За закрытой дверью или история Сьюзан Фоули

Сьюзи не знала, сколько времени прошло с тех пор, как Волдеморт забрал её кровь.

Дни и ночи слились в один бесконечный поток боли, холода и темноты. Она лежала на каменном полу своей бывшей детской, и её тело медленно умирало. Не от ран — хотя раны были, и серьёзные: рёбра, сломанные Эваном Розье, ныли при каждом вдохе, и она чувствовала, как кости трутся друг о друга внутри неё; губа, рассечённая его кулаком, так и не зажила до конца, и каждый раз, когда она облизывала её, то чувствовала вкус крови; старая рана на ноге от инфералов открылась снова, гноилась, и от неё шёл запах, который Сьюзи старалась не замечать. Но хуже всего была потеря крови. Волдеморт забрал два литра. Два литра её жизни, её силы, её магии. Она чувствовала себя пустой, как сдувшийся воздушный шарик, как выжатый лимон, как колодец, из которого вычерпали всю воду до последней капли, а потом бросили умирать.

Но она всё ещё была жива. И пока она была жива, она могла бороться.

Она использовала метод Сириуса — тот самый, которому он научился в Азкабане. Она ела ровно столько, чтобы не умереть, и отдавала остальное крысам, которые бегали по камере. Крысы стали её единственными компаньонами в этом аду — они не причиняли боли, они просто существовали рядом, и иногда Сьюзи разговаривала с ними шёпотом, просто чтобы слышать хоть какой-то голос, даже свой собственный. Её тело становилось тоньше с каждым днём. Кости выпирали сквозь кожу — ключицы, запястья, рёбра, позвонки. Она могла сосчитать каждое. Когда она превращалась в лису, её лисье тело было почти прозрачным — шерсть висела на костях, как на вешалке, и сквозь неё просвечивала бледная, почти синяя кожа. Но она стала меньше. Гораздо меньше. Достаточно маленькой, чтобы протиснуться между прутьями решётки в нижней части двери. Она проверяла это ночами, когда охрана спала. Превращалась в лису, подходила к двери, просовывала голову между прутьями. Голова проходила. Плечи — с трудом, с хрустом, с болью, но проходили. Тело — да, с трудом, с содранной шерстью, с кровью, но проходило.

Она могла сбежать. И она сбежит.

У неё было два пункта: найти свою палочку и выбраться из поместья. Палочка, как она помнила из разговоров Пожирателей, которые она подслушивала, прижавшись ухом к двери, хранилась в кабинете её отца — бывшем кабинете, который теперь занимал кто-то другой. Волдеморт забрал её в первый же день, но не уничтожил. Зачем уничтожать палочку, если её владелица всё равно никуда не денется? Он был самоуверен. Как всегда. И это была его ошибка. Его огромная, фатальная ошибка.

Нужный день настал неожиданно. Сьюзи лежала на полу, прижавшись ухом к двери — это вошло в привычку, она слушала их каждый день, собирая информацию по крупицам, запоминая каждое слово, каждый план, каждую деталь.

— ...нападение на дом этого магловского политика, — говорил один голос. Кажется, Руквуд. Его она узнавала по хрипотце.

— Какого именно? — спросил второй. Малфой — этот растягивал слова, как ленивый кот.

— Неважно. Важно то, что Тёмный Лорд приказал быть всем. Всем. Это большая операция. Мы покажем этим маглам, кто настоящая власть. Мы покажем им страх.

— Когда?

— Послезавтра. В полночь. Все должны быть там. Тёмный Лорд лично возглавит атаку. Он хочет видеть каждого. Никаких исключений.

Сьюзи замерла. Её сердце, которое билось медленно и слабо, на секунду ускорилось. Послезавтра. Все Пожиратели уйдут. Дом опустеет. Останется только охрана — может быть, двое или трое. Это был её шанс. Единственный. Если она не воспользуется им сейчас, другого не будет.

Следующие два дня она провела в лихорадочном ожидании. Она заставляла себя есть — нужно было накопить хоть немного сил, хоть искру энергии, чтобы хватило на побег. Она тренировалась превращаться в лису и обратно, снова и снова, пока мышцы не начинали дрожать от усталости, а из носа не шла кровь от перенапряжения. Она запоминала маршрут — по рассказам Пожирателей, по собственным воспоминаниям о доме, где она выросла. Кабинет отца на втором этаже, в конце коридора, сразу за поворотом. Чёрный ход через кухню — старая дверь для слуг, которую редко запирали. Сад. Фонтаны. Забор. Дальше — лес, а за лесом — дорога, а за дорогой — свобода.

В ночь нападения она была готова. Или ей казалось, что готова. Она не была уверена ни в чём, кроме одного: она не умрёт здесь. Не в этом доме. Не на этом полу. Не сегодня.

Она услышала, как Пожиратели собираются в холле. Голоса, шаги, хлопки трансгрессии — один за другим, один за другим, как удары сердца. Она считала их. Десять. Пятнадцать. Двадцать. А потом наступила тишина. Глубокая, звенящая тишина пустого дома. Сьюзи подождала ещё час — на всякий случай, потому что Волдеморт мог оставить ловушку, мог оставить засаду, мог оставить что угодно. А потом превратилась в лису.

Это было больно. В последние дни превращение давалось ей всё тяжелее — не хватало сил, не хватало магии, не хватало жизни. Её тело сопротивлялось, кости трещали, мышцы рвались. Но она справилась. Белая лиса — тощая, как скелет, с потускневшей, свалявшейся шерстью и зажившими шрамами, которые просвечивали сквозь редкую шерсть, — лежала на полу камеры. Железные кандалы, которые были на запястьях Сьюзи, соскользнули с лисьих лап и звякнули о камень. Этот звук показался ей оглушительным. Она замерла, прислушалась. Тишина. Она была свободна.

Она протиснулась между прутьями решётки — медленно, сдирая шерсть о железо, чувствуя, как острые края впиваются в кожу и оставляют новые раны поверх старых. Один прут задел сломанное ребро, и она чуть не взвыла от боли, но сдержалась. Она пролезла. Она была в коридоре. Она побежала.

В доме было темно и тихо. Только редкие факелы на стенах отбрасывали дрожащие тени, которые плясали на камнях, как призраки. Сьюзи-лиса бежала по коридорам, вжимаясь в стены, прислушиваясь к каждому звуку. Её лапы скользили по холодному камню, сердце колотилось где-то в горле. Она знала этот дом. Она выросла здесь. Она знала каждую трещину в полу — вот эта была на лестнице, она споткнулась о неё в детстве и разбила коленку, а отец нёс её на руках и пел колыбельную. Она знала каждую скрипучую половицу — вот эта, третья от окна в коридоре, всегда скрипела, и отец говорил: «Не ходи там ночью, разбудишь весь дом». Она знала каждый тайный угол. Она бежала к кабинету отца.

Дверь была приоткрыта. Она проскользнула внутрь. Кабинет изменился — исчезли книги отца, которые пахли табаком и старыми пергаментами. Исчез его портрет на стене — тот, где он улыбался, держа маленькую Сьюзи на руках. Исчез его стол, за которым он работал по ночам. Вместо этого — холод, пустота и чужой запах. Запах Волдеморта. Но шкаф с магическими артефактами стоял на прежнем месте. И палочка Сьюзи лежала на полке — та самая, которую она выбирала в лавке Олливандера много лет назад, когда ей было одиннадцать. Она узнала её по маленькой трещине на рукояти, которую Сириус пытался заклеить магическим скотчем, но так и не смог. «Она всё равно работает», — говорил он. «Она работает, потому что я её люблю», — отвечала она.

Она схватила палочку в зубы и побежала обратно. Вниз по лестнице. Через кухню. К чёрному ходу.

И тут она уткнулась в чьи-то ноги.

Она замерла. Сердце остановилось. Вот сейчас всё кончится. Вот сейчас её схватят. Вот сейчас она умрёт. Она подняла голову — и увидела отца.

Джон Фоули стоял в дверях чёрного хода. Он был одет в тёмную мантию, но без маски. Его лицо — такое знакомое, такое родное, лицо, которое она помнила с детства, лицо, которое склонялось над её кроваткой, лицо, которое пело ей колыбельные, лицо, которое она видела мёртвым в петле в их реальности, — выглядело измождённым и старым. Под глазами залегли глубокие тени, на висках прибавилось седины, а в уголках губ залегли горькие складки. Он смотрел на неё — на белую лису с палочкой в зубах, — и в его глазах стояли слёзы.

— Сьюзи, — прошептал он. Его голос дрожал, срывался. — Я знал. Я знал, что именно сегодня ты сбежишь.

Она превратилась обратно в человека. Это было ошибкой — боль пронзила её тело с такой силой, что она чуть не упала. Отец поймал её за плечи. Его руки — те самые руки, которые держали её в детстве, — были тёплыми. Она уже забыла, что такое тепло.

— Я знал, — повторил он. — Я слышал их разговоры. Я знал, что дом опустеет. Я ждал тебя здесь. Я стоял здесь и ждал. Я молился, чтобы ты пришла. И ты пришла.

— Папа... — прошептала она. Это было единственное, что она могла сказать. Единственное слово, которое имело значение.

— Бери палочку. — Он вложил её ей в руку, и его пальцы дрожали. — И беги. Беги что есть сил. Не оглядывайся. Не останавливайся. Беги.

— Папа, я...

— Сириуса здесь нет. — Он заглянул ей в глаза, и в его взгляде была такая мука, такая любовь, такая вина, что у неё перехватило дыхание. — Волдеморт солгал тебе. Он не в подвале. Он никогда не был в подвале. Он в Хогвартсе. Живой. Здоровый. Он ждёт тебя. Он ищет тебя. Он каждый день приходит к Дамблдору и требует, чтобы тот отправил людей. Он не сдаётся. Он никогда не сдавался. Он любит тебя.

Слёзы текли по лицу Джона Фоули. Слёзы текли по лицу Сьюзи. Она хотела обнять его. Хотела сказать ему, что прощает его за всё — за то, что был Пожирателем, за то, что не смог защитить её, за то, что выбрал не ту сторону. Хотела сказать, что любит его, несмотря ни на что. Но времени не было. Времени никогда не было.

Она схватила палочку, вильнула хвостом — снова превратилась в лису, — и помчалась к двери. Дверь была приоткрыта. Отец открыл её. Он ждал её. Он знал.

Она выбежала в сад. Пересекла его в несколько прыжков. Промелькнули фонтаны — те самые, в которых она играла в детстве, бросая монетки и загадывая желания, — покрытые льдом и снегом. Промелькнули старые дубы — на одном из них были вырезаны её инициалы, С.Ф., она вырезала их перочинным ножиком в семь лет. Промелькнул забор — она протиснулась между прутьями, и на этот раз было больнее, чем в двери, острый край распорол ей бок, но она не остановилась. Она выбежала за территорию поместья и рухнула в снег.

Она превратилась в человека и легла на спину. Сил не было. Вообще. Она была пуста. Холод пронзал её тело — она была слишком худой, чтобы сохранять тепло, и снег под ней таял, пропитывая её лохмотья ледяной водой. Небо над ней было тёмным, бесконечным, равнодушным. Но она улыбнулась. Слабо. Едва заметно. Она сделала это. Она сбежала. Она была свободна.

Колдовать она не могла. Вообще. Магия иссякла — Волдеморт выпил не только её кровь, но и часть её силы, часть её души. Единственное, что ей оставалось, — это бежать в форме лисы. В животном теле боль притуплялась, инстинкты брали верх, и появлялись силы — не много, но достаточно, чтобы двигаться. Она снова превратилась в лису и побежала.

От поместья Фоули до Лондона было далеко. Очень далеко. Сьюзи бежала через лес, через поля, через замёрзшие ручьи, которые трескались под её лапами. Её шерсть намокла от снега и обледенела. Она дрожала, но не останавливалась. Она не могла остановиться. Если она остановится, она умрёт. А она не могла умереть. Не сейчас. Не когда Сириус ждал её. Не когда он искал её. Не когда он верил в неё.

Она добралась до окраины Лондона глубокой ночью. В домах горели редкие окна — тёплые, жёлтые, манящие, — но она не могла остановиться. Улицы были пусты, и она бежала по переулкам, прячась в тенях, пока не оказалась в центре. И тут она услышала крики.

— ЭТА СУКА СБЕЖАЛА! НАЙТИ ЕЁ! ПРИВЕСТИ ЕЁ К ТЁМНОМУ ЛОРДУ!

Голос доносился откуда-то издалека, но она узнала его. Беллатриса. Они узнали. Они будут искать её. Они будут охотиться за ней.

Сьюзи побежала быстрее. У неё был план — дом Джеймса. Его родители умерли от драконьей оспы несколько лет назад, и дом пустовал. Она знала, где он находится — они с Сириусом бывали там, в другой жизни, в другом времени. Это было идеальное место. Если повезёт, там будет летучий порох.

Она добралась до дома Поттеров на рассвете. Дверь была заперта, но она знала заклинание — Джеймс сам ей показал его когда-то, сто лет назад, в другой реальности, которая казалась сном. Она произнесла его шёпотом, и дверь открылась. Внутри было холодно и пыльно. Мебель стояла в белых чехлах, как призраки. Портьеры были задёрнуты, и серый утренний свет едва пробивался сквозь них. Дом спал, как спящий зверь.

Сьюзи превратилась в человека и рухнула на пол. Боль накрыла её с новой силой — в человеческом теле всё болело в десять раз сильнее. Она поползла на кухню. Холодильник. Она открыла его дрожащими руками. Пусто. Ничего. Ни крошки хлеба, ни кусочка сыра, ни глотка молока.

— Ну конечно, — прошептала она. Её голос был хриплым, чужим, как скрип старой двери. — Кому нужна еда в пустом доме.

Она закрыла холодильник и прислонилась к нему спиной. В глазах темнело. Она теряла сознание — медленно, как вода утекает сквозь пальцы. Но она не могла потерять сознание. Она должна была добраться до Хогвартса. До Сириуса. До дома.

Она заставила себя встать. Дошла до камина. Взяла горсть летучего пороха — он был здесь, на каминной полке, в маленькой серебряной шкатулке с гербом Поттеров. Джеймс всегда держал его здесь. Она встала в камин и, используя последние силы, выкрикнула:

— СЛАДКОЕ КОРОЛЕВСТВО!

Зелёное пламя вспыхнуло и поглотило её. Телепортация была адом — её тело скрутило, вывернуло наизнанку, сломало и собрало заново. Она выпала из камина в подвале Сладкого Королевства и её вырвало — желчью, потому что в желудке ничего не было. Она лежала на холодном каменном полу, и мир вокруг кружился, и в глазах было темно, и каждый вдох давался с трудом.

«Вставай, — приказала она себе. — Вставай, чёрт тебя побери. Ты обещала ему. Ты обещала вернуться. Ты всегда выполняешь обещания».

Она встала. Нашла дверцу в полу — ту самую, которая вела в тайный ход. Открыла её дрожащими руками. Прыгнула в темноту.

Тоннель был узким и тёмным. Она шла — сначала на двух ногах, потом на четвереньках, потом снова превратилась в лису, потому что в лисьем теле было легче, потому что боль притуплялась, потому что инстинкты брали верх. Она шла, ползла, бежала. Сколько времени? Она не знала. Может быть, пять минут. Может быть, десять. Может быть, полчаса. Может быть, вечность. Она не падала только потому, что понимала: если она упадёт здесь, она умрёт. И никто не узнает. Никто не найдёт её. Сириус будет ждать её вечно, и он никогда не узнает, что она была так близко. Так близко.

Она вышла из статуи горгульи в одиннадцать вечера. Коридоры Хогвартса были пусты — ученики уже разошлись по гостиным, и только факелы на стенах мерцали, отбрасывая дрожащие тени. Сьюзи превратилась в человека. Боль была неописуемой — такой сильной, что она чуть не закричала. Но она сжала зубы и пошла. Кабинет МакГонагалл был ближе всего от статуи горгульи. Если она дойдёт до него... если она сможет...

Она почти дошла. Она увидела дверь. Протянула руку. И рухнула.

Минерва МакГонагалл сидела за столом и проверяла эссе первокурсников. Её перо скрипело по пергаменту, оставляя аккуратные пометки на полях. За окном падал снег. В камине потрескивали дрова. Было тихо и спокойно. А потом она услышала глухой звук падения за дверью.

Она подняла голову. Её пальцы сжали палочку. Она встала — медленно, бесшумно, — и подошла к двери. Приоткрыла её на дюйм.

И увидела тело на полу.

Женщину. Худую, как скелет, в лохмотьях, покрытую кровью и грязью. Её волосы — когда-то светлые и вьющиеся — были спутаны, слиплись от крови и напоминали птичье гнездо. Её лицо было покрыто синяками — старыми, жёлтыми, и свежими, фиолетовыми. Её губа была рассечена и опухла. Её рука — та, что лежала на полу, — была покрыта следами от цепей.

МакГонагалл побледнела.

— Мисс... Фоули? — прошептала она. Её голос дрожал, срывался. Она опустилась на колени и перевернула женщину. Увидела её лицо — измождённое, избитое, но узнаваемое. — Нет... вы — миссис Блэк. Из будущего. О, Мерлин, что они с вами сделали? Что они с вами сделали?!

Она схватила Сьюзи и подняла её. Та была лёгкой — легче второкурсницы, легче ребёнка. МакГонагалл чувствовала каждую её косточку, каждый выпирающий позвонок. Она побежала. Она бежала через коридоры, прижимая к себе израненное тело, и её сердце колотилось от ужаса, а на глазах выступали слёзы.

— Профессор Дамблдор! — она ворвалась в кабинет, даже не постучав. Дверь распахнулась и ударилась о стену. — ПРОФЕССОР ДАМБЛДОР!

Дамблдор расхаживал по кабинету — он не спал, он никогда не спал в последние месяцы, — но когда он увидел Сьюзи на руках МакГонагалл, он замер. На секунду — всего на одну короткую секунду — его лицо потеряло свою обычную безмятежность. На нём отразился ужас. Настоящий, человеческий ужас.

— На диван, — приказал он, и его голос был резким, как удар хлыста. Кресло у камина превратилось в длинный диван. Он бережно взял Сьюзи из рук МакГонагалл и уложил её. — Минерва, настойку календулы из шкафа. Кроветворное зелье. Укрепляющее. Все, что есть. Быстро.

МакГонагалл бросилась к шкафу. Её руки дрожали так сильно, что флаконы звенели. Дамблдор тем временем отправил два Патронуса — серебряный феникс вылетел из его палочки и растворился в воздухе, оставляя за собой светящийся след. Один — мадам Помфри. Второй — Сириусу Блэку.

— Что с ней произошло? — прошептала МакГонагалл, подавая флаконы. Её голос дрожал. — Профессор, что они с ней сделали?

— Пожиратели, — коротко ответил Дамблдор. Он наливал спирт на ватку, и его руки — обычно такие твёрдые, такие уверенные — дрожали. — Её держали в плену несколько месяцев. Вы посмотрите на неё, Минерва. Она вся в ранах. У неё сломаны рёбра. У неё открытая рана на ноге. У неё следы от цепей на запястьях. Она бледная как смерть. Она едва дышит. Но она жива. Слава Мерлину, она жива.

Он взял её руку, чтобы обработать порез, и замер. На запястье был глубокий разрез — не от пыток, не от цепей, а аккуратный, ритуальный, сделанный острым лезвием. И вокруг него темнела паутина чёрных вен — как будто кто-то ввёл в её кровь яд. Дамблдор закрыл глаза и вздохнул — долгим, тяжёлым вздохом человека, который только что узнал что-то ужасное.

— Что? — спросила МакГонагалл. — Что вы увидели?

— Всё хуже, чем мы ожидали, Минерва. Волдеморт совершил ритуал. Он получил кровь ещё одного наследника Слизерина. Кровь Сьюзи теперь в нём. Это делает его сильнее. Гораздо сильнее. И... — он помолчал, глядя на чёрные вены на её запястье, — я боюсь, что это не всё. Я боюсь, что он сделал с ней что-то ещё. Что-то, что мы пока не видим.

МакГонагалл побелела как мел. И в этот момент дверь кабинета распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

— СЬЮЗИ!

Сириус ворвался в кабинет, как ураган, как шторм, как стихийное бедствие. Его глаза были безумными, волосы растрёпаны, мантия развевалась за спиной. Он не спал несколько месяцев — с того самого дня, как её забрали. Он почти не ел. Он жил только надеждой и яростью. И сейчас он увидел её.

— ОХРЕНЕТЬ, — выдохнул он, застыв на пороге. — ОХРЕНЕТЬ, СЬЮЗИ, ЧТО ОНИ С ТОБОЙ СДЕЛАЛИ?! СУКИ! Я УБЬЮ ИХ ВСЕХ! Я КАЖДОГО НАЙДУ И УБЬЮ!

За ним в кабинет вбежали юный Сириус и Джеймс. Они, видимо, были с ним, когда пришёл Патронус, и не могли остаться в стороне. За ними спешила мадам Помфри с чемоданчиком. Но Сириус не видел никого. Он видел только её.

Он бросился к ней. Упал на колени рядом с диваном. Взял её руку — холодную, тонкую, почти прозрачную, с чёрными венами на запястье. Он прижал её к своей щеке и замер.

— Сьюзи, — прошептал он. Его голос дрожал, срывался, ломался. — Сьюзи, пожалуйста. Пожалуйста, открой глаза. Пожалуйста, посмотри на меня. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...

Слёзы текли по его лицу. Он не вытирал их. Он не замечал их. Он держал её руку и умолял, и его голос был полон такой боли, такой любви, такого отчаяния, что МакГонагалл отвернулась к окну, не в силах смотреть.

— Ты обещала мне, — шептал Сириус. — Ты обещала, что вернёшься. Ты всегда выполняешь обещания. Всегда. Кроме этого? Кроме самого важного? Сьюзи... любимая... родная моя... пожалуйста...

Он выхватил из аптечки мадам Помфри докторскую иголку — волшебную, которая могла зашить рану сама. Но он не хотел, чтобы она зашивала сама. Он должен был сделать это своими руками. Он начал зашивать порез на её запястье — медленно, аккуратно, как будто она была сделана из стекла. Игла входила в кожу, и он вздрагивал каждый раз, как будто это ему делали больно.

— Я больше никогда тебя не отпущу, — шептал он. — Слышишь? Никогда. Ни на шаг. Ни на секунду. Ты будешь со мной до конца наших дней. Я обеспечу тебе такой комфорт, такую безопасность, такую любовь, что ты забудешь всё, что они с тобой сделали. Я клянусь. Я, Сириус Блэк, клянусь тебе.

Его слёзы капали на её руку, смешиваясь с кровью. Он зашивал её плоть и плакал, и его плечи вздрагивали, и он не мог остановиться.

— У неё очень слабый пульс, — тихо сказала мадам Помфри, закончив осмотр. Её голос был встревоженным. — Очень слабый. Я едва его слышу. Если бы она пришла на час позже... я не уверена, что...

— Она пришла, — перебил Сириус. Его голос был твёрдым, несмотря на слёзы. — Она пришла. Она жива. И она будет жить. Она сильная. Она самая сильная из всех, кого я знаю.

Дамблдор приложил ватку со спиртом к её носу. Сьюзи дёрнулась. Её веки дрогнули. Она открыла глаза — медленно, с трудом, как будто каждое движение стоило ей невероятных усилий. Её взгляд был мутным, расфокусированным. Она не видела ничего — только свет, только тени, только боль. А потом её взгляд сфокусировался на нём.

— Сириус, — прошептала она. Её голос был едва слышен, как дуновение ветра. — Ты жив. Ты настоящий. Ты не сон.

— Я жив, — сказал он. Его голос дрожал от слёз и счастья одновременно. — Я жив, любимая. Я здесь. Я с тобой. Я настоящий. Потрогай меня. Я настоящий.

Он взял её руку — ту, которую только что зашил, — и прижал к своей щеке. Она почувствовала его тепло. Его щетину. Его слёзы. И она улыбнулась — слабо, едва заметно, но улыбнулась.

— Я знала, что он врёт, — прошептала она. — Он сказал, что ты в подвале. Что тебя схватили. Что тебя убьют. Но я знала. Я всегда знала. Ты не можешь умереть. Ты обещал мне.

— Я обещал тебе. — Он поцеловал её пальцы. — И я выполняю обещания. Всегда. Кроме тех случаев, когда ты просишь меня не геройствовать. Тогда я немножко вру.

Она слабо фыркнула — почти смех. Почти.

— Ты невыносим, — прошептала она.

— Но ты меня любишь.

— К сожалению.

— Это «к сожалению» было лишним.

— Это «к сожалению» было самым честным, что я сказала за последние несколько месяцев.

Он рассмеялся — сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё. Он смеялся и плакал одновременно, и его смех был самым прекрасным звуком, который она когда-либо слышала.

Юный Сириус и Джеймс стояли у двери и смотрели на это. Джеймс открыл рот, чтобы что-то сказать, но юный Сириус толкнул его локтём в бок.

— Не сейчас, — прошептал он. — Просто... не сейчас. Пусть они побудут вдвоём.

В дверях появилась юная Сьюзи и Лили. Юная Сьюзи протиснулась вперёд и увидела её — взрослую Сьюзи, избитую, израненную, с зашитым запястьем и синяками на лице, с чёрными венами и потрескавшимися губами. И она побледнела.

— Это... это я? — прошептала она. Её голос дрожал. — Это я?!

— Да, — тихо сказал юный Сириус. — Это ты. Из будущего. То, что с ней сделали... ты не представляешь.

Юная Сьюзи схватила юного Сириуса за руку и сжала её так сильно, что побелели костяшки. Её глаза наполнились слезами.

— Я не хочу, чтобы со мной это случилось, — прошептала она. — Я не хочу. Пожалуйста. Пожалуйста, пусть это не случится со мной.

— Не случится, — сказал юный Сириус. Он сжал её руку в ответ. — Мы не дадим. Мы все не дадим. Я тебе обещаю.

Но профессор Дамблдор подошёл к двери и мягко, но твёрдо сказал:

— Вы должны покинуть кабинет. Сейчас. И я прошу вас никому не рассказывать о том, что вы видели. Кроме доверенных лиц. Это очень важно.

Юная Сьюзи, Лили, Джеймс и юный Сириус нехотя вышли. Но прежде чем уйти, юный Сириус бросил последний взгляд на взрослого Сириуса — на самого себя, который сидел у дивана и держал свою жену за руку, и плакал, и смеялся, и шептал ей что-то. И он понял что-то. Что-то важное. Что-то, что изменит его навсегда.

Мадам Помфри закончила. Она дала Сьюзи последнее зелье — для восстановления сломанных рёбер, — и выпрямилась.

— Она будет жить, — сказала она. — Но ей нужен покой. Полный покой. И много еды. И много сна. И много любви.

— Последнего у меня хватит, — сказал Сириус. Его голос был хриплым, но твёрдым. — На сто жизней вперёд.

— Я не сомневаюсь, — мадам Помфри слабо улыбнулась. — Вы можете перенести её в свою комнату. Только осторожно. Она очень слаба. И пульс у неё всё ещё очень слабый. Я буду заходить каждый час.

Сириус поднял Сьюзи на руки. Она была лёгкой — легче, чем когда-либо. Легче, чем ребёнок. Он чувствовал каждую её косточку, каждое ребро, каждый выпирающий позвонок. Он прижал её к груди, и её голова безвольно упала ему на плечо. Она пахла кровью и грязью и чем-то ещё — чем-то, что осталось от неё прежней. И он вдыхал этот запах и не мог надышаться.

— Я несу тебя домой, — прошептал он. — В нашу комнату. Ты и я. Как всегда.

— Как всегда, — прошептала она. — Ты и я.

Она закрыла глаза. Она была жива. Её сердце билось — слабо, неровно, но билось. И этого было достаточно.

Сириус нёс её через коридоры Хогвартса — пустые, тёмные, молчаливые. Мимо портретов, которые провожали их взглядами. Мимо доспехов, которые отбрасывали дрожащие тени. Мимо окон, за которыми падал снег — белый, чистый, невинный. Он нёс её, и его сердце разрывалось от боли и любви одновременно.

— Я здесь, — шептал он. — Я здесь, любимая. Ты в безопасности. Ты вернулась. Ты дома. Я больше никогда не отпущу тебя. Никогда. Ни на шаг. Ни на секунду. Ты — моя жизнь. Ты — моё сердце. Ты — всё, ради чего я дышу. И я клянусь тебе — я клянусь всем, что у меня есть, — я больше никогда не позволю никому причинить тебе боль. Никому. Никогда.

Он вошёл в их комнату и уложил её на кровать. Накрыл одеялом. Сел рядом и взял её за руку — ту самую, с зашитым запястьем, с чёрными венами. Он прижал её пальцы к своим губам и закрыл глаза.

— Спи, — прошептал он. — Спи, любимая. Я рядом. Я посторожу твой сон. Я никуда не уйду. Спи.

И она уснула. Впервые за несколько месяцев — спокойно, без кошмаров, без криков, без боли. Потому что он был рядом. Потому что он держал её за руку. Потому что она была дома.