За закрытой дверью или история Сьюзан Фоули

Утро началось с тишины.

Сьюзи проснулась в доме Поттеров — в той самой комнате, которую выделил им Джеймс. Шторы были задёрнуты, и сквозь них пробивался серый, болезненный свет пасмурного утра. Она лежала на кровати и смотрела в потолок. Сириус спал рядом — он наконец-то уснул. После всего, что случилось в поместье Малфоев, после её транса, после того, как он увидел, как она режет себя, он почти не спал. Но сегодня он уснул. И она была рада.

Она села на кровати и посмотрела на свою руку. Повязка на запястье промокла за ночь — шрам всё ещё кровоточил, хотя Ариана сказала, что рана неглубокая и должна зажить быстро. Но она не заживала. Никогда не заживала до конца. Сьюзи осторожно сняла повязку и посмотрела на рассечённую линию, пересекающую вену. Её работа. Её рук дело. Точнее, его рук дело — Волдеморта, который управлял ею, как марионеткой. Но это были её пальцы, сжимавшие палочку. Её кожа, которую разрезало лезвие. Её кровь, которая капала на траву.

«ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ ЭТО? — прошептал голос в голове. — КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА ТЫ СМОТРИШЬ НА ШРАМ, ТЫ ВСПОМИНАЕШЬ. КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА ТЫ МЕНЯЕШЬ ПОВЯЗКУ, ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ БОЛЬ. И Я ЧУВСТВУЮ ЭТО ВМЕСТЕ С ТОБОЙ. ОНА ПРЕКРАСНА — ТВОЯ БОЛЬ».

Сьюзи закрыла глаза. Она не ответила. Она давно перестала отвечать ему — это было бесполезно. Он всё равно слышал её. Он всегда слышал.

Она достала из сумки чистый бинт и начала перевязывать запястье. Медленно. Методично. Она уже привыкла к этому ритуалу. Бинт ложился ровными слоями, скрывая шрам, но не скрывая боль.

В доме было тихо. Слишком тихо. Никто не смеялся, никто не гремел посудой на кухне, никто не носился по лестнице. Все были подавлены. Сегодня они будут хоронить Марлин, и эта тишина была тишиной скорби.

Сьюзи оделась и спустилась в гостиную. Лили сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела в камин — огонь ещё горел, хотя на улице уже рассвело. Мэри была рядом — она не плакала, просто сидела и смотрела в одну точку, и её лицо было пустым, как у куклы. Джеймс стоял у окна, и его плечи были напряжены. Римус сидел в кресле и молчал, и его глаза были красными от бессонной ночи. Все были здесь. Все были сломаны.

— Как ты? — спросила Лили, поднимая на неё глаза.

— Нормально, — ответила Сьюзи. — А ты?

— Тоже нормально.

Они обе знали, что это неправда. Но им нужно было держаться. Ради остальных. Ради тех, кто не мог держаться сам.

«ТЫ ТАКАЯ СИЛЬНАЯ, СЬЮЗАН. ТАКАЯ УБЕДИТЕЛЬНАЯ. НО МЫ ОБА ЗНАЕМ ПРАВДУ. ТЫ ЕДВА ДЕРЖИШЬСЯ. И СКОРО ТЫ УПАДЁШЬ. И Я БУДУ ТАМ, КОГДА ЭТО СЛУЧИТСЯ».

Сьюзи сжала шрам под рукавом и ничего не ответила. Она подошла к Лили и села рядом. Просто села. Просто была рядом. Иногда этого было достаточно.

Похороны прошли на опушке Запретного леса.

Там, где уже стояла одна могила — Питера. Два друга, две смерти, одна война. Деревья стояли тёмной стеной, их ветви сплетались над головой, закрывая небо. Утренний туман ещё не рассеялся, и он лежал на траве, как саван. Земля была влажной после ночного дождя, и запах мокрой листвы смешивался с запахом свежевырытой земли, создавая аромат, который Сьюзи никогда не забудет. Запах похорон. Запах войны.

Собрались все. Джеймс и Лили стояли плечом к плечу, и Лили держала в руках букет полевых цветов — ромашки, васильки, какие-то жёлтые цветочки, названий которых Сьюзи не знала. Марлин любила полевые цветы. Она говорила, что они настоящие — не как те вычурные розы, которые покупают в магазинах за галеоны. «Настоящее — оно простое», — говорила она. И смеялась.

Мэри стояла чуть поодаль, обхватив себя руками, и её лицо было белым как мел. Она выглядела так, будто её саму вот-вот похоронят. Римус был рядом с ней — он не касался её, но стоял достаточно близко, чтобы она знала: он здесь. Если она упадёт, он поймает. Если она заплачет, он будет рядом. Юный Сириус и юная Сьюзи держались за руки, и их пальцы были переплетены так крепко, что побелели костяшки. Регулус стоял в стороне, в своём неизменном чёрном костюме, и его лицо было непроницаемым, но Сьюзи видела, как он сжимает челюсть. Ариана — маленькая, хрупкая — стояла рядом с ним, сжимая в руках медицинскую сумку, как будто она всё ещё могла кому-то помочь.

Взрослая Сьюзи стояла с прямой спиной. Она держала Сириуса за руку и смотрела на гроб — простой, деревянный, с вырезанным на крышке именем: «Марлин МакКиннон». Внутри неё всё кричало. Но она не показывала этого. Она не имела права. Она должна была быть сильной. Для них.

Лили вышла вперёд. Она хотела сказать речь — она готовила её всю ночь, Сьюзи видела свет в её комнате до самого рассвета. Но когда она открыла рот, слёзы потекли по её щекам, и слова застряли в горле. Она попыталась снова — и снова не смогла. Её плечи задрожали.

Тогда Сьюзи отпустила руку Сириуса и подошла к ней.

— Я помогу, — тихо сказала она.

Лили посмотрела на неё с благодарностью — в её зелёных глазах стояли слёзы, — и кивнула, отступая на шаг. Сьюзи встала перед могилой. Она смотрела на гроб — на простые доски, скрывающие тело её подруги, — и собиралась с силами. Шрам под рукавом горел. Волдеморт что-то шептал. Но она не слушала.

— Марлин МакКиннон, — начала она. Её голос был тихим, но твёрдым. — Была моей подругой. Она была подругой всех нас. Она была той, кто всегда смеялся. Даже когда было страшно. Даже когда не было повода. Она смеялась так, что все вокруг начинали смеяться вместе с ней. Её смех был... заразительным. Как вирус. Как волшебство. Она фотографировала каждый момент нашей жизни — хороший и плохой, — потому что говорила: «Если я умру, пусть мои фотографии останутся. Пусть люди помнят, какими мы были». Я не смогла уберечь ее ни в этом времени ни в своём и я очень об этом жалею.

Сьюзи перевела дыхание. Её голос не дрожал. Никто не видел, как она сжимает шрам под рукавом.

— Она была храброй. Не той храбростью, о которой пишут в книгах — не героической, не пафосной. А настоящей. Она боялась, как все мы. Но она всё равно шла в бой. Она всё равно сражалась. И когда она увидела, что юная я в опасности, она не колебалась ни секунды. Она бросилась вперёд и закрыла её собой. Потому что так она была устроена. Потому что она любила нас. Всех нас.

Она замолчала. В толпе кто-то всхлипнул — кажется, Мэри.

— Мы никогда не забудем её, — закончила Сьюзи. — Мы будем помнить её смех. Её фотографии. Её храбрость. И мы будем продолжать бороться. Ради неё. Ради всех, кого мы потеряли. Спи спокойно, Марлин. Мы встретимся снова. Когда-нибудь.

Она отошла. Лили сжала её руку — молча, без слов, но это прикосновение сказало больше, чем любые слова. Мэри плакала, прижавшись к Римусу. Джеймс вышел вперёд и положил на гроб разбитый фотоаппарат — тот самый, который упал вместе с Марлин на траву поместья Малфоев. Объектив был разбит, корпус треснул, но это был её фотоаппарат.

— Она бы хотела, чтобы он был с ней, — сказал Джеймс. Его голос был хриплым.

Сьюзи вернулась на своё место. Сириус обнял её за плечи.

— Ты справилась, — прошептал он.

— Я знаю, — ответила она.

Но внутри неё всё кричало.

После похорон, когда все медленно расходились к дому, Сьюзи заметила, что Мэри нет среди идущих. Она оглянулась и увидела её — одинокую фигуру на скамейке под старой яблоней в углу сада. Скамейка была увита плющом, а яблоня, старая и корявая, ещё не сбросила последние цветы. Мэри сидела и смотрела в пустоту.

Сьюзи подошла и села рядом. Она ничего не говорила. Просто сидела. Молчание длилось долго — может быть, минуту, может быть, десять. В саду пахло яблоневым цветом и мокрой травой. Где-то вдалеке пела птица.

— Ты знаешь, что самое страшное? — наконец произнесла Мэри. Её голос был тихим, бесцветным. — Я не могу вспомнить её голос. Я пытаюсь — и не могу. Я помню, как она выглядела. Помню её фотоаппарат. Помню её смех — то, ЧТО она смеялась. Но сам звук её голоса... он ускользает от меня. Как будто она уже уходит. Как будто я уже теряю её.

— Это пройдёт, — сказала Сьюзи. — Сейчас ты в шоке. Твой разум пытается защитить тебя от боли. Но её голос вернётся. Её смех вернётся. Всё вернётся.

— Откуда ты знаешь?

Сьюзи посмотрела на свои руки — на забинтованное запястье, на дрожащие пальцы.

— Потому что я теряла многих, — сказала она. — Своих родителей. Друзей. Сириуса — я теряла его дважды: один раз в Азкабан, второй раз... во сне. Марлин я тоже теряю уже второй раз.  И каждый раз мне казалось, что я забываю их. Что их лица стираются из памяти. Но они всегда остаются. Здесь. — Она прижала руку к сердцу. — И однажды ты проснёшься и поймёшь, что можешь вспомнить её голос. Не специально. Просто что-то напомнит тебе о ней — песня, запах, старая фотография, — и ты услышишь её. Как будто она рядом.

Мэри посмотрела на неё. В её глазах стояли слёзы.

— Ты правда веришь в это?

— Я знаю это.

Мэри взяла её за руку — осторожно, почти невесомо. Сьюзи сжала её пальцы в ответ. Они сидели вдвоём под яблоней, и сад был тихим, и мир был сломанным, но они были вместе.

После похорон был переезд.

Юный Сириус получил наследство от дяди Альфарда — небольшой, но уютный дом в Лондоне, спрятанный среди магловских улиц так, что его не могли найти ни Пожиратели, ни Министерство. Он объявил об этом за завтраком на следующий день после похорон, и на его лице было странное выражение — смесь гордости и грусти.

— Он был единственным нормальным Блэком, — сказал он, вертя в руках старый ключ. — Единственным, кто не смотрел на меня как на предателя крови. Когда я ушёл из дома, он прислал мне сову. Написал: «Ты сделал правильный выбор. Не позволяй никому убедить тебя в обратном». И приложил к письму мешочек галеонов. Я не просил. Он просто... знал.

— Он бы гордился тобой, — ответил взрослый Сириус. — Тем, что ты выбрал любовь, а не чистоту крови. Тем, что ты борешься на правильной стороне.

— Ты правда так думаешь?

— Я знаю. Я — это ты, забыл? Только старше, мудрее и с отличной сединой на висках.

Юный Сириус фыркнул.

— Седину ты себе оставь. Мне она не нужна.

— Это не мне решать. Это генетика. У Блэков ранняя седина, смирись.

— Ты меня утешаешь или добиваешь?

— И то, и другое. Я многозадачный.

Юная Сьюзи, которая слушала их перепалку из угла комнаты, рассмеялась. Это был тихий, неуверенный смех, но он был первым смехом в доме Поттеров после похорон.

Дом Альфарда встретил их запахом пыли и лаванды. Высокие потолки, старые книги на полках, камин, который не разжигали уже много лет. Всё было покрыто белыми чехлами, и мебель стояла в полумраке, как призраки прошлого. Но в этом доме было что-то тёплое. Что-то, что говорило: «Здесь можно жить». Может быть, дело было в старых фотографиях на каминной полке — незнакомые лица, незнакомые улыбки. Может быть, в выцветших обоях с узором из дубовых листьев. Может быть, в тишине — не той гнетущей тишине, что была на Гриммо, а в спокойной, умиротворяющей.

Юный Сириус стоял на пороге и смотрел на гостиную. Юная Сьюзи стояла рядом, держа его за руку.

— Здесь мы будем жить, — сказал он. Его голос был тихим, но твёрдым.

— Здесь мы будем жить, — повторила она.

И впервые за долгое время они улыбнулись — не так, как улыбаются для других, а по-настоящему.

Джеймс, как всегда, взял на себя самую тяжёлую работу — таскал мебель, командовал, куда что ставить. Лили распаковывала посуду и ворчала, что у Альфарда был ужасный вкус: «Кто покупает тарелки с портретами незнакомых волшебников?! Это жутко!» Римус развешивал шторы, и делал это с такой тщательностью, будто от этого зависела судьба мира. Мэри помогала молча — она всё ещё была тихой, но она была здесь. Она держалась. Это было главное.

Взрослые Сьюзи и Сириус помогали — носили коробки, расставляли книги, вешали полки. Но когда юная Сьюзи предложила им переехать в дом Альфарда вместе, Сьюзи покачала головой.

— Вам нужно своё пространство. Своя жизнь. Мы не будем мешать.

— Но тут достаточно места! — возразил юный Сириус. — Вы могли бы жить на втором этаже, а мы на первом. Мы даже не будем пересекаться, если вы не захотите! Я обещаю не включать громкую музыку. Ну, почти обещаю.

— Дело не в месте. — Взрослый Сириус обнял Сьюзи за плечи. — Дело в том, что вы начинаете новую жизнь. Вместе. И вам не нужны два старых ворчуна, которые будут портить вам романтику.

— Вы не старые, — сказала юная Сьюзи.

— Мы винтажные, — ответила Сьюзи, и уголки её губ дрогнули в слабой улыбке. — Но мы снимем квартирку неподалёку. Буквально за углом. И будем навещать вас как члены Ордена — с проверками безопасности.

— Вы просто хотите следить за нами, — усмехнулся юный Сириус.

— Конечно. Это же ты. Только младше и глупее. За тобой нужен глаз да глаз.

— Эй!

Все рассмеялись. Это был тихий, неуверенный смех — первый после похорон. Но он был.

Вечером, когда все внутри распаковывали коробки и спорили о том, куда поставить диван, взрослый Сириус вышел на крыльцо подышать воздухом. Солнце уже село, и улица была тёмной — только редкие фонари горели вдалеке. Он стоял, прислонившись к перилам, и смотрел на звёзды.

Дверь открылась, и на крыльцо вышел юный Сириус. Он встал рядом, и некоторое время они молчали. Двое Блэков. Один — в начале пути. Другой — прошедший этот путь до конца и вернувшийся.

— Я боюсь, — сказал юный Сириус. Его голос был тихим.

— Чего?

— Что я не справлюсь. Что я не смогу защитить её. Что война придёт и сюда, в этот дом, и я потеряю всё, что у меня есть. Как ты потерял. Как мы все теряли. Я смотрю на неё — на свою Сьюзи — и думаю: «Что, если с ней что-то случится? Что, если я не смогу её уберечь?» И эта мысль... она душит меня.

Взрослый Сириус долго молчал. Он смотрел на звёзды и думал о Сьюзи — о том, как она лежала на полу в поместье Фоули, избитая, сломленная. О том, как она резала себя в трансе. О том, как он ничего не мог сделать.

— Я тоже боялся, — сказал он наконец. — Каждый день. Каждую минуту. Когда её схватили, я думал, что сойду с ума. Когда Волдеморт контролировал её, я думал, что потеряю её навсегда. Я и сейчас боюсь. Каждый раз, когда она спит, я проверяю, дышит ли она. Каждый раз, когда она выходит из комнаты, я считаю минуты до её возвращения. Это не проходит.

— И что ты делаешь? Как ты справляешься?

— Я продолжаю. — Взрослый Сириус повернулся к своему младшему «я». — Страх не парализует, если ты действуешь. Ты просыпаешься утром, ты сражаешься, ты защищаешь тех, кого любишь. И страх становится... тише. Не исчезает. Никогда не исчезает. Но отступает. Давая тебе место для чего-то другого. Для любви. Для надежды. Для жизни.

Юный Сириус кивнул.

— Ты всё ещё боишься? За неё?

— Каждый день. За неё. За тебя. За Регулуса. За всех. Но я продолжаю. И ты продолжишь. Потому что ты — это я. А мы, Блэки, не сдаёмся.

— Блэки не сдаются, — повторил юный Сириус.

Они стояли на крыльце, двое Блэков, и смотрели на звёзды. И где-то там, за звёздами, была война. Но здесь и сейчас был покой.

Квартирка, которую нашли взрослые Сьюзи и Сириус, была крошечной. Две комнаты, кухня, ванная. Окна выходили на тихую магловскую улицу, где росли старые каштаны и дети играли в мяч. Внутри было пусто — только голые стены и деревянный пол, поскрипывающий под ногами. Но здесь было спокойно. Здесь не было портретов Вальбурги. Не было тёмной магии. Не было прошлого.

Они стояли посреди пустой гостиной и смотрели на закат за окном. Солнце садилось, окрашивая небо в золотой и розовый, и в этом свете даже пустые стены казались тёплыми.

— Здесь мы будем жить, — сказала Сьюзи.

— Пока всё не закончится, — добавил Сириус.

— А когда всё закончится... мы вернёмся домой? В наше время?

— Да. — Он взял её за руку. — Ты же помнишь, Маховик времени, который мы своровали, — он особенный. Миссийный. Он не просто переносит нас, он исправляет ход событий. Когда мы вернёмся, всё будет по-другому. Лили и Джеймс будут живы. Гарри вырастет с родителями, а не с Дурслями. Регулус будет жив. Римус не будет одинок. Все, кого мы потеряли в нашей реальности... они будут там.

— И мы будем помнить всё это? Эту войну? Этих людей? Эту жизнь?

— Да. Мы будем помнить. Это наша история. Наша жизнь. Мы прожили её дважды — и оба раза вместе.

Сьюзи положила голову ему на плечо. За окном садилось солнце, и она смотрела на этот закат и думала о том, сколько ещё закатов им предстоит увидеть. В этом времени. В том времени. Везде, где они будут вместе.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

— Я знаю. И я люблю тебя. Больше, чем когда-либо.

Ночь. Тишина. Лондон спал за окнами их квартирки, и только редкий ветер шевелил занавески. Сириус спал — он наконец-то спал спокойно, его дыхание было ровным, лицо расслабленным. Дом был под защитой Фиделиуса, который наложил Дамблдор. Здесь было безопасно. Здесь можно было не бояться.

Сьюзи проснулась от боли.

Она была острой. Внезапной. Как будто кто-то воткнул раскалённую иглу прямо в шрам и медленно проворачивал её. Сьюзи зажала рот рукой, чтобы не закричать, и села на матрасе. Сердце колотилось где-то в горле. Боль пульсировала в запястье, расходилась волнами по всей руке, поднималась к плечу, к шее, к голове. Как будто кто-то влил в её вены жидкий огонь.

Она встала, стараясь не разбудить Сириуса. Прошла на кухню. Закрыла за собой дверь. И только там, в темноте, в одиночестве, позволила себе согнуться пополам.

Боль была невыносимой. Но хуже боли был голос.

«ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ ЭТО, СЬЮЗАН? ЭТО Я. Я ВСЕГДА ЗДЕСЬ. Я ВСЕГДА БУДУ ЗДЕСЬ. В ТВОЕЙ КРОВИ. В ТВОЁМ ТЕЛЕ. В ТВОЁЙ ДУШЕ».

Она схватилась за край столешницы. Костяшки побелели. Дыхание стало частым, поверхностным. Сердце колотилось, и ей казалось, что оно сейчас разорвётся.

«ТЫ МОЖЕШЬ ПРИТВОРЯТЬСЯ СИЛЬНОЙ СКОЛЬКО УГОДНО. ТЫ МОЖЕШЬ УЛЫБАТЬСЯ ДЛЯ НИХ. УТЕШАТЬ ИХ. БЫТЬ ОПОРОЙ. НО МЫ ОБА ЗНАЕМ ПРАВДУ. ТЫ СЛОМЛЕНА. ТЫ УМИРАЕШЬ ИЗНУТРИ. И Я НАСЛАЖДАЮСЬ КАЖДОЙ СЕКУНДОЙ ЭТОГО».

Паническая атака накрыла её, как волна.

Она не могла дышать. Воздух застрял в горле, и сколько бы она ни пыталась вдохнуть, лёгкие не наполнялись. Грудь сдавило, как будто на неё положили что-то тяжёлое — огромный камень, который не давал ей вздохнуть. Перед глазами поплыли чёрные пятна, и она вцепилась в столешницу ещё сильнее, пытаясь удержаться на ногах. Её ногти царапали дерево. Её сердце колотилось так быстро, что она чувствовала его в висках, в горле, в кончиках пальцев.

«ТЫ ЗАДЫХАЕШЬСЯ. ТВОЁ ТЕЛО ПРЕДАЁТ ТЕБЯ. ТВОЙ РАЗУМ ПРЕДАЁТ ТЕБЯ. ОСТАЛАСЬ ТОЛЬКО Я. ТОЛЬКО Я ПОНИМАЮ ТЕБЯ. ТОЛЬКО Я ПРИНИМАЮ ТЕБЯ ТАКОЙ, КАКАЯ ТЫ ЕСТЬ. СЛОМЛЕННАЯ. СЛАБАЯ. МОЯ».

— Уходи, — прошептала она, задыхаясь. — Уходи, уходи, уходи...

Но он не уходил. Он никогда не уходил. Он был в ней — в её крови, в её шраме, в её голове. И он наслаждался.

Ноги подкосились. Она сползла по кухонному шкафу на пол и села, прижав колени к груди. Её трясло — крупной дрожью, как в лихорадке. Слёзы текли по щекам, но она не замечала их. Она просто пыталась дышать. Вдох — не получается. Выдох — слишком быстро. Вдох — снова не получается. Она хватала воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, и не могла насытиться.

Она думала о том, что Сириус спит в соседней комнате. Думала о том, что завтра нужно будет снова надеть маску сильной женщины, снова улыбаться, снова утешать других. Думала о том, что она так устала. Так бесконечно, невыносимо устала, что ей хотелось просто исчезнуть.

«ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ИСЧЕЗНУТЬ. ТЫ ПРИНАДЛЕЖИШЬ МНЕ. ТВОЯ БОЛЬ — ЭТО МОЯ ПИЩА. ТВОЁ ОТЧАЯНИЕ — ЭТО МОЯ СИЛА. ПРОДОЛЖАЙ СТРАДАТЬ, СЬЮЗАН. ПРОДОЛЖАЙ. ЭТО ТО, РАДИ ЧЕГО ТЫ ЖИВЁШЬ».

— Нет, — прошептала она, — нет, нет, нет...

Дверь открылась. Сириус стоял на пороге кухни — взлохмаченный, сонный, в одной рубашке. Он увидел её на полу — скорчившуюся, дрожащую, с мокрым от слёз лицом, — и бросился к ней.

— СЬЮЗИ! — он упал на колени рядом с ней, схватил её за плечи. — Что случилось?!

Что с тобой?!

— Я не могу... — она задыхалась, хватаясь за грудь. — Не могу дышать... он здесь... он всегда здесь...

— Волдеморт?!

Она кивнула, всхлипывая. Сириус взял её лицо в ладони, заставляя посмотреть на него.

— Слушай меня. Слушай мой голос. Забудь о нём. Сейчас есть только я. Только ты. Только мы. Дыши со мной. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Давай. Вдох. Выдох.

Она пыталась. Сначала не получалось — дыхание сбивалось, она захлёбывалась воздухом, кашляла. Но он продолжал говорить — спокойно, размеренно, его голос был якорем, за который она цеплялась.

— Вдох. Выдох. Ты можешь. Ты сильная. Ты самая сильная из всех, кого я знаю. Давай. Ещё раз. Вдох. Выдох.

Постепенно её дыхание начало выравниваться. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Чёрные пятна перед глазами рассеялись. Сердце забилось медленнее. Дрожь утихла.

— Я здесь, — говорил он, гладя её по спине. — Я с тобой. Он не заберёт тебя. Я не дам. Ты слышишь? Я не дам.

Она кивнула. Слёзы всё ещё текли по её щекам, но она уже могла дышать.

— Я так устала, — прошептала она. — Так устала притворяться. Устала быть сильной. Устала улыбаться, когда внутри всё умирает. Я не могу больше, Сириус. Я не могу.

— Не притворяйся. — Он прижал её к себе. — Со мной не надо. Со мной ты можешь быть сломленной. Можешь плакать. Можешь кричать. Я выдержу. Я всё выдержу. Только не закрывайся от меня. Обещай мне.

— Обещаю, — прошептала она.

— Он чувствует меня, — сказала она через минуту, всё ещё дрожа. — Он чувствует каждую мою боль. Каждую слезу. Каждый страх. И он радуется. Он наслаждается. Я чувствую ЕГО радость. Это хуже всего.

— Тогда пусть радуется. — Сириус гладил её по волосам. — Пусть наслаждается, пока может. Потому что скоро всё закончится. Мы уничтожим диадему. Мы разорвём вашу связь. Мы победим его. И тогда он больше никогда не прикоснётся к тебе. Никогда.

— А если не успеем? Если он убьёт кого-то ещё? Если он заставит меня...

— Не заставит. Я буду рядом. Каждую секунду. Если он попытается — я остановлю тебя. Если он проберётся в твою голову — я вытащу тебя. Я не дам ему забрать тебя. Никогда.

Она закрыла глаза. Он держал её, и она чувствовала его сердцебиение — ровное, сильное, успокаивающее. Она не верила, что всё будет хорошо. Она уже не умела верить в хорошее. Но она верила ему. Этого было достаточно.

«ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ОН МОЖЕТ ЗАЩИТИТЬ ТЕБЯ? ТЫ ОШИБАЕШЬСЯ. НИКТО НЕ МОЖЕТ. ТЫ МОЯ, СЬЮЗАН. И ОДНАЖДЫ ТЫ ЭТО ПРИЗНАЕШЬ».

Она не ответила. Она прижалась к Сириусу крепче.

Они просидели на полу кухни до рассвета. Он держал её, она дышала. И когда первые лучи солнца пробились сквозь занавески, она наконец уснула.

Утром пришло сообщение от Дамблдора. Пожиратели атаковали убежище Ордена в Йоркшире. Много раненых. Есть погибшие.

Сьюзи и Сириус трансгрессировали на место. Их новая квартирка осталась пустой, с неразобранными коробками и матрасом на полу. Они обещали друг другу, что вернутся сюда вечером. Что зажгут камин. Что продолжат жить.

Но когда они прибыли в Йоркшир и увидели разрушенный коттедж — стены рухнули, крыша провалилась, трава вокруг выжжена тёмной магией, — Сьюзи поняла, что «продолжать жить» становится всё труднее.

Она шла через обломки. Вокруг суетились члены Ордена — выносили раненых, накрывали тела погибших. Она видела лица, которые знала. Кого-то в лицо, кого-то только по имени. Она нашла Эммелину Вэнс — та лежала на траве, и её глаза были открыты, а лицо застыло в удивлении. Сьюзи опустилась на колени и закрыла ей веки.

Внутри неё была пустота. Огромная, чёрная, всепоглощающая пустота. И где-то в этой пустоте Волдеморт смеялся.

«КАЖДАЯ СМЕРТЬ — ЭТО МОЙ ПОДАРОК ТЕБЕ. КАЖДАЯ ПОТЕРЯ — ЭТО МОЯ ПОБЕДА. ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ? ТЫ СТРАДАЕШЬ. И Я НАСЛАЖДАЮСЬ».

Она встала. Выпрямилась. Посмотрела на разрушения, на тела, на кровь на траве. И сказала — тихо, но твёрдо:

— Мы должны найти диадему. Пока он не убил всех.

Сириус взял её за руку. Она не плакала. Она не могла. Но её пальцы дрожали в его руке, и он чувствовал эту дрожь.

— Мы найдём, — сказал он. — Обещаю.