4. Разрушенный
Все определил случай, а вовсе не моя решимость бороться с несправедливостью или совать нос не в свои дела. После неудачи с паролем, и особенно после слов Эсме, у меня опустились руки. Я говорила себе: выступать против орданнцев — себе дороже, особенно в нашем положении. Именно Орданна экспортирует сюда мои лекарства — пусть они не избавляют от приступов, а всего лишь облегчают их последствия, но без них моя жизнь станет гораздо труднее. Именно Орданнский Концерн финансирует социальную службу, а значит, платит жалование Эсме. Что касается этих детей... что ж, по крайней мере, они под присмотром взрослых.
Всю следующую смену я фокусировалась на том, что у меня прямо перед глазами, и старалась не увлекаться посторонними мыслями. Получалось плохо. В конце смены я была вконец измотана. Келе сам окликнул меня, когда я проходила мимо диспетчерской.
— Привет, Лиад, ты сегодня обедала? У меня для тебя есть ещё немного тех овощей из Хесса.
Я решила воспользоваться приглашением. К тому же второй урожай, выращенный здесь на настоящей почве, был выше всяких похвал.
— Не думал, что буду гордиться тем, что сын вырос фермером, — признался мне Келе, пока я жевала. — Знаешь, на нашей старой земле были и более уважаемые профессии.
— Знаю. А ещё знаю, что он у тебя главный агроном, а не просто фермер.
Келе просиял.
— Не главный, что ты... Но, правда, определяет, что высаживать и где. И когда. Ветра в долине Хесса мягкие для этих мест, но сроки решают многое, ты понимаешь...
— Он, как никто, это чувствует. Считай, вырос здесь.
— Вовсе нет. Когда мы здесь поселились, он был уже подростком! Нам обоим пришлось нелегко: ломать себя, привыкать...
Лоцманы обычно вызывают в людях два полярных чувства — настороженность либо непреодолимое желание изливать душу. Келе определил мне вторую роль, а ещё жалел меня и считал безопасной. Я знала, что надо делать, чтобы он продолжал откровенничать. Когда ведёшь людей в Переходе, доверие важно. В моем молчании было приглашение, и Келе продолжил.
— Но нам ещё грех жаловаться, знаешь. Повезло нам обоим! После Катастрофы я думал только о том, как бы выжить. А вышло не только спастись, но и остаться при памяти. Спасибо Святым или не знаю каким богам... Каким-то чудом нашёлся нелегал, который нас переправил.
Я молча кивнула. На том этапе с Лоцманами на Раване расправлялись с разной степенью безжалостности. Найти проводника, как и рабочие Врата, было почти невозможной задачей. Чтобы спастись, люди часто решались пускаться в Путь без Лоцмана и рисковали своей памятью и целостностью сознания. Многие родители понимали, что детей у них отберут, если они лишатся разума. Но всё равно решались.
— Я мог бы быть сейчас как те блаженные в Ганзе, а мой сын...
Я вспомнила Рейна.
— Многие из них счастливы, — а потом вспомнила Эсме и уточнила: — Некоторые счастливы.
— Боже упаси, — отрезал Келе, — стать бесполезным дармоедом.
— Многие работают и приносят пользу, не все сидят на пособиях, — я вновь подумала о Рейне и Эсме, но вовремя вспомнила о Келе и его истории. — Но да, ты прав, такого я бы никому не пожелала.
— Я никогда не забуду день того Перехода, — мышь вскарабкалась на стол и доедала крошки его обеда. Я не стала говорить Келе об этом, боясь спугнуть момент: до меня старый диспетчер этого ещё никому не рассказывал — по крайней мере, таким образом. — Я помню его как свой второй день рожденья. Как и имя того Паромщика. Такое навсегда врезается в память.
Я прикусила губу — сейчас или никогда. Я не рискнула спросить прямо — боялась, что даже у добродушного Келе возникнут вопросы. Вместо этого я воспользовалась тем, как открыто было сейчас его сознание. Мне нельзя было этого делать, но как было удержаться? Я сфокусировала на нем всё своё внимание и выудила дату и имя прямо из его памяти. Десять лет назад, 16-й день первого месяца сезона Чистота и Ясность. И имя Паромщика — Шев.
Вот он, искомый пароль. Именно так он мне и достался.
Я вышла из диспетчерской, довольная собой, а Келе остался доволен разговором. Мы оба получили то, в чем нуждались, и это было прекрасно. Даже толпы вокруг Причалов не вызывали у меня раздражения, как и скудное убранство Зала Прибытий столицы Анклава. Я больше не чувствовала усталости. В приподнятом настроении я пошла туда, куда несли меня ноги, а ноги несли меня в Ганзу. По мере спуска туда наряды прохожих становились всё пестрее, а лица людей — приветливее, многие улыбались мне, и я улыбалась в ответ. Блаженные, в их детской непосредственности, были очаровательны. Меня вдруг осенило — сколько мудрости в их простоте!
Кажется, я бессознательно стремилась увидеть Рейна, потому что вскоре обнаружила себя на Смотровой у панорамных окон. Блеск лучей орбитальных зеркал заворожил меня и вызвал восторг. Я ощутила необычайно приятный запах...
Проклятье! Чувство эйфории на самом деле было аурой. Короткое замыкание в мозгу вызвало всплеск ярких эмоций. Неужели снова...
Я ненавижу переживать приступ в полном сознании. Невозможно привыкнуть к жуткому ощущению полной потери контроля, когда твоё тело бьют судороги, а всё, что ты можешь — это беспомощно наблюдать.
Этот пароль, эта успешная попытка выудить его из сознания старика-диспетчера дорого мне стоил. Интенсивная концентрация провоцирует приступы — именно поэтому я больше не работаю Лоцманом. Мой Дар меня убивает.
Когда всё закончилось, я ощутила чье-то присутствие. В дверях технического лифта стояла Стеф, девушка Рейна.
— Ты как? — спросила она, ставя на пол полные баклаги. — Я спускалась за водой, а вижу — ты...
— Паршиво, — мой рот онемел, поэтому слова звучали неуклюже и картаво, — но справлюсь. Где Рейн?
— Ох... ох, Лиад, — вокруг губ Стеф собрались трагические складки.
Я наконец поднялась с пола и подошла к ней.
— Что случилось?
— Рейн... спит, — сказала она. — Если это можно назвать сном. Он говорит во сне и не просыпается.
По её сбивчивому рассказу я поняла следующее — ранним утром она пришла в коморку верхолаза, но Рейна не застала. Когда он вернулся, то был явно не в себе. Делал странные движения руками, говорил сам с собой, а потом слёг, будто в бреду, хотя это и не было похоже на болезнь. Сквозь бред он продолжал сыпать непонятными фразами. Растормошить его не удавалось.
Я попросила у Стеф воды и проглотила своё лекарство. Совсем скоро туман в моей голове рассеется — эта мысль меня утешала.
— Можно я на него посмотрю?
Она молча кивнула, и мы поднялись наверх на грузовом лифте. Полуразобранный ветровой орган возвышался посреди комнаты, как остов доисторического животного. Несколько демонтированных цилиндров лежали рядом — должно быть, Рейн пытался строить новую симфонию. Сам Рейн сидел на матрасе и что-то бормотал.
Стеф бросилась к нему, но вскоре разочарованно отпрянула: Рейн смотрел куда-то внутрь себя абсолютно пустым взглядом.
— Пятьдесят градусов двадцать семь секунд на север, тридцать градусов тридцать одна секунда на восток... Трещина класса С. Я всё рассчитал правильно. Законная цель. Никаких гражданских... Пятьдесят градусов двадцать семь секунд на север... Ошибки быть не могло...
Он дотрагивался пальцами до видимой только ему поверхности перед своими глазами. Я догадалась — перед его внутренним взором был сенсорный экран.
— Пятьдесят градусов двадцать семь секунд... Я всегда был точен. Никаких гражданских...
Стеф села на пол, обхватив голые колени руками. Её обесцвеченные пряди упали ей на лицо — ещё один великовозрастный подросток, оставивший на Раване свою личность и память.
— Что с ним, Лиад? Может быть, есть какое-то лекарство?
Легко, ровно настолько, насколько позволяло мне "похмелье" после приступа, я прикоснулась к его сознанию. Личность Рейна напоминала разобранный пазл. Глубинные и новые слои поменялись местами, а те, которые всплывали из его прежней раванской жизни... что ж, я бы тоже предпочла забыть такое напрочь. Рейн переживал флешбэк, невероятно реальный. Эмоционально он сейчас метался по замкнутому кругу шока и отрицания.
— Верните мне моего Рейна... — Стеф залилась слезами.
Я прикрыла глаза, потом вернулась к сканированию. Всё хаотично и перемешано, но ничего не разбито. С некоторым усилием я могла бы...
Здравый смысл заговорил со мной голосом Эсме: Лиад, тебе противопоказана длительная концентрация. Ты только что пережила приступ, оставь другим сбор фрагментов его личности. То, что ты делала это когда-то, не означает, что ты сможешь это сейчас. Ты больше не Лоцман. Прими, наконец, реальность.
Я вздохнула и решилась.
— Хорошо, — тут Стеф шмыгнула носом и прекратила рыдать, — но ты должна кое-что пообещать мне.
— Да всё что угодно.
Ох уж эти блаженные, скорые на обещания!
— Когда меня накроет приступ, ты не испугаешься и не станешь делать глупостей. Просто следи, чтобы я не разбила себе голову.
Прости, — сказала я здравому смыслу. — Прости, но так надо. Потом подошла к Рейну, опустилась на уровень его глаз и произнесла громко и отчётливо:
— Погрешность межпространственной системы в пределах нормы. Сенсору-корректировщику выйти из модуля и отставить панику.
Рейн дёрнулся и опустил руки. Его шок сменила прострация, но так мне было гораздо удобнее работать. Я заключила его личность в плотный кокон своего внимания и начала собирать воедино разрозненные фрагменты. Растущее недоумение пробивалось сквозь мою концентрацию. Эту личность уже сшивали заново, бережно и аккуратно. Что же могло вновь её разрушить?
Наконец Рейн обмяк и теперь уже на самом деле уснул. Новый приступ накрыл меня раньше, чем я ожидала. Комната, Стеф, спящий Рейн, цилиндры и остов ветрового органа закружились в безумном хороводе, сквозь который я слышала отчаянный звонок интеркома — Эсме была в панике.