За закрытой дверью или история Сьюзан Фоули

Дни после возвращения из Министерства слились в один бесконечный серый поток.

Сьюзи не могла сказать, сколько прошло времени. Может быть, неделя. Может быть, две. Может быть, месяц. Время потеряло смысл. Оно текло мимо неё, как вода мимо камня — холодная, равнодушная, бесконечная. Она лежала в кровати и смотрела в потолок. Она не вставала. Не ела. Не разговаривала. Не плакала. Она просто лежала и считала трещины в старом потолке Гриммо, 12.

Она насчитала сорок три трещины. Сорок три линии, расходящиеся от центра, как паутина. Как вены на старом лице. Как карта дорог, ведущих в никуда. Она знала каждую из них. Вот эта похожа на змею. Вот эта — на молнию, как шрам Гарри. Вот эта — на руку, тянущуюся к чему-то, что уже не достать. Она проводила часы, глядя на эти трещины, и ей казалось, что она сама становится одной из них — трещиной в мире, через которую утекла вся жизнь.

Она не могла спать. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела его. Сириуса. Как он падает. Как его глаза — серые, пронзительные, любимые — встречаются с её глазами. Как его губы складываются в улыбку. Как его рука тянется к ней — но не дотягивается. Как он исчезает за чёрной вуалью, и шёпот мёртвых поглощает его.

Тела не было. Он просто исчез. Упал за Арку — и исчез. Не осталось ничего. Ни тела, чтобы похоронить. Ни могилы, чтобы прийти и поплакать. Ни прощания. Только вуаль, колышущаяся на несуществующем ветру. Только голоса, зовущие его. Только пустота.

Пустота — вот что осталось. Огромная, чёрная, всепоглощающая пустота, которая засасывала всё: мысли, чувства, воспоминания, желания. Она не хотела умирать. Она просто не хотела жить. Разница была огромной, но никто вокруг неё этого не понимал.

Молли приходила каждый день. Она приносила еду — суп, чай, тосты с джемом, — ставила поднос на тумбочку и садилась рядом. Она говорила что-то — тихие, успокаивающие слова, — но Сьюзи не слышала. Слова пролетали мимо, как птицы за окном. Еда остывала на тумбочке, покрываясь плёнкой, и Молли уносила её обратно на кухню, и в её глазах стояли слёзы.

— Она угасает, Артур, — слышала Сьюзи её шёпот за дверью. Голос Молли дрожал. — Она просто угасает. Я не знаю, что делать. Она не ест, не пьёт, не говорит. Она как свеча, которую задули, но фитиль ещё тлеет.

— Дай ей время, — отвечал Артур. Его голос был тихим и грустным. — Она потеряла мужа. Она потеряла его дважды — сначала когда его посадили в Азкабан, а теперь... теперь навсегда. Такое не лечится за неделю.

— Но она умирает, Артур. Я вижу это. Она умирает прямо у нас на глазах.

Сьюзи слышала это и ничего не чувствовала. Ей было всё равно.

Гарри приходил каждый вечер. Он садился на край её кровати и рассказывал что-то — новости из Министерства, новости из Хогвартса, новости от Дамблдора. Дамблдор публично объявил о возвращении Волдеморта. Фадж ушёл в отставку с позором. Министерство наконец-то начало действовать — собирало армию, укрепляло защиту, арестовывало известных Пожирателей. Но было поздно. Слишком поздно. Волдеморт уже набрал силу.

— Сьюзи, — говорил Гарри, сжимая её безвольную руку. Его пальцы были тёплыми, но она не чувствовала тепла. — Пожалуйста. Скажите хоть что-нибудь. Пожалуйста. Посмотрите на меня.

Она молчала. Она не могла говорить. Слова застревали в горле, как кости. Она смотрела на него — на этого мальчика с глазами Лили и волосами Джеймса, на этого мальчика, который потерял всех, кого любил, — и не могла выдавить ни звука.

— Я понимаю, — продолжал Гарри. Его голос дрожал, но он держался. — Я понимаю, что тебе больно. Мне тоже. Мне каждую ночь снится, как он падает. Как он говорит: «Браво, Джеймс». Как он улыбается. Я просыпаюсь и думаю, что это был просто сон, а потом вспоминаю... и это снова случается. Каждую ночь. Но ты... ты нужна мне. Ты — всё, что у меня осталось. Если ты тоже уйдёшь...

Он не договорил. Его голос сорвался. Сьюзи видела, как он борется со слезами, и что-то внутри неё — что-то очень глубокое, что-то, что ещё не умерло, — шевельнулось. Но она не могла ответить. Она просто сжала его пальцы в ответ. Слабо. Едва заметно. Но он почувствовал.

— Я буду приходить каждый день, — сказал он. — Пока ты не поправишься. Или пока... пока ты не скажешь мне уйти. Но я не уйду сам. Никогда.

Он ушёл, а она осталась. Одна. С трещинами на потолке. С пустотой внутри.

Тонкс заходила по вечерам. Она садилась на стул у кровати и рассказывала о Римусе — о том, как он винит себя в смерти Сириуса, как он не спит ночами, как он отдалился от неё, думая, что не заслуживает счастья. «Он идиот, — говорила Тонкс, и её голос дрожал от сдерживаемых слёз. — Он думает, что я брошу его, потому что он оборотень. А я не брошу. Я никогда его не брошу. Я люблю его, Сьюзи. Так же, как ты любила Сириуса. И я не могу смотреть, как он умирает от чувства вины».

Сьюзи слушала и не отвечала. Но где-то внутри неё — очень глубоко — она понимала. Она понимала, что Римус чувствует то же, что и она. Пустоту. Вину. Бесконечную, удушающую вину за то, что не смог спасти.

Римус пришёл однажды сам. Он долго стоял в дверях, не решаясь войти. А потом сел на стул и сказал — тихо, надломленно:

— Я мог бы спасти его. Я был рядом. Я видел, как Беллатриса целится. Я мог бы сбить её заклинание. Но я замешкался. На долю секунды. И он... он упал. Из-за меня.

Сьюзи повернула голову. Впервые за много дней она посмотрела на кого-то осознанно.

— Нет, — прошептала она. Её голос был хриплым, как скрип старой двери. — Это не твоя вина.

— Это моя вина. — Римус закрыл лицо руками. — Я был его другом. Я должен был защитить его. А я не смог.

— Никто не смог. — Она смотрела на него, и в её глазах была та же пустота, что и в его. — Никто, Римус. Он сам сделал выбор. Он пошёл туда. Он знал, что может умереть. И он улыбался. Когда он падал, он улыбался. Ему было не страшно. Он знал, что Гарри в безопасности.

Римус поднял голову. По его щекам текли слёзы.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я видела. Я видела его лицо. Он смотрел на меня, и в его глазах была любовь. Не страх. Не сожаление. Только любовь. Он умер счастливым, Римус. Он умер, зная, что спас своего крёстного сына. Для него этого было достаточно.

Римус долго молчал. А потом кивнул.

— Спасибо, — прошептал он. — Ты не представляешь, как мне это было нужно.

Она ничего не ответила. Но когда он ушёл, она закрыла глаза и впервые за много дней провалилась в сон.

Сон был кошмаром.

Она стояла в длинном тёмном коридоре. Стены были из чёрного камня, влажного и холодного на ощупь. Факелы на стенах горели тусклым зелёным светом, и их пламя отбрасывало дрожащие тени, которые плясали на камнях, как живые. В конце коридора была дверь. Чёрная дверь. Высокая, массивная, с железными петлями и ручкой в форме змеи.

Сьюзи знала эту дверь. Она видела её раньше. В своих старых кошмарах. В снах, которые снились ей ещё Хогвартсе.

— Нет, — прошептала она. — Нет, я не пойду туда.

Но ноги сами несли её. Как будто кто-то тянул за невидимые нити, привязанные к запястьям и лодыжкам. Она пыталась сопротивляться — не могла. Шаг. Ещё шаг. Дверь становилась ближе.

За дверью была комната. Круглая комната с каменным полом, покрытым трещинами. В центре комнаты стоял Волдеморт.

Он был не таким, как в Министерстве. Не таким, как в её воспоминаниях о поместье Фоули. Он выглядел... моложе. Или, может быть, дело было в освещении — в этом странном зелёном свете, который делал его лицо ещё более бледным, ещё более змеиным. Его красные глаза горели, и он улыбался ей — тонкой, холодной улыбкой, от которой кровь стыла в жилах.

— Сьюзан, — произнёс он. Его голос был мягким, почти ласковым, и от этого становилось ещё страшнее. — Как долго я ждал этой встречи.

— Это сон, — сказала она. Её голос был пустым. — Ты не настоящий. Ты просто сон.

— О, я настоящий. — Он шагнул к ней, и его мантия заструилась по полу, как вода. — Я всегда был настоящим. Я всегда был здесь, в твоей голове. Просто ты не замечала. Ты была слишком занята — твой муж, твой крёстный сын, твоя война. А теперь твой муж мёртв. Ты потеряла его. Снова. Как и в тот раз, когда я послал за ним Беллатрису. Ты помнишь? Ты стояла и смотрела, как он падает. И ничего не могла сделать. Совсем ничего.

— Заткнись, — прошептала она.

— А теперь ты одна. — Он подошёл ближе. — Совершенно одна. У тебя нет ничего. Твой муж мёртв. Твои друзья далеко. Твой крёстный сын не может тебе помочь — он сам сломлен. Ты пуста, Сьюзан. Ты — пустая оболочка, из которой вытекло всё, что делало её человеком. И я могу заполнить эту пустоту.

— Убирайся из моей головы, — сказала она громче.

— Не могу. — Он улыбнулся шире, и его красные глаза засияли. — Ты сама меня впустила. Когда твой муж упал за Арку, когда твоё сердце разбилось, ты открыла дверь. Вот эту самую дверь. И теперь я здесь. И я не уйду.

Он поднял палочку.

— Круцио!

Она закричала. Боль была настоящей — не сонной, не призрачной, а абсолютно, чудовищно настоящей. Каждая клетка тела горела. Каждая кость ломалась. Каждая мышца рвалась. Она кричала и кричала, и не могла проснуться.

А потом всё прекратилось.

Она лежала на полу, тяжело дыша, и Волдеморт стоял над ней.

— Это только начало, — сказал он. — Я буду приходить каждую ночь. И однажды ты больше не захочешь просыпаться.

Сьюзи открыла глаза в своей спальне на Гриммо. За окном было темно. Она лежала в мокрой от пота постели, и её тело всё ещё дрожало от боли, которой не должно было быть.

«Он переключился, — подумала она. — Он переключился с Гарри на меня. Теперь он мой. Мой личный демон».

Гарри заметил это. Он пришёл на следующий день и сел на край её кровати. Его лицо было встревоженным.

— Тебе снятся сны? — спросил он. — Такие же, как мне? Коридоры? Двери? Голос?

Она посмотрела на него. Впервые за долгое время её глаза сфокусировались на его лице.

— Да, — прошептала она. — Каждую ночь.

— Мне они перестали сниться. — Гарри нахмурился. — Раньше мне снился коридор каждую ночь. Чёрная дверь. Волдеморт. А теперь — ничего. Как будто он перестал мной интересоваться. Как будто он... переключился. С меня на тебя.

— Так и есть, — сказала она. — Он нашёл новую жертву. Более уязвимую. Более сломленную.

— Но почему? Зачем ты ему?

— Кровь. — Она закрыла глаза. — Может быть, он хочет сломать меня окончательно. Может быть, я нужна ему сломленная, чтобы я добровольно отдала ему кровь для окончания ритуала который начал мой отец. А может быть, он просто получает удовольствие от моей боли. Не знаю.

— Ты должна бороться. — Гарри сжал её руку. — Ты должна закрыть разум. Как учила меня.

— Я не могу. — Она покачала головой. — Я пыталась. Но я не могу. Когда Сириус был жив, у меня была причина бороться. А теперь... теперь ничего не осталось. Понимаешь? Ничего. Только пустота.

— Но я здесь. — Голос Гарри дрожал. — Я остался. И Римус. И Тонкс. И Молли. И все остальные. Мы — твоя семья.

— Я знаю. — Она открыла глаза и посмотрела на него. — Прости, Гарри. Я не могу. Пока не могу.

Он кивнул. Он не стал спорить. Он просто сидел с ней, держал её за руку и молчал. И это было больше, чем могли дать любые слова.

Однажды днём — или, может быть, вечером, Сьюзи не знала, она потеряла счёт времени, — в дверь её спальни постучали. Тихо. Неуверенно. Она не ответила. Дверь открылась сама.

На пороге стояла Ариана.

Сьюзи села на кровати. Впервые за много дней она пошевелилась сама, без чужой помощи.

Ариана выглядела ужасно. Это было мягко сказано. Она выглядела так, будто её пытали несколько месяцев. Её волосы — обычно аккуратно уложенные в низкий пучок — были спутанными, грязными, свалявшимися в колтуны. Лицо осунулось так, что скулы выпирали, как ножи. Под глазами залегли глубокие тени — не синяки, а именно тени, чёрные провалы, говорившие о месяцах без сна. На левой скуле темнел кровоподтёк, переходящий в жёлто-зелёный — старый, но всё ещё болезненный. Губа была рассечена и опухла.

Одежда — та самая мантия, в которой Сьюзи видела её в последний раз, — была порвана в нескольких местах и покрыта засохшей кровью. Рукав на левой руке был оторван почти полностью, и Сьюзи увидела на предплечье следы — красные, воспалённые, явно от верёвок или цепей. Ариана хромала, опираясь на дверной косяк, и её правая нога была неумело перевязана грязным бинтом, сквозь который проступала кровь.

Но глаза — её карие глаза, всегда такие тёплые и проницательные, — были живыми. Они горели. В них была боль, но в них была и решимость. И они смотрели прямо на Сьюзи.

— Ариана? — голос Сьюзи был хриплым от долгого молчания. Она не верила своим глазам. — Где... где ты была? Что с тобой случилось?

Ариана вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Она подошла к кровати — медленно, хромая, морщась от боли при каждом шаге, — и опустилась на стул. Сьюзи смотрела на неё во все глаза. Она уже не помнила, когда в последний раз испытывала хоть что-то, кроме пустоты. Но сейчас — сейчас внутри неё зарождалось что-то новое. Тревога. Страх. Гнев.

— Меня держали в плену, — сказала Ариана. Её голос был тихим, но твёрдым. Она говорила медленно, как человек, который потратил слишком много сил, чтобы выжить, и теперь каждое слово даётся ему с трудом. — Несколько месяцев. Я не могла выбраться. Я не могла связаться с тобой. Я пыталась — но не могла.

— Кто? — Сьюзи подалась вперёд. Её глаза впервые за долгое время загорелись — не пустотой, а чем-то другим. Яростью. — Кто тебя держал? Кто это сделал с тобой?

Ариана подняла на неё глаза. В них была боль. И страх. И что-то ещё — что-то, похожее на решимость человека, который прошёл через ад и выжил, и теперь готов рассказать правду, какой бы страшной она ни была.

— Питер Петтигрю, — сказала она.

Имя упало в тишину, как камень в воду.

Сьюзи замерла. Её сердце, которое, казалось, уже не билось, пропустило удар. Мир вокруг неё сузился до одной точки — до лица Арианы, до её губ, произнёсших это имя.

— Питер? — прошептала она. — Питер Петтигрю?

— Да.

Сьюзи встала с кровати. Впервые за много дней она встала на ноги. Они дрожали, но она стояла. Её лицо было белым как полотно, а в глазах горел огонь. Тот самый огонь, который, казалось, потух навсегда.

— Где он? — спросила она. Её голос был низким, опасным. — Где этот ублюдок?

— Я не знаю. — Ариана покачала головой. — Я сбежала. Я не знаю, куда он делся. Но он здесь, Сьюзи. Где-то в Лондоне. Где-то рядом. И он охотится. Не только за мной. За всеми вами.

Сьюзи схватила палочку Сириуса, которая лежала на тумбочке. Ту самую, которую она подобрала у Арки. Она всё ещё была тёплой.

— Я найду его, — сказала она. — Я найду его и убью. Своими руками. Медленно.

— Сьюзи... — Ариана попыталась встать, но её нога подкосилась, и она рухнула обратно на стул. — Подожди. Ты не готова. Ты едва стоишь на ногах.

— Мне плевать. — Сьюзи направилась к двери. — Он пытал тебя. Он предал Лили и Джеймса. Из-за него Сириус... из-за него всё. Я убью его.

— СЬЮЗИ! — голос Арианы остановил её на пороге. — Посмотри на меня!

Сьюзи обернулась.

Ариана смотрела на неё, и в её глазах была мольба.

— Ты нужна мне, — сказала она. — Ты нужна Гарри. Ты нужна всем. Если ты уйдёшь сейчас, в таком состоянии, ты погибнешь. И тогда Питер победит. Пожалуйста. Останься. Мы справимся вместе.

Сьюзи стояла в дверях, сжимая палочку, и её плечи дрожали. А потом она медленно опустилась на пол и заплакала. Впервые за всё время после смерти Сириуса — по-настоящему, горько, навзрыд. Ариана подползла к ней — она не могла идти, — и обняла её. И они сидели на полу, две сломленные женщины, и плакали вместе.

А ночью Сьюзи снова приснился Волдеморт. Но теперь он был не один. Рядом с ним стоял Питер. И они оба смеялись.