Джеймс
ГЛАВА 20:
Я со всей силы ударил кулаком в стену. Бетон отозвался тупой болью в костяшках, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем пожаром, который полыхал у меня в груди.
- Идиот. Какой же ты идиот, Джеймс, - прорычал я в пустоту огромной, внезапно ставшей слишком тихой и чужой квартиры.
Всё еще пахло её духами. Тонкий, едва уловимый аромат ванили и чего-то чистого, весеннего. Этот запах сейчас казался мне изощренной пыткой. Я посмотрел на свои руки - те самые руки, которыми я всего пару часов назад сжимал её хрупкие запястья. Руки, которыми я силой прижал её к кровати и украл её первый поцелуй, зная, чёрт возьми, совершенно точно зная, что не имел на это никакого права. Я осквернил то, что должно было быть для неё святым.
Я подошел к окну и уперся лбом в холодное стекло. Город внизу жил своей жизнью, а внутри меня всё рушилось. Я поступил как последнее ничтожество. Наговорил ей столько мерзостей, выставил за дверь, словно она была каким-то мусором. Эвелин. Моя светлая, чистая, хрупкая девочка, которая только что похоронила единственного близкого человека. Она искала во мне защиту, а нашла монстра.
Но самое страшное... самое паршивое во всем этом то, что я сознательно её прогнал. Я понимал, что должен был быть с ней холоден. Должен был оттолкнуть её как можно дальше, пока она не увязла во мне окончательно. Я ведь не тот, кто ей нужен. Эвелин - это свет. А я? Я - ходячая тьма. Она заслуживает нормальной жизни, парня, который будет дарить ей цветы, водить на свидания и оберегать. А не меня.
Я вспомнил, как врал ей. Рассказывал сказки о том, что владею престижным рестораном, хотя на самом деле этот чертов ресторан принадлежит моему хорошему знакомому, а я там просто свой человек. Я боялся признаться ей, кто я на самом деле. Боялся сказать, что зарабатываю на жизнь, дерьмово рискуя шкурой на подпольных, нелегальных боях. Каждую неделю я выхожу на ринг, где люди превращаются в зверей, где кровь мешается с грязью и потом, и где человеческая жизнь не стоит и гроша. Разве место такому светлому ангелу рядом с бойцом из подворотни? Нет. Я знал, что рано или поздно мне придется её отпустить. Но то, как я это сделал... Это не имеет оправданий.
Когда я увидел эти чертовы порезы на тыльной стороне её ладони... Меня словно током ударило. Мой мозг моментально отключился, уступив место слепой, животной панике. Эти три тонкие, ровные, запекшиеся полосы. Они были так похожи на преднамеренные порезы. Накатившие воспоминания из моего собственного прошлого, которые я так отчаянно, годами пытался стереть из памяти, выжечь каленым железом, просто разорвали меня на части. Перед глазами вспыхнули картинки, от которых мне до сих пор хочется кричать по ночам. Моё прошлое - это моя личная преисподняя, и Эвелин своим видом случайно приоткрыла её двери.
Я сорвался. Вместо того чтобы выслушать её, обнять, успокоить, я закричал. Я обвинил её в сумасшествии, во лжи, в привлечении внимания. Я вылил на неё всю свою собственную внутреннюю грязь и страх. И её глаза в тот момент... Наполненные слезами, непониманием и дикой болью. Они до сих пор стояли у меня перед глазами, выжигая остатки совести. Она ведь пыталась сказать про какого-то котенка у Сары, но я не слушал. Я был слишком занят своими призраками.
Я отошел от окна и начал мерить шагами комнату. Нервы были натянуты как гитарные струны. Прошел час. Два. А меня не отпускало. Наоборот, с каждой минутой внутри разрасталось какое-то липкое, удушающее чувство. Плохое предчувствие. Оно ворочалось в груди холодным склизким комком, мешая дышать.
Куда она пошла? Ей ведь некуда идти. К Саре? Или... в ту пустую квартиру, где она жила с бабушкой? В квартиру, которая сейчас заперта и погружена во тьму?
Мысль о том, что Эвелин сейчас совершенно одна, разбитая моим предательством, наедине со своим страшным горем, заставила мое сердце пропустить удар. Я вспомнил, какими бледными были её щеки, как дрожали её губы. Она ведь едва держалась на ногах. А если с ней что-то случилось? Если её паника, её тоска окажутся сильнее?
- Чёрт, чёрт, чёрт! - выругался я вслух.
Я больше не мог сидеть на месте. К черту логику, к черту мои правильные мысли о том, что ей без меня будет лучше. Да, я должен держаться от неё подальше, но сначала я должен убедиться, что она дышит. Что она жива.
Я схватил с тумбочки ключи от машины и куртку. Руки, которые никогда не дрожали перед самыми жестокими соперниками на ринге, сейчас заметно потряхивало. Страх за неё сковал мои легкие. Я вылетел из квартиры, с силой захлопнув дверь, и побежал к лифту, понимая только одно: я должен поехать за ней. Прямо сейчас. Я найду её, чего бы мне это ни стоило.
Дорогу до её района я почти не помню. Я гнал по ночным улицам так, словно за мной гнались все демоны преисподней, выжимая из мотора максимум. Пальцы до белых костяшек сжимали руль. Плохое предчувствие, которое ворочалось в груди, теперь разрослось до размеров глухой, удушающей паники. Я молился - впервые в своей гребаной жизни - просто чтобы она оказалась у Сары. Чтобы её не было в той мрачной, пустой квартире.
Но когда я резко затормозил у старой серой многоэтажки, надежда рухнула. Её окон на четвертом этаже были темными. Неживыми.
Я выскочил из машины, даже не заглушив двигатель. Подъездная дверь была приоткрыта - видимо, доводчик сломался. Я взлетел по лестнице на четвертый этаж, перепрыгивая через две ступени, задыхаясь не от бега, а от ужаса. Старая дерматиновая дверь. Я ударил по ней кулаком раз, другой.- Эвелин! Эв, открой, это Джеймс!
Тишина. Звенящая, мертвая тишина из-за двери. Сердце пропустило удар. Я дернул ручку - заперто. Больше я не думал ни секунды. Отступив на шаг, я с силой навалился плечом на хлипкую дверь, а затем резко ударил ногой в район замка. Старое дерево затрещало, металл поддался с мерзким скрежетом, и дверь с грохотом распахнулась внутрь.
Я влетел в прихожую. Здесь пахло сухой ромашкой и какой-то давящей, вековой тоской.
- Эвелин!
Я бросился по темному коридору, заглядывая в комнаты. И нашел её в спальне. Она лежала на кровати, уткнувшись лицом в покрывало, абсолютно неподвижная. Маленькая, хрупкая, похожая на сломанную куклу, которую я сам же и выбросил.
- Эв! - мой голос сорвался на хрип.
Я упал перед кроватью на колени, судорожно перевернул её на спину и коснулся шеи. Кожа была ледяной, бледной, как мрамор. Пульс... чёрт, пульс был таким слабым и редким, что я едва нащупал его под своими дрожащими пальцами. Она не дышала, лишь изредка делала слабый, поверхностный выдох. На её щеках застыли дорожки от слез, а губы совсем посинели.
В этот момент внутри меня что-то окончательно сдохло. Страх парализовал на секунду, но бойцовские рефлексы взяли верх. Я аккуратно подхватил её на руки - она весила не больше пушинки, совсем невесомая, - и бросился вниз к машине.
Я не стал вызывать обычную скорую. Я знал, что в городских больницах её заставят ждать в приемном покое. Я повез её в «Сент-Мэри» - самую дорогую, элитную частную клинику в городе, где лечились чиновники и криминальные авторитеты. Там, где за деньги покупают жизнь секундно.
Я ворвался в стеклянные двери клиники, держа Эвелин на руках, и рявкнул на всю приемную:
- Врача сюда! Живо! Я заплачу любые деньги, шевелитесь!
К нам тут же подбежали санитары с каталкой и заспанный, но моментально собравшийся дежурный врач. Эвелин уложили на кушетку и увезли в реанимационный блок. Меня туда не пустили. Я остался стоять в стерильном, пахнущем дорогими антисептиками коридоре, глядя на свои ладони. На рукаве моей куртки остался след от её слез.
Прошел час, который показался мне вечностью на электрическом стуле. Я ходил из угла в угол, готовый разнести этот чертов медицинский центр по кирпичикам, если они мне ничего не скажут. Наконец, двери открылись, и ко мне вышел уставший доктор в очках.
- Вы кем ей приходитесь? - строго спросил он, снимая перчатки.
- Муж... жених, неважно. Что с ней?! - я едва сдерживался, чтобы не схватить его за грудки.
- Спокойно, молодой человек. Она жива, мы стабилизировали её состояние, - выдохнул врач, и у меня внутри будто открылся клапан, выпуская удушающий воздух. - Но состояние было критическим. У девушки сильнейшее истощение и глубокое обезвоживание. Судя по анализам, она почти ничего не ела и не пила последние несколько дней. На это наложился колоссальный, разрушительный нервный стресс. Организм просто включил защитную реакцию и «отключился», чтобы спасти мозг от перегрузки. Паническая атака спровоцировала спазм сосудов, из-за чего и произошел глубокий обморок. Ей нужен абсолютный покой и серьезная терапия.
Я молча залез в карман, достал свою черную карту и протянул её врачу.
- Оформите ей самую лучшую палату. Одиночную, VIP-уровня. Все необходимые медикаменты, лучшие врачи, круглосуточный уход. Деньги не имеют значения. Снимите с карты столько, сколько нужно. И я буду сидеть с ней.
Через полчаса Эвелин перевели в просторную, тихую палату, больше похожую на номер дорогого отеля. Огромные окна, мягкий свет, глухая звукоизоляция. Её уложили на широкую кушетку, укрыв теплым белоснежным одеялом. К её левой руке была подключена стойка с капельницей - прозрачная жидкость медленно, капля за каплей, стекала по пластиковой трубке, возвращая в её истощенное тело жизнь.
Врач и медсестры ушли, оставив нас одних. Я пододвинул тяжелое кресло прямо к её кровати и сел рядом.
Она выглядела такой беззащитной в этой огромной больничной постели. На её бледном лице выделялись темные круги под закрытыми глазами. Я осторожно взял её правую руку - ту самую, свободную от медицинских трубок. На тыльной стороне ладони отчетливо виднелись три тонкие царапины от котенка. Сары. Моя челюсть сжалась от дикого стыда. Из-за этих невинных царапин я устроил ей ад. Я вспомнил своё прошлое, испугался собственных призраков и сорвал всю злость на той, которую должен был защищать от всего мира.
Я аккуратно, едва касаясь, принялся гладить её маленькую, хрупкую руку своими огромными, покрытыми шрамами пальцами бойца. Её ладонь была такой теплой, мягкой. Ме ме мешало дышать осознание того, насколько я чудовище по сравнению с ней.
- Прости меня, маленькая моя... - тихо прошептал я в полумраке палаты, сжимая её пальцы так бережно, словно они были сделаны из тончайшего хрусталя. - Прости меня, дурака. Я так испугался. Больше никто тебя не обидит. Я буду здесь. Я не уйду.
Капельница тихо мерила секунды своим монотонным ритмом. Я сидел, не шевелясь, боясь упустить малейшее движение её ресниц, и продолжал гладить её руку, баюкая свою вину и молясь, чтобы она поскорее открыла глаза.
Капельница продолжала мерить время своим монотонным, тихим щелканьем. За окном палаты уже занимался бледный, серый рассвет, окрашивая стерильные стены клиники в холодные тона. Я не сомкнул глаз ни на минуту. Мой взгляд был прикован к её лицу, к каждой тени на её бледной коже. Я всё так же держал её маленькую, теплую ладонь в своих руках, боясь отпустить хотя бы на секунду - словно этот физический контакт был единственной нитью, удерживающей её здесь, со мной.
И вдруг её пальцы в моей руке едва заметно вздрогнули.
Моё сердце мгновенно пропустило удар и заколотилось где-то в горле. Я замер, почти перестав дышать. Длинные темные ресницы Эвелин затрепетали. Она сделала глубокий, тяжелый вздох, и её веки медленно, с огромным трудом приподнялись. Её глаза, еще мутные от лекарств и пережитого кошмара, тупо уставились в белый потолок палаты. Несколько секунд она просто лежала неподвижно, пытаясь осознать, где находится.
Потом она медленно повернула голову в мою сторону. Наши взгляды встретились. В её глазах не было злости. Там была лишь бесконечная, оглушающая слабость и глубокая, незаживающая рана.
В этот момент меня будто прошибло током. Всё то красноречие, все те правильные слова, которые я судорожно репетировал в голове всю эту чертову ночь, моментально испарились. Осталась только голая, разрывающая грудь вина.
- Эв... - мой голос прозвучал так хрипло и тихо, будто я не говорил несколько лет.
Она попыталась пошевелиться, её взгляд скользнул по трубке капельницы в её руке, а потом снова вернулся ко мне. На её бледных губах задрожала едва заметная, горькая усмешка. И в ту же секунду из её глаз брызнули слезы. Беззвучно, тяжело, они покатились по её впалым щекам, оставляя мокрые дорожки на белоснежной подушке. Она не кричала, не вырывала руку. Она просто плакала от той невыносимой боли, которую я сам же ей причинил.
Видеть её слезы после всего, что я натворил, было невыносимо. Моя хваленая выдержка бойца, моя броня рухнули окончательно. Я опустился перед её кушеткой на колени, по-прежнему сжимая её ладонь двумя руками, и прижался лбом к её пальцам.
- Эв, маленькая моя, пожалуйста, послушай меня... - умоляюще заговорил я, и у меня самого перехватило дыхание от подступающего к горлу комка. - Прости меня. Какой же я ублюдок. Я наговорил тебе столько грязных, омерзительных слов. Я вышвырнул тебя, когда ты больше всего нуждалась в помощи, когда тебе некуда было идти. Этому нет прощения, я знаю. Нет никакого оправдания тому, что я сделал.
Я поднял голову, чтобы она видела мое лицо, чтобы видела, что я не вру. Каждое слово давалось мне с трудом, выжигая остатки моего эгоизма.
- Я испугался, Эви. Когда я увидел эти порезы... Мой мозг просто отключился. Моё прошлое - это сплошное дерьмо, и эти три чертовы полоски заставили меня вспомнить то, что я поклялся забыть. Я сорвал на тебе своих собственных демонов. И этот поцелуй... я взял его силой, разрушил то, что должно было быть особенным. Я повел себя как животное. Прости меня, если сможешь. Я не прошу возвращаться ко мне, я знаю, что я ходячая катастрофа и не достоин тебя. Но просто... просто не уходи в эту темноту. Живи. Пожалуйста.
Эвелин слушала меня, продолжая тихо плакать. Каждое мое слово отзывалось в её теле едва заметной дрожью. Она смотрела на меня сквозь пелену слез, и я видел, как тяжело ей дается эта минута. Её доверие ко мне было растоптано, её щит был сломан моими же руками. Ей было безумно, нечеловечески трудно простить человека, который ударил в самое больное место сразу после смерти её единственного близкого человека. Она отвернула голову к окну, зажмурившись, словно пытаясь отгородиться от моих извинений, от этого давящего чувства.
Но я продолжал держать её руку. И сквозь эту судорожно сжатую ладонь я вдруг почувствовал то, чего никак не ожидал. Её пальцы не пытались вырваться. Наоборот, спустя долгую, мучительную минуту, они слабо, почти неощутимо сжались в ответ, отвечая на мое рукопожатие.
Я замер, глядя на её профиль. И тут до меня дошло. Она не умела ненавидеть. Эвелин была слишком чистой, слишком светлой для этого грязного мира. Где-то там, глубоко в своей израненной душе, вопреки всей логике, вопреки той дикой боли, которую я ей причинил, она простила меня. Простила еще тогда, когда я только ворвался в её темную квартиру и поднял её на руки. Она простила меня задолго до моих слов. И это осознание ударило по мне сильнее любого соперника на ринге. Оно вывернуло меня наизнанку.
Она медленно повернула голову обратно ко мне, её заплаканные глаза встретились с моими. В них по-прежнему стояли слезы, но в глубине этого взгляда больше не было того леденящего страха. Было лишь тихое, измученное принятие. Она давала мне шанс, которого я абсолютно не заслуживал.
Я аккуратно поднес её ладонь к своим губам и прижался к ней долгим, трепетным поцелуем, беззвучно клянясь самому себе, что отныне я костьми лягу, но больше никогда не позволю ни одной слезинке упасть из этих глаз по моей вине.
Запах больничных антисептиков всегда действовал мне на нервы, но последние два дня в «Сент-Мари» они въелись мне под кожу. Два дня я практически не отходил от её постели, наблюдая за тем, как мерно вздымается её грудная клетка, и проклиная себя каждую секунду.
Эвелин выглядела такой хрупкой на этих накрахмаленных белых простынях VIP-палаты. Доктор сказал: сильное эмоциональное потрясение из-за смерти бабушки, тяжелейшее обезвоживание. Но я-то знал истинную причину. Истинной причиной был я. Моя гребаная жестокость, мой скотский характер и паранойя, которая ослепила меня, стоило мне увидеть эти чертовы царапины на её запястье.
Когда врач закончил осмотр и выписал ей стопку рецептов, настаивая на абсолютном покое и полном отсутствии стресса, внутри меня что-то окончательно перевернулось. Я больше не мог позволить ей уйти. Не мог оставить её одну в пустой квартире её покойной бабушки, где каждый угол напоминал об утрате.
- Переезжай ко мне, Эв, - мой голос прозвучал тише, чем обычно, растеряв всю свою привычную жесткость. Я смотрел на неё, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха услышать отказ. - Пожалуйста.
Эвелин замерла. Её бледные пальцы судорожно сжали край больничного одеяла. В её больших, чистых глазах, которые до сих пор казались мне слишком святыми для этого грязного мира, читалось замешательство. Она смотрела на меня так, словно пыталась разгадать сложнейший шифр.
- Я не знаю, что ответить, Джеймс, - тихо произнесла она, и этот тон ранил меня сильнее любого удара на ринге. - Сначала ты прогоняешь меня, становишься грубым, а теперь... Я хочу знать правду. Обещай, что ты всё мне расскажешь. Объяснишь, почему ты так поступаешь.
Каждое её слово попадало в цель. Она заслуживала правды. Но черт возьми, как сказать девушке, которую ты хочешь защитить от всего мира, что ты сам - часть этого грязного мира? Как признаться, что эти дорогие простыни, эта элитная палата и всё моё благополучие оплачены кровью? Что по вечерам я выхожу на нелегальные бои без правил, где люди превращаются в зверей, ломая друг другу кости за пачки грязных денег? Я врал ей. Врал постоянно, глядя в эти невинные глаза. И всё же, страх потерять её окончательно перевесил страх быть разоблаченным.
- Если ты переедешь... - я сглотнул вставший в горле ком, делая шаг ближе к её кровати. - Я клянусь, что расскажу тебе всё. Всё до единого слова, Эв. От самого начала и до конца. Больше никакого вранья. Только доверься мне еще раз.
В этот момент дверь палаты тихо скрипнула - врач, заполнив последние бумаги, вежливо попрощался и вышел, оставив нас в звенящей тишине.
Я собирался помочь ей подняться, потянулся к её вещам, как вдруг услышал её тихий, едва уловимый шепот:
- Джеймс... поцелуй меня.
Я застыл на месте, едва не выронив сумку из рук. Мой мозг просто отказался обрабатывать эту информацию. Поцеловать её? Сейчас? После всего того дерьма, которое я на неё вылил? После того, как я заставил её страдать? Я был абсолютно уверен, что заслужил лишь её ненависть или, как минимум, глухую холодную стену отчуждения. Моё поведение было непростительным, и я мысленно готовил себя к долгому, мучительному искуплению вины. А она просила о поцелуе.
- Эв... - выдохнул я, глядя на неё в полном шоке. - Ты уверена? Я ведь... я не заслужил этого.
Вместо ответа она просто продолжала смотреть на меня, и в её взгляде не было злости. Только какая-то невозможная, сокрушительная нежность.
Я не смог устоять. Моя напускная сила испарилась, подчиняясь её безмолвному приказу. Я сделал шаг вперед, опустился на край кровати, и мои руки, привыкшие сжиматься в тяжелые кулаки на ринге, коснулись её лица с такой осторожностью, словно она была сделана из тончайшего стекла. Я едва дышал, когда мое лицо оказалось в считанных сантиметрах от её.
И я поцеловал её.
Этот поцелуй сбивал с ног, лишал остатков здравого смысла. За мою жизнь через мою постель прошли десятки женщин. Красивые, искушенные, доступные - я спал со многими, но ни одна из них, ни черта, никогда не вызывала во мне ничего подобного. С ними это было просто физиологией, способом выпустить пар после боя, заглушить внутреннюю пустоту. Но то, что творила со мной Эвелин, граничило со святостью и безумием одновременно.
Каждое прикосновение её губ отзывалось во мне левеющим разрядом тока. Это были настолько яркие, чистые и оглушительные эмоции, что у меня кружилась голова. Я крал её первый поцелуй, будучи пьяным и злым, но сейчас я был абсолютно трезв и пьян одновременно - от её близости, от её запаха, от того, как послушно и доверчиво она прижималась ко мне. Её губы были мягкими, теплыми, слегка сухими после болезни, но они дарили такое успокоение моей израненной, уродливой душе, какого я никогда не знал. Я углублял поцелуй, медленно, бережно, боясь перегнуть палку, боясь напугать её своей скрытой лавиной чувств, которая годами копилась внутри. В этот момент я готов был отдать всё: свои деньги, свои чертовы нелегальные бои, свою жизнь - только бы этот момент длился вечно.
Когда воздух в легких подошел к концу, мы медленно отстранились друг от друга. Я остался сидеть рядом, уткнувшись лбом в её лоб, тяжело и прерывисто дыша. Мои пальцы всё еще бережно оглаживали её скулу, а сердце колотилось о ребра так, словно я только что провел тяжелейшие двенадцать раундов.
Эвелин приоткрыла глаза. На её щеках наконец-то появился слабый, но такой живой румянец. Она посмотрела на меня, слегка улыбнулась уголками губ, и произнесла слова, которые разом сняли огромный камень с моей души:
- Я перееду к тебе, Джеймс.
Внутри меня взорвалось облегчение. Она согласилась. Она возвращается со мной. Но вслед за радостью пришел холодный, отрезвляющий укол реальности. Переезд означал, что мне придется сдержать обещание. Мне придется открыть перед ней свои самые темные сундуки, показать шрамы на теле и на душе, рассказать о боях и о нелегальном заработке.Я посмотрел на неё, чувствуя, как внутри зарождается новая, незнакомая мне ранее решимость. Теперь, когда она снова доверилась мне, я разобьюсь в лепешку, но защищу её. Даже от самого себя.
Сборы в больнице не заняли много времени. Когда мы наконец вышли на парковку «Сент-Мари», солнце слепило глаза, но для меня весь мир сузился до одной маленькой фигурки, державшейся за мою руку. Я осторожно помог Эвелин сесть на пассажирское сиденье своего автомобиля, аккуратно пристегнул её ремнем безопасности и только после этого сел за руль.
Мотор тихо взвыл, и мы плавно выехали за ворота больничного комплекса. В салоне стояла относительная тишина, нарушаемая лишь негромким шуршанием шин по асфальту. Я то и дело косился в её сторону, проверяя, как она себя чувствует. Эв выглядела бледной, но в её глазах уже не было той пугающей пустоты, что два дня назад.
- Джеймс... - её тихий голос заставил меня убрать ногу с педали газа. Она повернула ко мне голову, чуть закусив нижнюю губу. - Мы можем сначала заехать ко мне? Ну... в квартиру бабушки. Мне нужно забрать кое-какие вещи. Кофты, платья, мои любимые ванильные духи... Я не могу ехать к тебе совсем с пустыми руками.
Внутри меня на секунду всё сжалось. Возвращение в то место, где она совсем недавно потеряла сознание от горя, казалось мне плохой идеей. Доктор ведь ясно сказал: никакого стресса. Но, взглянув в её умоляющие глаза, я понял, что не смогу отказать. Ей нужно было забрать частичку своего прошлого, чтобы шагнуть в новое настоящее. Со мной.
- Хорошо,Эв. Как скажешь, - кивнул я, перестраиваясь в левый ряд, чтобы свернуть к её старому району.
Через пятнадцать минут мы припарковались в её тихом, затененном старыми деревьями дворе. Атмосфера здесь буквально дышала воспоминаниями, от которых Эвелин так отчаянно пыталась убежать. Я заглушил двигатель и повернулся к ней. На её лице снова проступила тень грусти.
- Эв, послушай меня, - я мягко накрыл её ладонь своей. - Тебе не нужно туда подниматься. Тебе нельзя сейчас волноваться. Дай мне ключи, скажи, где что лежит, и я сам всё соберу. Обещаю ничего не перепутать. Ты подождешь меня здесь, в машине, идет?
Она посмотрела на меня с такой безграничной благодарностью, что у меня внутри разлилось непривычное тепло. Эвелин слабо кивнула, вытащила из сумочки связку ключей и вкратце объяснила, где искать её гардероб и те самые духи.
Я поднялся на её этаж, открыл дверь и переступил порог квартиры. Здесь всё еще пахло старостью, уютом и... ею. На секунду мне стало не по себе от осознания того, какую святыню я нарушаю своим присутствием. Но времени на рефлексию не было. Я нашел в шкафу большую дорожную сумку и принялся за работу.
Я действовал быстро, стараясь быть аккуратным. Складывал её мягкие свитера, легкие платья, в которых видел её жаркими летними днями. На туалетном столике я сразу отыскал небольшой флакон - стоило взять его в руки, как до меня донесся тонкий, едва уловимый шлейф сладкой ванили. Тот самый запах, который сводил меня с ума каждый раз, когда она оказывалась слишком близко. Я бережно спрятал духи среди одежды.
Когда с основной одеждой было покончено, я открыл комод в поисках того, о чем она, скорее всего, постеснялась сказать напрямую, но без чего точно не смогла бы обойтись. Нижнее белье. Я на секунду замешкался, глядя на аккуратные стопки кружевных и хлопковых комплектов. Мои огромные, покрытые мозолями и шрамами от нелегальных боев ладони казались слишком грубыми для этих крошечных, невесомых лоскутков ткани. Но оставлять её без белья было глупо. Стараясь не думать о том, как интимно это выглядит, я сгреб несколько комплектов - от простых повседневных до нежных кружевных - и уложил их на самый верх сумки, прямо под молнию.
Застегнув замок, я закинул тяжелую сумку на плечо, запер квартиру и спустился во двор.
Когда я подошел к машине и открыл багажник, Эвелин внимательно наблюдала за мной через стекло. Я сел на водительское сиденье, бросив большую сумку на задний ряд, но часть вещей из-за спешки осталась слегка на виду. Молния была застегнута не до конца.
Эвелин с любопытством обернулась, чтобы посмотреть, много ли я взял, и в ту же секунду её взгляд замер. Сквозь приоткрытую молнию отчетливо виднелись расцветки её самого личного гардероба. Кружевной край одного из бюстгальтеров бесстыдно выглядывал наружу.
Надо было видеть её лицо в этот момент. За долю секунды её бледные щеки вспыхнули таким ярко-пунцовым румянцем, какого я не видел у неё за всё время нашего знакомства. Она резко отвернулась к лобовому стеклу, смешно втянула голову в плечи и спрятала лицо в ладонях, буквально сгорая от стыда.
- Джеймс... - пропищала она, и в её голосе смешались смущение и легкое возмущение. - Ты... ты зачем это взял? Боже мой...
Эта картина - её искренняя, чистая детская реакция - подействовала на меня как лучший антидепрессант. Весь груз последних дней, вся моя хмурость и внутреннее напряжение испарились в одно мгновение. Я не выдержал и низко, хрипло рассмеялся. Этот смех шел из самой глубины груди, и я уже забыл, когда в последний раз смеялся вот так - искренне и легко.
- А что я должен был сделать, Эв? - с улыбкой спросил я, заводя мотор и плавно трогаясь с места. Я протянул руку и аккуратно потянул её за запястье, заставляя убрать ладони от горящего лица. - Оставить тебя без самого важного? По-моему, я отлично справился с ролью сборщика вещей. И вообще, прекрати так краснеть, ты выглядишь слишком мило.
Она что-то недовольно пробурчала себе под нос, но я видел, как уголки её губ тоже дрогнули в робкой улыбке. Атмосфера между нами мгновенно разрядилась, растапливая остатки былой неловкости и страха.
Оставшуюся часть пути мы провели в спокойном, уютном молчании. Город мелькал за окнами, суетился, жил своей жизнью, а внутри моей машины был наш собственный, маленький мир. Эвелин уставилась в окно, а я одной рукой уверенно держал руль, чувствуя, как внутри меня медленно, но верно разгорается глухое, первобытное чувство собственничества и защиты. Она едет ко мне. Теперь она моя ответственность.
Заглушив двигатель, я первым делом вышел, обошел автомобиль и открыл для неё дверь. Эвелин сделала глубокий вдох, словно собираясь с духом, и вложила свою ладонь в мою. Её пальцы слегка подрагивали. Она понимала, что этот шаг - не просто смена адреса. Это начало совершенно новой главы, где её ждет моя правда. Моя темная, нелегальная правда, которую я поклялся ей открыть.
Я достал её сумку с заднего сиденья, и мы направились к многоэтажке. Поднявшись на нужный этаж я вставил ключ в замок, повернул его дважды, и тяжелая створка с тихим щелчком поддалась.
Я распахнул дверь, пропуская Эвелин вперед. Мы переступили порог, и как только дверь за нашей спиной захлопнулась, отрезая нас от всего остального мира, я понял: обратного пути нет. Она вернулась в мой дом. И теперь мне придется сдержать свое слово.