин. Перед глазами стояло только её окровавленное тело наверху, её безмолвный, полный боли и слез взгляд. И в ту же секунду весь этот страх, вся эта винящая меня лавина эмоций трансформировались в такую бешеную, неуправляемую и страшную ярость, какой я не знал за всю свою жизнь. Зверь внутри меня сорвался с цепи окончательно.
Я не стал выжидать, не стал просчитывать тактику, как делал всегда. Ослепленный этой кровавой пеленой гнева, я с диким, звериным рыком сорвался с места и вырвался вперед, на бешеной скорости сокращая расстояние до Брута. Громила даже не успел поднять свои тяжелые блоки, как я обрушил на него всю свою сокрушительную силу.
Бам!
Мой первый, страшный правый хук пришелся ему точно в челюсть. Звук удара разорвал гул толпы - я вложил в этот выпад весь свой вес, всю свою ненависть к этому проклятому подпольному миру. Брут глухо взвыл, его голова резко откинулась назад, а из разбитых губ брызнула слюна вперемешку с кровью. Не давая ему опомниться, я нанес сокрушительный удар левой прямо в корпус, заставив его согнуться пополам. Он тяжело задышал, теряя координацию, но я уже не мог остановиться. Я наносил ему реально хорошие, крутые, сокрушительные удары один за другим: левый прямой, правый апперкот, мощный удар с локтя в бровь. Брут, эта огромная татуированная скала мышц, перед которой трепетал весь север, под моим натиском начал пятиться назад, беспомощно закрывая лицо забинтованными руками.
Бабах!
Очередной мой мощнейший оверхенд пробил его защиту, и Брут с глухим, тяжелым грохотом замертво повалился на грязный настил ринга, подняв облако пыли. Толпа вокруг взвыла от дикого, первобытного восторга, но мне было плевать на их рев.
Я прыгнул сверху на упавшего громилу, оседлал его бедра и принялся методично, с какой-то безумной, жестокой яростью добивать Брута. Мои огромные кулаки раз за разом с костедробительным стуком обрушивались на его голову. Я превращал его лицо в сплошное, кровавое месиво. Я бил, бил, бил его без остановки, до тех пор, пока его глаза не закатились, а из разбитого в щепки носа и порванных губ не хлынул сплошной поток багровой крови. Мои бинты на руках полностью пропитались его кровью, но я продолжал наносить удары, словно вбивал их в саму смерть.
Потому что в моей голове набатом стучала только одна страшная, кристально четкая мысль: на кону стоит её жизнь. Жизнь моей маленькой, ванильной девочки. И моя собственная жизнь тоже, хотя на себя мне было глубоко плевать. Я дрался на пределе своих физических возможностей, сломанное ребро внутри груди смещалось от каждого замаха, причиняя адскую, острую боль, но я не замечал её. Я знал, что если я сейчас остановлюсь, если дам Бруту хотя бы один шанс подняться - Майкл сдержит свое ублюдское обещание. Его грязные твари заберут Эвелин, и она умрет в этих сырых подвалах в страшных муках.
Если Эвелин умрет... я себе этого никогда, слышишь, никогда в жизни не прощу! Эта вина выжжет мою душу дотла, превратит мою жизнь в бесконечный, бессмысленный кошмар. Она была моим единственным смыслом, моим чистым светом, ради которого я был готов пройти через самый глубокий ад. Я нанес последний, сокрушительный удар в челюсть Брута, от которого его голова безвольно откинулась на доски, и рефери наконец-то с трудом оттащил меня в сторону, фиксируя мою победу. Я тяжело, прерывисто дышал, весь покрытый чужой кровью, и мой единственный видящий глаз мгновенно устремился вверх, к VIP-ложе, где сидела моя окровавленная, но живая девочка. Я победил. Ради неё.
Громоподобный голос рефери объявил мою победу, но для меня этот звук был пустым шумом. Я даже не посмотрел на бесчувственную тушу Оливера Брута, распластанную на настиле ринга. Вся эта ревущая, жаждущая крови толпа, подпольный клуб, грязные миллионы Майкла - всё это перестало существовать.
Я рванулся вперед. Наплевав на правила, на судей и на адскую, пронзительную боль в сломанном ребре, я перемахнул через канаты ринга. Мой единственный видящий глаз был намертво прикован к VIP-ложе наверху. Я взлетал по обшарпанным бетонным ступеням заброшенного склада с такой скоростью, словно от этого зависело вращение самой Земли. Мое сердце колотилось в горле, а бинты на руках, пропитанные кровью Брута, оставляли багровые следы на перилах.
Я ворвался в ложу, тяжело и хрипло дыша. Эвелин сидела в кресле, её маленькое тело было согнуто пополам. Увидев меня - избитого, тяжело дышащего, покрытого потом и кровью, - она на секунду приоткрыла свои бледные губы. На её лице промелькнула слабая, робкая и такая невозможная в этом кошмаре улыбка. Она поняла, что я победил. Она поняла, что выжила.
Но в ту же секунду эта робкая улыбка сменилась гримасой дикого, нечеловеческого страдания. Эв резко закричала, и этот сорванный, полный адской боли крик полоснул меня по сердцу хуже любого лезвия. Новое судорожное движение грудной клетки заставило кровоточащую рану в её боку раскрыться сильнее. Новая порция багровой, густой крови хлынула сквозь её хрупкие пальцы.
- Эв! Малыш, держись! Я здесь! - прорычал я, падая перед ней на колени.
Я не стал раздумывать ни секунды. Мои огромные руки, секунду назад превращавшие лицо соперника в месиво, сейчас с невероятной, трепетной осторожностью подхватили её под спину и колени. Я поднял её хрупкое, легкое тело на руки, прижимая к своей груди.
Прежде чем развернуться к выходу, я замер на долю секунды и окинул Майкла ледяным, смертоносным взглядом. Ублюдок сидел в своем кресле, спокойно потягивая виски, и на его губах играла всё та же змеиная, расчетливая ухмылка. Он получил свои миллионы от моей победы. Но в моем взгляде было четкое, железобетонное обещание: «Я вернусь за твоей головой, сука. Я вырежу тебя и всю твою контору, как только моя девочка будет в безопасности».
Майкл лишь слегка приподнял стакан, принимая мой вызов, а я развернулся и со всех ног бросился к выходу из этого проклятого подвала.
Я бежал по темным коридорам, бережно прижимая Эвелин к себе, стараясь сглаживать каждый шаг, чтобы не причинить ей новой боли. Вылетев на ночную улицу под проливной дождь, я рванул дверь своей машины, аккуратно уложил её на пассажирское сиденье и, мгновенно прыгнув за руль, с корнем вырвал педаль газа. Автомобиль с бешеным визгом шин сорвался с места, унося нас прочь от этой бойни.
Мы летели по ночным улицам на огромной скорости, игнорируя красные сигналы светофоров. Я одной рукой крутил руль, а второй намертво сжимал её ледяную, подрагивающую ладонь.
В моей голове до сих пор царил полный, оглушительный хаос. Я не понимал, абсолютно не понимал, как она оказалась у них! Как Майкл смог вычислить её? Ведь я сделал всё, как этот дьявол требовал - растоптал её любовь, наговорил мерзостей, выгнал из дома, превратился в чудовище в её глазах, чтобы защитить! Думал, что в пустой квартире бабушки до неё никто не дотянется. Каким образом эти твари нашли её? Откуда эта чертова ножевая рана? Мой мозг взрывался от бессильной ярости и вины перед ней.
- Эв! Смотри на меня! Пожалуйста, не закрывай глаза! - испуганно, срывая голос на крик, орал я в полумрак салона, то и дело поворачивая к ней голову. - Малыш, держись, умоляю тебя! Смотри на меня, слышишь?! Оставь сознание, не смей отключаться! Мы почти приехали!
Эвелин тихо, горько плакала, уткнувшись лицом в кожаное сиденье. Её бледное тело содрогалось от крупной дрожи, она беспрестанно стонала от удушающей, разрывающей боли в боку, а её кофта уже полностью пропиталась темной кровью. Каждое её слабое поскуливание эхом отзывалось в моей голове, лишая остатков здравого смысла. Я был готов отдать всё, всю свою жизнь, все свои чертовы грязные деньги, лишь бы забрать эту боль себе.
- Джеймс... мне так больно... - едва слышно, хрипло пролепетала она, и её пальцы слабо сжали мою руку.
- Я знаю, маленькая моя, знаю! Потерпи еще две минуты, клянусь тебе, всё будет хорошо! Только не засыпай! Не смей засыпать! - кричал я, сильнее вдавливая педаль газа в пол.
Мы с ревом влетели на парковку больницы «Сент-Мари». Я резко затормозил у самого входа в приемный покой, выскочил из машины и, распахнув пассажирскую дверь, снова подхватил её на руки.
Но стоило мне поднять её, как её голова бессильно, как у тряпичной куклы, откинулась назад, а пальцы полностью разжались, выпуская мою ладонь. Её глаза закрылись.
Она потеряла сознание. Прямо на моих руках, на пороге больницы.
- Эв! Нет! Эвелин! - дикий, безумный рев вырвался из моей груди.
Я ворвался в стеклянные двери приемного покоя, распихивая испуганных посетителей. Мой вид - огромный, окровавленный полуголый боец с умирающей, истекающей кровью девушкой на руках - мгновенно поднял на уши весь персонал.
- Врача! Сюда, живо! У неё ножевое ранение, сильная потеря крови! - проорал я на весь холл так, что стены задрожали.
К нам тут же подлетели несколько санитаров и дежурный хирург с белой медицинской каталкой. Я аккуратно, чувствуя, как внутри всё умирает от ужаса, переложил её обмякшее, ледяное тело на жесткий матрас. Медсестры мгновенно принялись срезать её окровавленную кофту, прижимая к ране стерильные салфетки, которые в секунду становились красными.
- Быстро в операционную! Готовьте операционную, сильное внутреннее кровотечение, давление падает! - скомандовал хирург, и каталку на бешеной скорости повезли по длинному коридору.
Я рванулся было за ними, не желая отпускать её ни на секунду, но двое охранников больницы и медбрат жестко перегородили мне путь, упираясь ладонями в мою грудь.
- Сэр, стойте! Туда нельзя! Вам туда категорически запрещено, там стерильная зона! Оставьте её врачам, они сделают всё возможное! - кричали они мне, сдерживая мой напор.
Я замер, тяжело дыша и глядя на свои ладони, которые полностью были покрыты её липкой, теплой кровью. Двустворчатые белые двери операционной с глухим стуком захлонулись прямо перед моим носом, и над ними загорелась зловещая красная надпись: «Идет операция».
Я остался снаружи. Один. В этом холодном, стерильном и чужом коридоре.
Я бессильно опустился спиной по больничной стене, падая прямо на холодный кафельный пол и обхватив голову руками. Мои забинтованные кулаки дрожали. Вся моя былая сила, вся моя бойцовская непобедимость на ринге сейчас казались мне жалким, уродливым фарсом. Я мог сломать челюсть любому громиле в этом городе, мог приносить миллионы подпольному синдикату, но сейчас, когда моя маленькая, ванильная девочка умирала за этими белыми дверями из-за моих гребаных тайн, я был абсолютно беспомощен. Одинокая, горькая слеза скатилась по моей избитой щеке, смывая подсохшую кровь Оливера Брута. Я сидел в темноте коридора, слушая мерный стук собственного сердца, и молился всем богам и чертям только об одном - чтобы она открыла глаза. Чтобы моя Эв выжила в этой темноте, в которую я сам её затянул.
Спустя пять бесконечных, мучительных часов ожидания, когда за окнами больницы «Сент-Мари» уже начал брезжить холодный рассвет, тяжелые белые двери операционной наконец со скрипом отворились. Я мгновенно вскочил с холодного кафельного пола, проигнорировав дикую, стреляющую боль в сломанном ребре, и рванулся навстречу уставшему хирургу.
- Доктор! Что с ней?! Говорите как есть! - мой голос сорвался на хриплый, отчаянный рык.
Пожилой врач устало снял медицинскую маску, вытирая пот со лба, и пристально посмотрел на мое избитое, покрытое ссадинами и чужой кровью лицо.
- Успокойтесь, молодой человек. Эвелин жива, - эти слова прозвучали для меня как величайшее помилование в жизни. С моей груди словно упала многотонная плита. - Нам удалось остановить внутреннее кровотечение. Как я и говорил, жизненно важные органы чудом не пострадали, лезвие прошло в паре миллиметров от печени. Но кровопотеря колоссальная. Она потеряла слишком много крови, сейчас мы закончили переливание. Она очень слаба. Ей нужен абсолютный покой.
- Я могу её увидеть? - перебил я его, сжимая кулаки до хруста в забинтованных пальцах.
- Сейчас её перевезут в VIP-палату, которую вы оплатили, - кивнул хирург. - Но она еще долго будет отходить от наркоза. Можете побыть рядом, только тихо.
Через полчаса я уже сидел на знакомом жестком стуле у её постели в элитной палате «Сент-Мари». Эвелин выглядела пугающе хрупкой, почти прозрачной на этих накрахмаленных белых простынях. К её тонкому запястью тянулись трубки капельниц, а мерное, тихое пиканье приборов подтверждало, что её израненное сердце всё еще бьется. Я аккуратно, боясь причинить боль своими огромными, огрубевшими от ринга ладонями, накрыл её ледяные пальцы своей рукой.
Прошел еще час. За окном полностью рассвело, когда Эв вдруг зашевелилась. Её дыхание стало рваным, тяжелым, на бледном лбу выступили крупные капли пота. Она заметалась по подушке, раненое тело инстинктивно сжалось от боли, и вдруг сквозь тяжелый, лихорадочный сон из её груди вырвался сорванный, полный отчаяния крик:
- Нет... нет, не бросай меня, пожалуйста! Останься тут, не бросай меня, прошу! - она судорожно сжала край одеяла, из её закрытых глаз брызнули горячие слезы. - Не уходи... останься рядом... я не могу тебя опять потерять! Джеймс!..
Я застыл на месте, словно меня ударили током в тысячи вольт. Внутри меня всё перевернулось от дикого, оглушительного шока. В этих сорванных сонных криках, в этом безумном страхе одиночества я отчетливо узнал последствия того ада, который я сам устроил ей неделю назад в нашей гостиной. Этот бред... эти слезы... это всё было связано со мной. Моя уродливая, принужденная жестокость выжгла ей душу так сильно, что даже под наркозом этот кошмар не отпускал её.
- Эв... Малыш, тише. Посмотри на меня, я здесь, - я подался вперед, перехватывая её метавшуюся руку и бережно, с невероятной нежностью начиная гладить её по шелковистым волосам, убирая растрепанные пряди со лба. - Тш-ш... Всё хорошо, маленькая моя. Я рядом. Я никуда не уйду, клянусь тебе всеми святыми и чертями.
- Джеймс... не уходи... - еще раз жалобно всхлипнула она во сне, но от моего теплого прикосновения и ровного голоса её судорожное дыхание начало постепенно выравниваться. Она сделала глубокий вдох и медленно, с огромным трудом приоткрыла глаза.
Её бездонные глаза еще были подернуты туманом от наркоза. Она с трудом сфокусировала взгляд на моем избитом лице, на моих бинтах, и в ту же секунду из её глаз снова хлынули безудержные слезы. Я замер, безумный рад тому, что она наконец-то открыла глаза и видит меня, но внутри всё сжималось от страха: я не знал, от чего она плачет - от счастья, что я рядом, или от глубокой, смертельной грусти после моих оскорблений.
- Эв... маленькая моя, ну тише, не плачь, тебе нельзя волноваться, - хрипло, едва сдерживая собственные слезы, прошептал я, целуя её ледяные пальцы. - Всё позади. Ты в безопасности.
Я не собирался сразу расспрашивать её о Майкле. Я понимал, что она сейчас абсолютно не в том состоянии, чтобы возвращаться в этот ад, её организм был истощен до предела. Мне хотелось просто закрыть её собой от всего мира. Но Эвелин, сглотнув слезы, робко сжала мою ладонь в ответ и заговорила - тихо, прерывисто, но удивительно осознанно:
- Джеймс... я всё знаю, - её голос прозвучал как едва уловимый шепот. - Майкл... он мне всё рассказал. Он рассказал, что месяц назад заставил тебя расстаться со мной... Сказал, что если ты проиграешь, они убьют тебя прямо на месте, а меня... меня отдадут его людям.
Я застыл, а воздух словно застрял у меня в горле. Желваки на моих щеках заходили ходуном. Этот ублюдок вывалил на неё всю эту грязную правду прямо перед боем.
- Эв... - хрипло выдавил я, чувствуя, как вина удушающей волной подступает к горлу. - Прости меня. Прости за то, что я наговорил тебе тогда в гостиной. Я хотел спасти тебя. Думал, если ты возненавидишь меня и уедешь, они тебя не тронут...
- Я знаю, Джеймс, теперь я всё знаю... Ты защищал меня, - Эвелин горько заплакала, и её хрупкое тело слегка содрогнулось. - Но Майкл... эти твари подстерегли меня. Они похитили меня прямо после работы, у входа в кафе. Затащили в машину и привезли в какой-то сырой, темный подвал... Я просидела там целый день, прикованная к железному стулу, без воды и еды.
Каждое её слово падало мне на душу раскаленным свинцом. Внутри меня, где-то на самом дне, начал просыпаться тот самый дикий, неуправляемый зверь, который умел только убивать.
- Что они с тобой сделали в подвале, Эв?! Говори как есть! - мой тон против воли стал опасно низким и жестким, а в глазах вспыхнул сумасшедший, убийственный огонек ярости.
- Они хотели забрать меня на твои бои... - сквозь слезы продолжала она, судорожно сжимая мою руку. - А я... я поняла, что если ты увидишь меня там связанной, ты снова проиграешь, как в прошлый раз. Я испугалась за тебя, Джеймс! И когда один из амбалов подошел ко мне, чтобы развязать веревки, я начала отчаянно сопротивляться... Я укусила его за руку со всей силы, пыталась вырваться... И за это... за это он разозлился, выхватил нож и вонзил его прямо мне в бок. Мне было так больно, Джеймс... Кровь текла... А Майкл просто стоял и смеялся. Он сказал, что я доживу до конца боя, и приказал везти меня на склад, чтобы ты увидел мое состояние с ринга...
В эту секунду внутри меня словно взорвался ядерный реактор. Дикая, безумная, сокрушительная и страшная ярость затопила мой разум окончательно. Я очень сильно, до потемнения в глазах разозлился. Мое тело мгновенно превратилось в кусок натянутого до предела гранита, а челюсти сжались с такой силой, что зубы едва не раскрошились в порошок.
Они держали её в подвале. Избивали. Этот ублюдок воткнул нож в её хрупкое тело только за то, что она пыталась защитить меня. Мою чистую, маленькую Эвелин пырнули как собаку в каком-то грязном подвале ради того, чтобы устроиться изощренное шоу на ринге! Вся моя прошлая контролируемая злость казалась детской забавой по сравнению с тем ураганом ненависти, который сейчас бушевал у меня в груди. Мне хотелось прямо сейчас сорваться с этого места, найти Майкла, Кевина и каждого из тех амбалов и голыми руками, медленно, кость за костью, вырывать их гребаные хребты из тел до тех пор, пока они не захлебнутся собственной кровью в сто раз сильнее, чем захлебывалась моя девочка. Они совершили свою главную, смертельную ошибку.
Они тронули то, что принадлежало мне.
Я тяжело, шумно дышал, пытаясь сдержать этот бешеный рык ярости, чтобы не напугать лежащую передо мной Эв. Я заставил себя наклониться, бережно прижался своим лбом к её лбу и хрипло, со зловещей, леденящей душу сталью в голосе произнес:
- Клянусь тебе, Эв... Клянусь твоей жизнью и своей израненной душой.
Каждый из этих ублюдков, начиная от Майкла и заканчивая той тварью, что подняла на тебя нож, ответит за каждую твою слезинку и за каждую каплю твоей крови. Я уничтожу этот синдикат до самого основания. Ты больше никогда не вернешься в этот ад. Отдыхай, маленькая моя. Теперь эта битва полностью принадлежит мне.