Эвелин
19 ГЛАВА:
Слова всё ещё звенели в воздухе кухонной тишины, но я больше не могла выносить этот удушающий воздух. Джеймс стоял передо мной как вкопанный, бледный, с застывшим на лице выражением дикого, парализующего шока. Его маска безразличия разбилась вдребезги, но мне уже было всё равно. Моё признание вырвалось наружу, оставив меня совершенно беззащитной и опустошенной. Не дожидаясь, пока он выдавит хоть слово, я развернулась и бросилась прочь из кухни. Слёзы застилали глаза, я едва видела дорогу. Забежав в гостевую комнату, я с силой захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, сползая на пол. В груди всё горело от подступивших рыданий. Я зажала рот ладонями, чтобы он не услышал моих всхлипов. Как же больно. И как же глупо.Я понимала, что оставаться в этой квартире сейчас - это медленная пытка. Мне нужно было бежать. Срочно. Смыть с себя эту неловкость, этот стыд и тяжесть его присутствия. Кое-как поднявшись на ноги, я подошла к шкафу, вытащила первые попавшиеся джинсы и свободный тёмный свитер. Руки так сильно дрожали, что я едва смогла застегнуть пуговицы. Схватив сумочку и телефон, я на цыпочках вышла в прихожую. На кухне по-прежнему стояла гробовая тишина - Джеймс так и не сдвинулся с места. Я тихо открыла входную дверь и выскользнула в подъезд, наконец-то вздохнув полной грудью. Уже через сорок минут такси остановилось у аккуратного спального дома. Я поднялась на третий этаж и постучала в дверь. Стоило Саре открыть её, как я снова не выдержала. Моя лучшая подруга, едва взглянув на моё заплаканное, бледное лицо, всё поняла без слов. Она молча сделала шаг вперёд и крепко, надёжно обняла меня, втягивая внутрь квартиры и закрывая дверь от всего остального мира.
- Ох, Эв... Родная моя, что случилось? - тихо шептала она, гладя меня по волосам, пока я утыкалась ей в плечо. Сара была единственным человеком, который знал меня досконально. После смерти бабушки она часами сидела со мной, просто держа за руку, и сейчас её уютная, пахнущая лавандой и выпечкой квартира казалась мне единственным безопасным островком безопасности . Она усадила меня на мягкий ковёр в гостиной, принесла большую кружку ромашкового чая и просто села рядом, готовая слушать. И я выложила ей всё. Сбивчиво, глотая слёзы, путаясь в словах, я рассказала про ночные мольбы Джеймса, про то, как я поддалась этой обжигающей страсти, про утренний холод, его жестокие слова про «ошибку» и про то, как я выкрикнула ему правду про свой первый поцелуй. Сара слушала очень внимательно, её глаза темнели от возмущения, когда речь заходила о поведении Джеймса.
- Каков мерзавец, - покачала она головой, сжимая мою ладонь. - Эв, он просто испугался. Испугался ответственности, испугался того, что натворил на пьяную голову. Но это его не оправдывает! Не смей винить себя, слышишь? Ты была разбита, тебе нужно было тепло. А он поступил как трус, включив эту свою ледяную защиту.
Пока мы разговаривали, из-за дивана робко высунулась крошечная рыжая мордочка. Это был Томас - маленький трёхмесячный котёнок, которого Сара подобрала на улице всего неделю назад. Увидев меня, этот пушистый комок смело направился прямиком к моим коленям. Он забрался на меня, забавно перебирая лапками, и начал громко, успокаивающе урчать.Я грустно улыбнулась, опуская руку на его мягкую шёрстку. Томас воспринял это как призыв к игре. Он внезапно перевернулся на спину, обхватил мои пальцы лапками и принялся яростно, но любя, кусать и царапать мою руку, выпуская свои крошечные, острые как иголки коготки.
-Ой, Томас, потише, - рассмеялась Сара, пытаясь оттащить мелкого разбойника.- Он у меня дикарь, ещё не научился играть аккуратно.
Котёнок успел оставить на тыльной стороне моей ладони и запястье несколько длинных, тонких полос. Из них выступили крошечные капельки крови. Царапины выглядели довольно пугающе - ровные, длинные, они со стороны были очень похожи на тонкие порезы, словно от лезвия. Но на самом деле ничего критичного не было, они почти не болели. Сара тут же принесла перекись и ватный диск, бережно обработав мне руку.
- Ну вот, теперь выглядишь так, будто у тебя тут драма со шрамами, - пошутила подруга, пытаясь разрядить обстановку.
Я посмотрела на свою руку. Тонкие красные полосы на бледной коже действительно смотрелись специфически. Но эти царапины были ничем по сравнению с тем, как сильно сейчас кровоточило моё сердце из-за Джеймса. Мы просидели у Сары до самого вечера, обсуждая, что мне делать дальше и как возвращаться в дом, где меня ждёт человек, полностью перевернувший мою жизнь.
Вечерний город встретил меня прохладным ветром, когда я вышла из такси возле дома Джеймса. Обида внутри меня больше не была плачущей и беспомощной - она переросла в глухую, острую злость. Зачем я бегу обратно? Зачем возвращаюсь туда, где меня растоптали? Но идти мне было больше некуда, а бесконечно прятаться у Сары я не могла. Я должна была забрать свои вещи и решить, как жить дальше.Я повернула ключ, вошла в квартиру и сразу почувствовала этот запах. Резкий, тяжелый аромат крепкого алкоголя. Джеймс снова пил. Прямо дома, в одиночестве.Он сидел в гостиной в полумраке, развалившись в кресле. На журнальном столике стояла наполовину опустевшая бутылка дорогого виски и стакан. Услышав шуршание в прихожей, он медленно поднял голову. Его взгляд был затуманенным, диким и пугающе темным.Я попыталась пройти мимо гостиной в свою комнату, поджав губы и демонстрируя всем своим видом, как сильно я на него зла. Но Джеймс резко поднялся, перекрывая мне дорогу в узком коридоре.
- Где ты была? - хрипло, с едва сдерживаемой агрессией спросил он.
- Не твое дело, - огрызнулась я, пытаясь обойти его, но он перехватил мою руку.
Перехватил жестко, повыше запястья. От этого движения рукав моего свитера задрался, обнажая тыльную сторону ладони. В тусклом свете коридора четко проступили длинные, ровные, воспаленные красные полосы, оставленные когтями котёнка Томаса. Из-за перекиси они подсохли и сейчас со стороны выглядели один в один как свежие порезы от лезвия.Джеймс бросил взгляд на мою руку, и в ту же секунду его лицо перекосилось. Он буквально озверел. Его глаза налились кровью, а челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. Он рванул мою руку на себя, заставляя меня вскрикнуть от неожиданности.
- Это что такое?! - рявкнул он, и его голос сорвался на глухой рык. Он тряс мою руку перед моим лицом, а его дыхание, пропитанное алкоголем, обжигало кожу. - Ты что с собой сделала, идиотка?! Из-за меня?! Из-за этой херни ты решила вскрыться?! Ты совсем из ума выжила?!
Я опешила. Я смотрела на него во все глаза, абсолютно не понимая причину такой дикой, неадекватной ярости. Его трясло. Его ладонь, сжимающая мое запястье, ходила ходуном. В его глазах горела не просто злость - там был первобытный, смертельный ужас, который он пытался замаскировать под гнев.И в этот момент, сквозь его крик и запах виски, я вдруг отчетливо почувствовала: его что-то гложет. Что-то страшное, черное и глубокое жрет его душу изнутри. Эта реакция на мнимые порезы... она была слишком личной. Словно я наступила на его самую старую, незажившую рану. Моя собственная злость куда-то испарилась, уступая место щемящей жалости.
- Джеймс, успокойся, это просто царапины котёнка... - попыталась я сказать тихо, но он не слушал.- Царапины?! Ты меня за дурака держишь?! - продолжал орать он, вжимая меня спиной в стену.
Я перехватила его руку своей свободной ладонью. Я посмотрела ему прямо в глаза - глубоко, пытаясь пробиться сквозь этот алкогольный угар и ярость.
- Джеймс, посмотри на меня, - мягко, но уверенно попросила я. Он на секунду замолк, тяжело дыша. - Я ничего с собой не делала. Пожалуйста, прекрати. Я вижу, как тебе плохо. Я вижу, что ты буквально сгораешь изнутри. Тебя что-то мучает, Джеймс. Давно мучает. Ты можешь мне довериться. Я здесь. Я выслушаю тебя, что бы это ни было. Просто откройся мне...
Мои слова должны были его успокоить. Я протянула ему руку помощи, готовность разделить его боль. Но вместо этого они подействовали на него как раскаленное железо.Джеймс резко отпрянул от меня, словно я была ядовитой змеей. Он горько, страшно расхохотался - этот смех больше походил на хрип раненого зверя. На его лице проступила такая ледяная, уничтожающая жестокость, какой я еще никогда не видела.
-Довериться тебе?! Душу тебе открыть?! - выплюнул он, и каждое его слово теперь было пропитано ядом. Он смерил меня презрительным взглядом с ног до головы. - Ты серьезно думаешь, что если ты пожертвовала мне свой первый поцелуй, то я теперь должен перед тобой наизнанку выворачиваться?! Опустись на землю, Эвелин! То, что было ночью - обычная пьяная интрижка. Ты для меня никто. Просто девчонка, которой негде жить и которую я приютил из жалости! А теперь ты лезешь в мою жизнь со своим гребаным состраданием?!
Удар. Прямо в сердце. Физически ощутимый, выбивающий весь воздух из легких.«Пожертвовала первый поцелуй». «Из жалости». «Ты для меня никто».- Мне надоело это терпеть, - ледяным тоном закончил он, делая шаг назад и открывая входную дверь настежь.
- Забирай свои вещи и убирайся на хрен из моего дома. Прямо сейчас. Я больше не хочу видеть тебя здесь.
Я стояла, парализованная этой жестокостью. Слезы брызнули из глаз, застилая всё вокруг. Я не стала ничего отвечать, не стала собирать вещи. Я просто развернулась, схватила свою куртку и выбежала из квартиры, подгоняемая его тяжелым, злым взглядом. Дверь за моей спиной захлопнулась с оглушительным грохотом. Я бежала по улице, не разбирая дороги. Слезы душили меня, холодный вечерний воздух обжигал легкие. Я шла, раздавленная, уничтоженная, чувствуя, как внутри меня умирает последняя надежда.Сама того не замечая, я дошла до боли знакомого района. Ноги сами привели меня сюда.Я остановилась перед старой, серой многоэтажкой. Нашим с бабушкой домом. Я стояла посреди пустого двора, задрав голову вверх, и смотрела на темные, безжизненные окна нашей квартиры на четвертом этаже.Я так долго оттягивала этот момент. Все эти дни после похорон я придумывала любые поводы, лишь бы не возвращаться сюда. Жизнь у Джеймса была для меня своеобразным щитом, легальной возможностью не смотреть правде в глаза. Потому что вернуться в эту квартиру означало признать: бабушки больше нет. Означало войти в пустые комнаты, где всё еще пахнет её любимым ромашковым чаем, где на кресле лежит её недовязанный шарф, но где больше никто никогда меня не встретит.Но теперь щита не было. Джеймс выбросил меня, как ненужный мусор. И я понимала - я должна войти туда. Время пришло.Мне было очень, очень больно. Каждое движение давалось с трудом, ноги казались налитыми свинцом. Одиночество окутало меня плотным коконом. Шагнув к заржавевшей двери подъезда, я достала из кармана связку ключей, которая теперь казалась невыносимо тяжелой, и горько разрыдалась, понимая, что отныне в этом огромном, холодном мире я осталась абсолютно одна.
Шагнув к заржавевшей, покрытой хлопьями старой краски двери подъезда, я засунула дрожащую руку в карман. Пальцы нащупали связку ключей. Я вытащила её, и этот маленький кусочек металла сейчас показался мне невыносимо тяжелым, неподъемным. В этот момент плотина внутри меня рухнула. Я горько, навзрыд разрыдалась, прижимаясь лбом к холодной стене подъезда. Слезы обжигали щеки. Я плакала от унижения, от несправедливости, от осознания того, что отныне в этом огромном, безразличном и холодном мире я осталась абсолютно одна.Кое-как справившись с замком, я вошла. Подъезд встретил меня привычным запахом сырости и старой штукатурки. Четыре этажа вверх показались мне восхождением на Голгофу. С каждым шагом сердце билось всё сильнее, пропуская удары.И вот - наша дверь. Обитая старым дерматином, с покосившейся цифрой квартиры. Рука с ключом тряслась так сильно, что я трижды промахивалась мимо замочной скважины. Металл звякал, нарушая мертвую тишину коридора. Наконец, щелчок. Один оборот, второй. Дверь поддалась и с тихим, знакомым скрипом отворилась внутрь.Я переступила порог и замерла, почти не дыша.На меня тут же обрушился запах. Тот самый. Запах родного дома, уюта, выпечки с корицей и ромашкового чая, который бабушка заваривала каждый вечер. Этот запах был настолько живым, настолько её, что на долю секунды мне показалось - сейчас из кухни донесется шлепанье её домашних тапочек и мягкий, слегка хрипловатый голос спросить: «Эв, деточка, это ты?»Но ответом мне была оглушительная, звенящая пустота.В ту же секунду на меня лавиной накатили воспоминания. Девять лет. Мы прожили здесь вместе долгих девять лет, с тех пор как я осталась без родителей. Вон там, на вешалке, до сих пор висит её старое осеннее пальто. На тумбочке у зеркала лежит забытый носовой платок в мелкий цветочек. В полумраке коридора эти вещи казались призраками ушедшего счастья.Разум не выдержал этого контраста - между жестокостью Джеймса, одиночеством улицы и этой застывшей во времени святыней нашего прошлого. У меня началась настоящая, неконтролируемая истерика.Грудь сдавило железным обручем, воздух перестал поступать в легкие. Я начала задыхаться, хватая ртом пустоту, как выброшенная на берег рыба. Ноги окончательно отказали, подогнулись, и я буквально рухнула на колени прямо на старый коврик в прихожей.Мне стало так плохо, как не было еще никогда в жизни. Мир вокруг закружился, стены начали давить, сужаясь до размеров гроба. Я обхватила себя руками за плечи, сжимая пальцы до синяков, и закричала. Но из горла вырвался лишь хриплый, уродливый всхлип. Воспоминания безжалостно добивали меня: вот бабушка обрабатывает мне разбитое в детстве колено; вот мы сидим на кухне и смеемся над подгоревшим пирогом; вот она обнимает меня перед сном, и я чувствую себя в полной безопасности.Этой безопасности больше не существовало. Мир разрушился. Я сидела на полу в темной прихожей, содрогаясь от рыданий, раненая, преданная человеком, которому пыталась доверять, и совершенно потерянная в доме, который когда-то был моим раем, а теперь стал музеем моей главной утраты.
Сколько я так просидела на жестком коврике у двери, я не знала. Время потеряло свой привычный ритм, растянувшись в одну сплошную, звенящую серую ленту. Дрожь в теле понемногу утихла, сменившись странным, пугающим оцепенением. Слезы высохли, оставив на щеках стягивающую, соленую корку.Я заставила себя подняться. Ноги почти не слушались, коленки подгибались, а голова кружилась так сильно, словно я каталась на карусели. Цепляясь за стены, чтобы не упасть, я медленно двинулась вглубь квартиры.Каждый шаг давался с боем. В полумраке комнат призраки прошлого становились осязаемыми. Вот гостиная. На журнальном столике стояла любимая кружка бабушки с недопитым, потемневшим чаем. На дне образовался сухой налет. Одинокая сухая ромашка прилипла к фарфоровому бортику. На подлокотнике кресла действительно лежал тот самый недовязанный шарф. Спицы, пронзающие серую шерстяную пряжу, тускло поблескивали в сумерках. Все выглядело так, будто бабушка просто вышла на минуту в соседнюю комнату. Оставила работу. Сейчас вернется.Но она не вернется. Никогда.
Я посмотрела на свою правую руку. На тыльной стороне ладони запеклись три тонкие, уродливые полосы. Подарок от маленького котенка Сары. Смешно и страшно, как такая нелепость смогла запустить лавину, которая меня похоронила.
Его грубые пальцы, сжавшие мое запястье. Его тяжелое, насильственное дыхание, когда он украл мой первый поцелуй, превратив то, о чем я мечтала, в грязный кошмар. Он раздавил меня. Растоптал остатки моей уверенности и выбросил на улицу, как поломанную куклу.Я перевела взгляд с царапин на пустую квартиру. Предательство Джеймса и потеря бабушки слились внутри меня в один огромный, удушающий узел. Два самых сильных удара судьбы обрушились на меня одновременно. Защиты больше не было. Мой щит сломался.Я доплелась до спальни бабушки. Здесь пахло лавандой и старыми книгами. Я упала лицом на её кровать, уткнувшись в покрывало. Ловила губами, носом, кожей остатки её тепла. Её родного запаха.
- Бабушка... - тихо, хрипло позвала я в пустоту. - Бабушка, пожалуйста. Мне так страшно. Забери меня. Я не справляюсь.
Но ответом мне был лишь тихий стук дождевых капель по оконному стеклу. Мир за окном продолжал жить. Люди куда-то спешили, машины шумели на проспекте. До моих страданий никому не было дела. Я осталась абсолютно, монолитно одна в этой ледяной вселенной.
Грудь снова сдавило. Дышать стало физически невозможно. Воздух застревал в горле комом, легкие горели от нехватки кислорода. Паническая атака, сдерживаемая последними силами, накрыла меня с головой. Сердце заколотилось в бешеном, рваном ритме, ударяя в ребра так сильно, что в ушах зашумела кровь. Ткань покрывала в моих пальцах казалась чужой, далекой.Пространство вокруг начало деформироваться. Стены спальни медленно поплыли, углы сгладились, а потолок стал давить вниз, словно многотонная плита. Я попыталась перевернуться на спину, чтобы сделать хотя бы один глубокий вдох, но тело налилось невероятной тяжестью. Руки и ноги онемели, покрывшись миллионами покалывающих иголок.Звуки улицы начали стремительно отдаляться. Шум дождя превратился в глухой, глухой гул, будто я погружалась под толщу темной воды. Перед глазами поплыли серые и черные пятна. Они кружились, сливались вместе, постепенно пожирая остатки света в комнате.Боль, разрывавшая сердце последние часы, вдруг начала притупляться. На смену ей пришел леденящий, абсолютный холод. Я теряла связь с реальностью. Лица Джеймса, Сары, воспоминания о бабушке - всё это закружилось в безумном хороводе и начало блекнуть, превращаясь в неразличимые тени.
«Вот и все», - промелькнула последняя, слабая мысль.Чернота окончательно поглотила комнату. Очередной судорожный вздох сорвался на слабый хрип.
Сознание Эвелин угасло, и она провалилась в спасительное, глухое беспамятство, избавившее её от невыносимого горя.