Эвелин
ГЛАВА 28:
Мы с Сарой сидели на её уютной кухне, и я впервые за долгое время видела подругу такой по-настоящему счастливой и воодушевленной. Паника ушла, уступив место бесконечным планам на будущее. Николас окружил её такой заботой, что все страхи просто испарились.
- Эв, ты представляешь, мы уже вчера смотрели детские кроватки в интернете, - Сара мечтательно улыбнулась, делая глоток теплого молока. - Но самое главное - я не собираюсь бросать учебу. Я всё посчитала. Планирую ходить в университет чуть ли не до самых родов! Живот ведь только к шестому месяцу станет большим, так что я вполне успею сдать зимнюю сессию.
- До самых родов? - я искренне рассмеялась, глядя на её боевой настрой. - Ну ты даешь, Сара. А если схватки начнутся прямо во время экзамена по истории? Что тогда делать будешь?
- Профессор Смит поставит мне «отлично» автоматом, просто чтобы я не родила у него на кафедре! - хохотнула она, а потом посерьезнела и мягко накрыла мою ладонь своей. - Спасибо тебе, Эв. Если бы не ты и не твоя поддержка вчера, я бы точно наделала глупостей. Ты - лучшая подруга на свете. У вас-то с Джеймсом как дела?
- Всё хорошо, - тихо ответила я, хотя внутри снова шевельнулось смутное беспокойство.
- Он уехал по делам. Ладно, Сара, мне пора ехать домой. Джеймс, наверное, уже вернулся или скоро будет. Хочу быть там, когда он приедет.
Я тепло попрощалась с ней, вызвала такси и поехала обратно. Всю дорогу я смотрела на огни ночного города и улыбалась, вспоминая нашу прошлую ночь, пасту с креветками и его горячие поцелуи. Я так сильно скучала по нему.
Когда я открыла дверь квартиры, внутри царила кромешная, зловещая темнота. Свет не горел ни в одной комнате. Я нахмурилась, разулась и тихо прошла в гостиную.
- Джеймс?.. Ты дома? - негромко позвала я.
Мой взгляд упал на диван у паноморного окна, и у меня внутри всё оборвалось. В полумраке я разглядела его силуэт. Он сидел, сгорбившись, тяжело и хрипло дыша. Но стоило мне сделать шаг ближе, как я вскрикнула от дикого, парализующего шока. Его лицо было превращено в сплошное кровавое месиво: левый глаз полностью заплыл, из разбитой брови и губ всё еще сочилась свежая кровь, а сам он судорожно прижимал руку к правому боку, буквально задыхаясь от боли.
- Господи, Джеймс! - я бросила сумку на пол и в панике рванулась к нему, падая перед диваном на колени. Слезы мгновенно застлали мне глаза. - Что с тобой произошло?! На тебе живого места нет! Подожди, я сейчас... я сейчас вызову скорую! Где твой телефон? Я звоню врачам!
Я потянулась к карману куртки, но Джеймс вдруг резко, с какой-то бешеной, звериной жестокостью перехватил мое запястье. Его хватка была такой сильной, что кости хрустнули, но он словно не замечал этого. Он поднял на меня свой единственный видящий глаз, и в нем я увидела такую леденящую, пугающую пустоту, от которой у меня кровь застыла в венах.
- Не смей... вызывать... скорую, - процедил он сквозь зубы, и из его рта брызнула кровь.
- Джеймс, тебе плохо, у тебя, кажется, ребра сломаны! Отпусти меня, нужно к врачу! - умоляюще закричала я, пытаясь высвободить руку.
- Заткнись! Просто закрой свой рот! - вдруг оглушительно рявкнул он, и этот крик заставил меня сжаться от ужаса. Он грубо оттолкнул мою руку, да так, что я едва не упала на пол. - Как же ты меня достала. Если бы ты знала, как сильно я тебя ненавижу!
Я застыла на полу, не веря собственным ушам. Воздух словно выкачали из комнаты.
- Джеймс... что ты такое говоришь? - мой голос сорвался на испуганный шепот. Я смотрела на его искаженное злостью лицо, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. - Ты... ты пьян? Да? Скажи, что ты просто пьян, ты не соображаешь...
- Я абсолютно трезв, Эвелин! Трезв как никогда в жизни! - жестко и ледяным тоном оборвал он меня, криво усмехаясь разбитыми губами. Каждое его слово падало как удар гильотины. - Наконец-то до меня дошло, какой же я был дурак. Поиграл в благородство, приютил сиротку... Ты ведь обычная, дешевая, легкодоступная девка. Твои родители были алкашами и мразями, и ты выросла точно такой же.
Из моих глаз хлынули горячие, безудержные слезы. Сердце внутри просто разлетелось на миллиарды острых осколков, которые вонзились в легкие, не давая дышать.
- Зачем... зачем ты это говоришь? За что, Джеймс?! Ведь еще вчера... на Мальдивах... ты говорил, что любишь меня! - навзрыд разрыдалась я, закрывая лицо ладонями.
- На Мальдивах? - он хрипло, уродливо рассмеялся, хотя этот смех тут же прервался судорожным стоном боли в его ребрах. - Да мне просто скучно было! Мне нужно было снять стресс после тяжелых боев. Я использовал тебя, дура. Твоя девственность? Да мне просто по приколу было стать первым у такой недотроги. Я бы тебя трахнул еще пару раз и всё равно бросил, потому что ты мне нахрен не нужна! Ты обуза! Из-за тебя я сегодня просрал чертов бой! Убирайся из моего дома. Прямо сейчас.
Я сидела перед ним, содрогаясь от рыданий, и чувствовала, как весь мой мир, который я так бережно строила вокруг этого человека, рушится и превращается в пепел. Оскорбления сыпались из его уст одно за другим, еще более обидные, грязные, бьющие по самому живому - по моей памяти о бабушке, по моим чувствам к нему. Он буквально втаптывал меня в грязь, уничтожая всё то святое, что было между нами.
Я поднялась с колен, едва держась на ногах от подступившей тошноты и дикой боли в груди. Я вытерла слезы и посмотрела на него в последний раз. Внутри меня вопреки всему поднялась последняя волна упрямой, отчаянной гордости.
- Хорошо, Джеймс, - мой голос задрожал, но я заставила себя договорить. - Я уйду. Но запомни одну вещь. Если я переступлю порог этого дома сейчас... я не вернусь больше никогда. Слышишь меня? Никогда в жизни.
Джеймс даже не дрогнул. Он отвернулся к панорамному окну, упрямо сжав челюсти, и ледяным, чужим голосом бросил в темноту:
- Мне плевать. Проваливай. Чтобы духу твоего здесь не было через пять минут.
Это был конец. Я бросилась в спальню, меня всю трясло так, что вещи валились из рук. Я на скорую руку, не разбирая, запихивала свои кофты, платья и джинсы в ту самую большую дорожную сумку. На туалетном столике остался флакон моих ванильных духов - я даже не посмотрела на него. Схватив куртку и сумку, я выбежала в прихожую. Тяжелая входная дверь захлопнулась за моей спиной с глухим, окончательным стуком.
Я вызвала такси через приложение, кое-как спустилась на лифте и села в машину. Водитель испуганно косился на меня в зеркало заднего вида, но мне было плевать. Я назвала адрес квартиры моей покойной бабушки.
Когда машина затормозила в моем старом, затененном дворе, я на неслушающихся ногах поднялась на свой этаж, дрожащими пальцами вставила ключ в замок и переступила порог пустой квартиры. Здесь всё еще пахло старой мебелью, уютом и лекарствами бабушки.
Я бросила сумку у двери, прошла вглубь темной, холодной гостиной и в этот момент меня накрыло окончательно.
На меня накатила такая жесткая, удушающая и страшная истерика, какой я не знала за всю свою жизнь. Я упала прямо на ковер посреди комнаты, обхватив голову руками, и закричала - громко, отчаянно, срывая голос. Из моей груди вырывались страшные, судорожные всхлипы. Я не понимала, что произошло! За что?! Что изменилось за эти несчастные шесть часов?! Почему мой заботливый, любящий Джеймс, который качал меня на руках в бассейне и согревал мой живот ночью, превратился в этого безжалостного дьявола? Зачем он наговорил мне все эти мерзости?
Я плакала, горько плакала, задыхаясь от собственных слез и разрывающей грудь боли. Каждое его слово - «легкодоступная», «использовал», «ненавижу» - крутилось в голове набатом, выжигая душу дотла. Я каталась по полу, кусая губы в кровь, чтобы заглушить этот внутренний крик, но боль не уходила. В этой пустой квартире, где больше не было бабушки, я осталась совершенно одна, растоптанная и преданная человеком, которому отдала всю себя без остатка. Темнота квартиры поглотила меня вместе с моим бесконечным, безумным горем.
Слезы не останавливались. Они текли и текли, обжигая щеки, затекая в рот, мешая дышать. Мне казалось, что вместе с этими слезами из меня по каплям выходит сама жизнь. Трясущимися руками я сжимала свои колени, качаясь из стороны в сторону на холодном ковру посреди пустой бабушкиной квартиры. Внутри груди, там, где еще несколько часов назад билось счастливое, влюбленное сердце, теперь зияла огромная, сквозная, кровоточащая дыра. Меня буквально выворачивало наизнанку от невыносимой, тупой боли.
И самое страшное, самое мерзкое во всем этом было то, что вопреки всему этому аду, вопреки всем тем грязным, ублюдским словам, которые он мне высказал... я всё еще отчаянно хотела к нему.
Мое глупое, преданное тело помнило его тепло. Каждой клеткой кожи я тосковала по его огромным, надежным рукам. В этой ледяной темноте мне до безумия, до крика хотелось обратно в его объятия. Хотелось спрятаться на его широкой груди, услышать сильный, размеренный стук его сердца и поверить, что всё это - лишь затянувшийся ночной кошмар. Я закрывала глаза и на секунду чувствовала вкус его губ, вспоминала, как безумно и страстно он целовал меня в воде бассейна, как трепетно согревал мой живот ладонью еще этой ночью. Хотелось вновь поцеловать его, коснуться его жестких волос... Но сознание тут же безжалостно хлестало меня по лицу воспоминанием о его ледяном, чужом взгляде.
«Ты мне нахрен не нужна. Ты обуза. Проваливай».
Всё. Обратного пути не было. Я больше никогда не смогу к нему прикоснуться. Никогда. От этой мысли в горле застревал удушающий, хриплый спазм. Человек, которому я отдала свою чистоту, свою душу и всё свое доверие, просто растоптал меня, как ненужную вещь, и выбросил на помойку.
Внезапно сквозь пелену истерики в мозг мертвым уколом вонзилась отрезвляющая, жестокая реальность. Деньги. Точнее, их полное отсутствие. Черная безлимитная карта Джеймса осталась лежать на его полированном кухонном столе рядом с букетом пионов. У меня не было больше ничего. Сбережения бабушки были заблокированы до окончания судебных формальностей, а в моем кошельке оставались сущие копейки, которых едва хватит на пару дней покупки хлеба и молока. Я поняла, что теперь я обязана, просто вынуждена прямо завтра устроиться на любую, самую грязную и тяжелую работу. Плевать на его запреты, плевать на то, что он орал в ресторанах. Его больше нет в моей жизни. Защищать меня некому. Если я не найду работу, я просто сдохну в этой пустой квартире от голода.
Эта мысль окончательно добила меня, превратив глухую тоску в неконтролируемое, дикое безумие.
Я резко поднялась с пола, шатаясь, как пьяная. Внутри меня закипела какая-то уродливая, черная обида на весь этот гребаный мир. За что?! Почему со мной всегда так?! Сначала родители, потом смерть единственного близкого человека - бабушки, а теперь он! Я подошла к комоду, схватила старую глиняную вазу, которую когда-то дарила бабушке, и со всей силы швырнула её в стену. Ваза с оглушительным звонком разлетелась на тысячи мелких осколков.
- Ненавижу! Ненавижу тебя, Джеймс! - закричала я, срывая голос в пустоту.
Я начала крушить всё, что попадалось под руку. Сметала со стола старые журналы, разбила кружку, которая сиротливо стояла на полке, разрывала какие-то старые бумаги. Я кричала, всхлипывала, задыхалась от собственной ярости и бессилия, пока комната не превратилась в хаос. Затем я бросилась к своей дорожной сумке. Рывком расстегнула молнию и принялась судорожно, со злостью вытряхивать одежду. Я пихала свои свитера и платья в пустые шкафы, комкая ткань, бросая вешалки на пол, и каждая вещь, каждая чертова кофта до безумия пахла им. Этот едва уловимый шлейф его одеколона, смешанный с моими ванильными духами, душил меня, выжигая легкие. Я заталкивала одежду вглубь полок и плакала, плакала навзрыд, размазывая слезы и грязь по лицу.
Когда силы окончательно покинули мое изломанное тело, запал безумия иссяк. Осталась только звенящая, мертвая пустота.
Я на неслушающихся ногах доплелась до старой бабушкиной кровати, рухнула на неё прямо в одежде, даже не расправляя одеяло, и сжалась в крошечный комок, поджав колени к груди. Сил кричать больше не было. Тело горело, голова раскалывалась от дикой боли, а горло саднило.
Я лежала в темноте, уткнувшись лицом в холодную подушку, и беззвучно, горько рыдала. Каждую секунду перед моими глазами вспыхивал его образ. Я вспоминала, как он улыбался, когда я капризничала из-за месячных. Вспоминала его сильные руки, его хриплый, ласковый шепот: «Ты в безопасности, Эв. Ты со мной». Какая же я была дура... Как же слепо я поверила в эту сказку. Одинокие, беззвучные слезы продолжали катиться из моих глаз, впитываясь в ткань подушки. Я засыпала и просыпалась в этом кошмаре, проваливаясь в тяжелое, болезненное забытье, и в голове упрямо крутилась только одна мысль: я никогда, никогда больше не смогу быть счастливой. Мое сердце умерло там, на его кожаном диване, под ледяным взглядом его единственного видящего глаза.
Истерика не утихала. Наоборот, она накатывала новыми, еще более мощными, удушающими волнами. Я каталась по старому бабушкину ковру, задыхаясь от собственных рыданий, и мне казалось, что мои легкие вот-вот разорвутся от нехватки воздуха. Из груди вырывались страшные, животные звуки - не то плач, не то глухой, раненый вой. Я сжимала пальцами свои волосы, тянула их, пытаясь физической болью заглушить ту невыносимую, адскую судорогу, которая выжигала меня изнутри.
Как только я закрывала глаза, чтобы спрятаться от этой звенящей пустоты, мой измученный мозг безжалостно подсовывал мне наши милые, счастливые моменты. Картинки вспыхивали перед глазами с пугающей четкостью. Вот Джеймс, хмурый, но такой надежный, аккуратно застегивает на мне ремень безопасности в машине. Вот он согревает мой ноющий живот своей огромной, горячей ладонью под майкой, и мне мгновенно становится легче. Вот он, переборов свой вечный лед, тихо шепчет мне в волосы на Мальдивах: «Обещаю, я буду возить тебя по всему миру». А его утренняя записка в пионах? «Закажи себе всё, что захочешь... Люблю тебя».
- За что?! Господи, за что ты так со мной?! - закричала я в пустую темноту гостиной, и мой голос сорвался на хриплый писк.
От этих воспоминаний я начинала плакать еще сильнее. Каждая общая минута, каждый его робкий полувзгляд теперь оборачивались острыми, отравленными лезвиями, которые вонзались мне в душу. Зачем он устроил для меня эту сказку? Зачем заставил поверить, что я наконец-то в безопасности, что кошмары детских побоев и тонущей в ванне головы остались позади? Чтобы потом с леденящей душу ухмылкой заявить, что я «дешевая и легкодоступная»? Что он просто «снял стресс» за счет моей девственности? Каждое грязное, уродливое слово, которое он выплюнул мне в лицо пару часов назад, въелось мне под кожу, уничтожая всё живое.
Вдруг сквозь пелену слез в голове вспыхнула резкая, отрезвляющая мысль. Деньги. Реальность безжалостно ударила наотмашь. До этого момента я бездумно пользовалась его безлимитной черной карточкой, заказывала еду, покупала одежду, даже не глядя на ценники, потому что он сам заставил меня поверить, что его деньги - это мои деньги. А теперь карточка осталась там, на его полированном столе, рядом с увядающими пионами. У меня не было больше ничего. Сбережения бабушки заблокированы, в моем кошельке пусто, а пустая квартира требовала оплаты за свет и воду.
Я поняла, что должна прямо завтра, наступив на свою гордость и боль, пойти искать работу. Мне нужны были деньги, очень срочно, прямо сейчас. К черту университет, к черту сессию - я должна выжить. Я решила, что попытаюсь устроиться официанткой в какое-нибудь круглосуточное придорожное кафе или дешевый бар на окраине. Там не спрашивают опыт, там платят чаевые каждый день, и это был мой единственный шанс не умереть с голода в этих четырех стенах. Сама. Без его подачек. Без его защиты.
Эта мысль принесла с собой новую, еще более страшную волну внутренней катастрофы. Я сидела на полу, обняв себя за плечи, и понимала, что обязана забыть его. Я должна возненавидеть его всей душой, проклясть за ту грязь, которой он меня облил, стереть его имя из памяти раз и навсегда! Нормальная, уважающая себя девушка уже давно бы презирала его.
Но я... я не могла.
Вопреки всей его жестокости, вопреки его ублюдским словам, я всё еще любила его. Мое глупое, преданное, искалеченное сердце до безумия, до тошноты тосковало по его запаху, по его тяжелым шагам, по его сильным рукам. Я хотела обратно к нему, в его объятия, хотела снова поцеловать его разбитые губы и умереть прямо там, на его груди. И именно за эту слабость, за эту рабскую, неизлечимую преданность своему палачу я возненавидела себя. Я презирала себя за каждую слезу, пролитую по нему. Я кусала свои запястья до крови, царапала кожу, наказывая себя за то, что не могу вырвать эту любовь из груди.
- Ненавижу себя... Какая же я жалкая... - хрипела я, захлебываясь слюной и слезами.
Я кое-как поднялась с пола, шатаясь, как от тяжелого удара, и доплелась до старой бабушкиной кровати. Сил больше не оставалось. Физическая боль в разбитом сердце была настолько сильной, что отдавала в челюсть и под лопатку. Я рухнула на матрас прямо в одежде, сжавшись в крошечный, дрожащий комок и намертво зажмурив опухшие глаза.
Я лежала в ледяной постели, содрогаясь от беззвучных, изнуряющих рыданий. Мое тело горело, голову разрывало от дикого давления, а в горле застрял горький привкус желчи. Я плакала до тех пор, пока подушка не стала насквозь мокрой. В конце концов, природа сжалилась надо мной: измученный, сломленный организм просто не выдержал этого урагана боли. Окончательно обессиленная, не в силах больше справляться с этой разрывающей грудь катастрофой, я начала медленно проваливаться в тяжелый, лихорадочный сон. Но даже уходя в забытье, я продолжала тихо всхлипывать, а перед глазами, как вечное проклятие, стоял его суровый, окровавленный профиль и ледяной взгляд единственного видящего глаза. Я засыпала, зная, что завтра начнется моя новая, одинокая и нищая жизнь.