Эвелин
ГЛАВА 21:
Тяжелая входная дверь захлопнулась, отрезая нас от внешнего мира, и в прихожей повисла оглушительная, давящая тишина. Я стояла на дорогом мраморном полу, чувствуя себя песчинкой в этом огромном пространстве.
Джеймс не стал затягивать неловкость. Он молча подхватил мою сумку и кивком головы позвал за собой в спальню. Никаких нежных слов, никакого заигрывания. Вся его минутная мягкость, что промелькнула в машине, бесследно исчезла. Он снова стал прежним - закрытым, резким, сосредоточенным.
Он подошел к огромному встроенному шкафу, с тихим стуком раздвинул зеркальные панели и уверенным жестом освободил для меня несколько полок и целую секцию с вешалками, безжалостно сдвинув свои идеально отутюженные темные вещи в сторону.
- Твое место, - коротко бросил он, поставив сумку на пол. - Обустраивайся. Я жду в гостиной.Я сглотнула ком, кивнув ему в ответ. Мои пальцы слегка дрожали, когда я доставала свои свитера, платья и тот самый злополучный флакон ванильных духов. Аккуратно раскладывая вещи, я то и дело натыкалась взглядом на комплекты своего белья, и к горлу снова подступал стыд, но теперь его быстро вытеснило глухое, липкое предчувствие. Я знала, что за дверью спальни меня ждет не просто разговор. Меня ждет его лавина.
Закончив, я сделала глубокий вдох, пытаясь унять панику, и вышла в гостиную.
Джеймс уже сидел на огромном кожаном диване напротив панорамного окна. В лучах заходящего солнца его силуэт казался высеченным из камня - широкие плечи, напряженная спина, сцепленные в замок пальцы. На его лице не было ни единой эмоции, только желваки гуляли под кожей. Я робко подошла и села рядом, оставив между нами небольшое расстояние. Он не повернулся, продолжая смотреть куда-то вдаль, за стекло.
- Ты хотела правду, Эв? - его голос прозвучал так низко и глухо, что у меня мурашки пробежали по коже. В нем не было и капли тепла. Это был голос человека, который собирается вскрыть свою самую старую, гноящуюся рану. - Слушай. И не говори потом, что я тебя не предупреждал.
Я затаила дыхание, не смея его перебивать. И Джеймс заговорил.Всё началось в его детстве. Он рассказывал это короткими, рублеными фразами, словно наносил удары. Сначала всё было хорошо. Обычная, нормальная семья. Но потом отец просто собрал вещи и ушел. Мать не смогла пережить это предательство. Её мир рухнул, и вместо того, чтобы цепляться за маленького сына, она сломалась. Когда Джеймсу исполнилось всего пять лет, она начала беспросветно пить.Мне стало трудно дышать, когда он начал описывать то, что происходило дальше. Пятилетний ребенок, брошенный на произвол судьбы. Мать постоянно водила домой чужих, грязных мужиков. Собутыльников. И каждый из них вымещал злость на маленьком мальчике. Джеймса били. Его обзывали последними словами, оскорбляли, унижали, запирали в темноте. Одно из воспоминаний, судя по тому, как сильно побелели его костяшки пальцев, до сих пор жгло его изнутри: один раз он, будучи совсем ребенком, пришел домой из магазина с пакетом продуктов. В квартире стояла странная, зловещая тишина. Он зашел в ванную и... застыл.
Мать лежала в ванне. Вся комната, вся вода - всё было в крови. Она просто перерезала себе вены, так и не сумев справиться с уходом мужа, наплевав на то, что оставляет пятилетнего сына один на один с этим жестоким миром. Джеймс рассказывал, как подбежал к ней, как хватал за холодные руки, как отчаянно пытался разбудить маму... Но мама больше не просыпалась.
Я слушала это, и слезы сами собой застилали мне глаза. Перед моим внутренним взором стоял этот маленький, беззащитный пятилетний мальчик в окровавленной ванной. Вот откуда это ужасное, холодное детство. Без капли родительской любви, без объятий, полное страха и боли. А потом, спустя годы, он узнал самое мерзкое: его отец превосходно жил дальше. Он завел новую семью, в которой у него родилась дочь - сводная сестра Джеймса, которую назвали Алекса. Отец подарил той девочке всё то, чего лишил собственного сына.
После смерти матери Джеймс оказался на улице. Грязный, голодный, никому не нужный. Так он выживал, пока его, полуживого, не приютил один парень по имени Рон.
- Рон вытащил меня из канавы, - чеканя каждое слово, продолжал Джеймс, и в его глазах вспыхнул опасный, дикий огонек. - Но бесплатного сыра не бывает. Рон - директор подпольных боев без правил. И я стал его главным оружием.Я судорожно выдохнула, прикрыв рот ладонью. Бои без правил. Нелегальные, кровавые, жестокие.
- Да, Эв, - жестоко усмехнулся он, наконец-то повернув ко мне лицо. В его взгляде была выстраданная, злая гордость. - Весь этот бизнес, все эти нелегальные бои держатся на мне. Я их самый лучший, самый прибыльный участник. Я приношу Рону миллионы, и сам зарабатываю столько, что могу позволить себе эти гребаные панорамные окна. И ресторан, в который я тебя водил... он не мой. Он принадлежит моему лучшему другу. Я врал тебе обо всем. Я зарабатываю деньги кровью и чужими сломанными костями. Каждый чертов день. Теперь ты знаешь все. От начала и до конца.
Он замолчал, тяжело дыша, и снова отвернулся к окну, словно давая мне возможность уйти, испугаться, сбежать от этого чудовища.
Я сидела в абсолютном, парализующем шоке. Мой мозг отказывался вместить в себя всю эту лавину боли. Мать в крови... побои... подпольный ринг... Каждое его слово стояло у меня перед глазами. Я смотрела на его жесткий профиль, на его огромные руки, которые, как оказалось, умели только убивать на ринге, и понимала, почему он становился грубее ко мне. Он не считал себя достойным нормальной жизни. Он защищался от меня, от моей чистоты, думая, что его грязь испачкает меня. Он был искалечен изнутри, изломан с самого детства.Внутри меня что-то с треском лопнуло. Я не чувствовала страха. Я не чувствовала отвращения к его нелегальному заработку. Все, что я чувствовала - это разрывающую грудь, оглушительную жалость и сострадание к тому маленькому мальчику в ванной и к этому взрослому, одинокому мужчине, который сидел сейчас рядом со мной, ожидая моего приговора. Я не знала, что сказать. Слова застряли в горле, они казались слишком мелкими и ненужными.
Поэтому я просто сделала то, что велело мне сердце.Я резко подалась вперед, сокращая разделяющее нас расстояние, и изо всей силы обняла Джеймса. Я обхватила его за шею, прижимаясь к его широкой, твердой как скала груди, утыкаясь носом в его плечо. Я сжала пальцы на его спине, словно пыталась своим хрупким телом закрыть его от всего того кошмара, который он носил в себе двадцать четыре часа в сутки.
Джеймс от неожиданности весь окаменел. Он не ожидал этого. Он ждал криков, слез, побега, но только не этого отчаянного, крепкого объятия. Его тело было напряжено до предела, он даже не дышал, застыв в моих руках, как статуя. А я только крепче сжимала руки, безмолвно передавая ему всю свою поддержку, всю свою нежность, которую он никогда не получал в детстве. Я хотела показать ему, что я здесь. Что его темная правда не испугала меня. Что теперь он не один.
Слова Джеймса все еще стояли в ушах звенящим, леденящим эхом. Я крепко прижимала его к себе, чувствуя под ладонями его отчаянно колотящееся сердце и натянутые, как струны, мышцы. Но то, что произошло в следующую секунду, заставило мое собственное сердце пропустить удар.
Его дыхание вдруг стало прерывистым, рваным. Тяжелая грудь судорожно вздымалась. Я слегка отстранилась, чтобы заглянуть в его лицо, и замерла в глубоком, оглушительном шоке. На жестком, вечно непроницаемом лице Джеймса, на котором я привыкла видеть лишь угрюмое спокойствие или холодную ярость, проступила неприкрытая, первобытная боль. Его губы дрожали. И по этой смуглой, покрытой легкой щетиной щеке, прямо из глубины его темных глаз, медленно скатилась одинокая, чистая слеза.
Джеймс плакал. Человек, который казался мне высеченным из гранита, несокрушимый боец, перед которым трепетал весь этот город, сейчас ломался на моих руках от одного лишь груза своих воспоминаний. Его голос, всегда такой низкий и уверенный, сорвался на едва различимый, хриплый шепот, когда он попытался что-то сказать, но не смог.
Прежде чем я успела осознать происходящее, Джеймс медленно, словно у него подкосились ноги, опустился вниз. Он упал предо мной на колени, прямо у дивана. Его голова бессильно опустилась, а огромные ладони судорожно сжали мои джинсы на коленях. Он выглядел таким... поверженным. Таким израненным.
Мое сердце сжалось от дикого, непереносимого испуга. Я никогда, даже в самых страшных мыслях, не могла представить его таким. Беззащитным. Сломленным. Вид этого сильного мужчины, стоящего передо мной на коленях, ударил по мне сильнее любой физической боли.
- Джеймс... Господи, Джеймс, нет, не надо, - испуганно зашептала я.
Я не раздумывала ни секунды. Я соскользнула с дивана прямо на холодный пол, опускаясь на колени прямо перед ним. Наш рост теперь сравнялся. Я рванулась к нему, обвивая руками его широкие плечи, утыкаясь лицом в его шею. Я целовала его висок, его жесткие волосы, отчаянно пытаясь согреть его своим теплом.
- Всё хорошо, слышишь? Всё позади, - мой собственный голос срывался на плач.
Я гладила его по спине, по затылку, баюкая его, как маленького ребенка, пытаясь забрать себе хотя бы каплю той боли, что выжигала его изнутри.
- Ты больше не там, в той ванной. Ты здесь, со мной. Я с тобой.В этот момент в моей голове, словно лавина, начали складываться разрозненные кусочки пазла. Картинка его жизни, которую я никак не могла собрать воедино, наконец обрела свой страшный, логический финал. Всё то, что пугало и отталкивало меня раньше, теперь стало кристально понятным.
В памяти вспыхнули вечера, когда Джеймс возвращался домой поздно ночью. Я помнила его разбитые в кровь костяшки пальцев, рассеченную бровь, страшные синяки на ребрах, которые он угрюмо прятал под темными футболками. Помнила, как он огрызался на мои расспросы, становился грубым и замыкался в себе. Теперь я поняла почему. Нелегальные бои без правил. Каждый раз он шел туда, как на бойню, рискуя жизнью ради денег, ради этого роскошного дома с панорамными окнами, который, должно быть, казался ему единственной осязаемой крепостью после голодного детства в уличных канавах. Его грубость ко мне была не ненавистью. Это был его уродливый, единственный знакомый ему способ защитить меня от той грязи и крови, в которой он варился с пяти лет. Он считал себя чудовищем, недостойным чистой любви.
Осознание всего ужаса, через который ему пришлось пройти, накрыло меня с головой. Представив маленького пятилетнего мальчика, брошенного матерью в окровавленной комнате, избиваемого чужими мужчинами, а затем выживающего на жестоких улицах, я не выдержала. Из моих глаз хлынули горячие, безудержные слезы. Я заплакала навзрыд, всхлипывая и еще крепче прижимаясь к его телу. Мои слезы капали на его плечо, смешиваясь с его собственной, едва уловимой минутой слабости. Я плакала от невыносимой, разрывающей жалости к его прошлому.
Чувствуя, как я содрогаюсь от плача в его руках, Джеймс изменился. Вся его каменная броня, вся напускная жесткость, которую он так отчаянно удерживал, окончательно рухнула под натиском моих слез. Его тело заметно смягчилось. Он издал глубокий, глухой вздох, похожий на стон облегчения, и наконец поднял свои огромные руки.
Он обнял меня сам. Его сильные, покрытые шрамами руки сомкнулись на моей талии и спине с такой сокрушительной, но в то же время бережной силой, что у меня перехватило дыхание. Он буквально вжался в меня, пряча свое лицо в изгибе моей шеи. Я чувствовала его горячее, прерывистое дыхание на своей коже. Он больше не отталкивал меня, не пытался казаться дьяволом. На этих чертовых коленях, посреди огромной пустой гостиной, залитой закатным солнцем, мы просто держались друг за друга, как два утопающего в шторме.
Джеймс медленно покачивал меня из стороны в сторону, словно это он теперь пытался успокоить мой плач, хотя сам нуждался в этом куда больше. Мы молчали, но это молчание было громче любых слов. Между нами больше не было лжи, не было тайн. Была только его обнаженная, израненная душа и моя готовность быть рядом, несмотря ни на что.
Мы все еще сидели на полу, тесно прижавшись друг к другу, когда Джеймс отстранился. Его руки медленно скользнули с моей спины и легли мне на плечи. Он посмотрел на меня своими потемневшими, полными затаенной боли глазами, и в его взгляде снова промелькнуло то самое пугающее, глухое отчуждение, которое я так отчаянно пыталась разрушить.- Ты не понимаешь, Эв, - его голос, хоть и стал мягче после пережитого, вновь обрел ту самую давящую, тяжелую серьезность. Он покачал головой, словно наказывая сам себя за минутную слабость.
- Я недостоин тебя. Ты заслуживаешь кого-то намного лучше, чем я. Нормального парня. Того, кто не погряз в крови по локоть, у кого нет этого чертова шлейфа из кошмаров. Я ведь... я не умею контролировать свой гнев, Эв. Ты сама видела. Я могу сорваться, наговорить глупостей, сделать тебе больно. Мое прошлое сделало из меня зверя. Я просто не достоин того, чтобы ты была рядом.
С каждым его словом внутри меня закипала горячая, упрямая злость. Я смотрела на него и не верила своим ушам. Этот мужчина только что открыл передо мной свою израненную душу, показал свою самую глубокую уязвимость, а теперь снова пытался выстроить между нами эту дурацкую, непробиваемую стену! Он опять решал за меня, чего я заслуживаю, а чего нет.
- Перестань, Джеймс! Замолчи! - воскликнула я, сердито сбросив его ладони со своих плеч. Моя грудь тяжело вздымалась от нахлынувших эмоций. - Как ты можешь так говорить? Кто дал тебе право решать за меня? Да, ты совершал ошибки. Да, ты бываешь невыносимым и грубым, но я здесь! Я сама выбрала приехать сюда, зная теперь всю твою правду! Хватит отталкивать меня и прятаться за своей мнимой монструозностью!
Я буквально задыхалась от гнева и обиды, готовая высказать ему всё, что накопилось. Но Джеймс вдруг замер. Моя вспышка злости словно выбила у него почву из-под ног. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Его желваки дрогнули, взгляд стал отчаянным, почти лихорадочным.
- Потому что я люблю тебя, Эв... - выдохнул он.
Этот шепот прозвучал в тишине гостиной как гром среди ясного неба.
Я осеклась на полуслове, так и замерев с открытым ртом. Мой мозг просто заклинило. Весь мой праведный гнев испарился в одну секунду, уступая место оглушительному, парализующему шоку. Мое сердце, казалось, вообще перестало биться, а затем пустилось вскачь, болезненно ударяя в ребра. Любит? Джеймс любит меня?
- Я полюбил тебя сразу же, - продолжал он, и теперь в его голосе не было сомнений, только чистая, обнаженная, пугающая своей силой искренность. Он подался чуть ближе, заглядывая мне в самую душу. - С самой первой нашей встречи. Твоя чистота, твой свет... они ворвались в мою жизнь и перевернули всё вверх дном. Я отталкивал тебя именно поэтому. Боялся сломать, боялся испортить. Я знаю, что ошарашил тебя. Ты не обязана отвечать мне сейчас. Просто... скажи это, когда сама будешь готова. Хорошо?
Я сидела перед ним на коленях, не в силах вымолвить ни звука. В голове крутился настоящий вихрь из мыслей. Человек, который еще полчаса назад казался мне неприступной ледяной крепостью, сейчас признавался мне в любви с такой покорностью и нежностью, от которых кружилась голова. Я была в таком глубоком ступоре, что буквы не складывались в слова.Джеймс, видимо, принял мое молчание по-своему. Он мягко, но уверенно протянул руку, коснулся моей щеки и потянул меня к себе.И в следующее мгновение мы снова целовались. Но этот поцелуй не был похож ни на один из тех, что были прежде. Это была чистая, необузданная лавина страсти, смешанная с облегчением и многомесячным голодом, который мы оба так долго подавляли. Джеймс целовал меня так, словно от этого зависела его жизнь, словно он пытался через эти прикосновения передать всю ту глубину чувств, которую не мог выразить словами.
Его губы, требовательные, горячие и властные, сминали мои, лишая остатков воздуха и здравого смысла. Я со стоном подалась вперед, обвивая его шею руками, запуская пальцы в его жесткие волосы. Вся моя прошлая робость сгорела в этом пламени. Я отвечала ему с той же неистовой страстью, прижимаясь к его сильному телу так крепко, что между нами, казалось, невозможно было просунуть даже лист бумаги. Этот поцелуй сводил с ума, стирал границы реальности, заставляя землю уходить из-под ног. В нем были и его темное прошлое, и моя боль от утраты, и наше общее, безумное, вспыхнувшее вопреки всему будущее.
Когда мы наконец отстранились друг от друга, тяжело и прерывисто дыша, Джеймс аккуратно подхватил меня под бедра и, поднявшись во весь рост, перенес на огромный кожаный диван.
Мы легли в обнимку, укрывшись каким-то мягким пледом, который он накинул на нас сверху. За огромными панорамными окнами город медленно погружался в сумерки, зажигая миллиарды далеких, холодных огней. Но здесь, внутри его дома, было тепло и безопасно.Я лежала, уткнувшись щекой в его широкую грудь, слушая мерный, сильный стук его сердца. Одна его огромная рука покоилась на моей талии, надежно и бережно прижимая меня к себе, а пальцы другой медленно перебирали мои волосы. Джеймс молчал, но это было совсем другое молчание - спокойное, умиротворенное.Моя рука лежала на его груди, и я легонько очерчивала пальцами контуры его мышц. Я всё еще находилась под впечатлением от его слов. «Я люблю тебя». Эти слова до сих пор эхом отзывались у меня внутри. Я знала, что впереди нас ждет очень трудный путь. Его нелегальные бои, его неконтролируемый гнев, мои непережитые слезы по бабушке - проблем было выше крыши. Но сейчас, чувствуя его надежное тепло и то, как трепетно он держит меня в своих объятиях, я впервые за долгое время почувствовала себя дома. Я не знала, когда буду готова произнести эти слова в ответ, но я точно знала одно: я никуда отсюда не уйду.