За закрытой дверью или история Сьюзан Фоули

Ариана осталась на Гриммо.

Молли, увидев её состояние, всплеснула руками и немедленно занялась её ранами — промыла порезы, наложила заживляющие заклинания, перевязала ногу чистым бинтом. Ариана сидела на кухне, бледная и измученная, и позволяла Молли хлопотать вокруг неё. Сьюзи стояла в дверях и смотрела на них. Она всё ещё сжимала в руке палочку Сириуса.

— Ты должна поесть, — сказала Молли, поворачиваясь к Сьюзи. — Вы обе должны. Я приготовлю суп.

— Я не голодна, — ответила Сьюзи по привычке.

— Мне всё равно. Ты съешь хотя бы ложку. Ради меня.

Сьюзи посмотрела на Молли — на её усталое лицо, на покрасневшие глаза, на руки, которые никогда не переставали работать, — и что-то внутри неё дрогнуло. Она села за стол. Ариана слабо улыбнулась ей через стол.

— Ты встала, — сказала Ариана. — Это уже что-то.

— Ты вернулась. Это больше.

Они ели молча. Суп был горячим и вкусным — Молли всегда готовила так, будто еда могла вылечить любые раны. Может быть, в чём-то она была права.

После ужина Сьюзи помогла Ариане подняться в свободную спальню — ту самую, где когда-то ночевал Гарри. Ариана легла на кровать и закрыла глаза. Её лицо всё ещё было бледным, но напряжение ушло.

— Я думала, что умру там, — тихо сказала она. — В том подвале. Я думала, что больше никогда не увижу тебя. Не увижу никого.

— Но ты выжила. — Сьюзи села на край кровати. — Ты выбралась.

— Я не знаю как. — Ариана открыла глаза и посмотрела на неё. — Я просто... однажды дверь оказалась открытой. Как будто кто-то забыл её запереть. Я не знаю, была ли это ошибка Питера или... или что-то другое.

— Может быть, тебе помогли.

— Может быть. Но кто?

Сьюзи покачала головой. Она не знала. Но где-то внутри неё зародилось странное чувство — как будто что-то было не так. Что-то в рассказе Арианы. Что-то в том, как она говорила.

Ариана закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон. Сьюзи ещё долго сидела рядом, глядя на неё. И странное чувство никуда не уходило.

Дни потекли медленно. Сьюзи начала вставать. Сначала — просто чтобы дойти до кухни. Потом — чтобы помочь Молли с готовкой. Потом — чтобы выйти в гостиную и посидеть с остальными. Это было тяжело. Каждое движение давалось с трудом. Каждая улыбка — а она пыталась улыбаться, ради Гарри, ради Арианы, — была как нож в сердце. Но она пыталась.

Ариана была рядом. Они сидели вместе за завтраком, и Ариана рассказывала что-то — о том, как она жила до плена, о том, что читала, о том, что думала о войне. Но иногда она запиналась. Иногда она забывала имена. Иногда она путала события.

— Помнишь, как мы праздновали Рождество на пятом курсе? — спросила однажды Сьюзи. — Когда Джеймс подарил Лили ту дурацкую брошь, а она сказала, что это безвкусица, но всё равно носила её до конца года?

Ариана нахмурилась.

— На пятом курсе? Но я же... я же не училась с вами на пятом курсе. Я была на первом. Разве нет?

— Ты была на первом, но пришла на праздник. Ты сидела с Марлин и Мэри и ела имбирное печенье. Ты ещё сказала, что оно слишком острое, и Марлин рассмеялась и сказала: «Это потому что Фред добавил туда перца».

Ариана смотрела на неё, и в её глазах была растерянность.

— Я не помню этого, — прошептала она. — Я помню печенье. Я помню, что оно было острым. Но я не помню, кто был рядом. Я не помню лиц.

— Это нормально, — сказала Сьюзи, хотя сама не верила в это. — Ты пережила травму. Память иногда стирает вещи.

Но внутри неё рос холод. Что-то было не так. Не только с Арианой. Со всем. С этим домом. С этим миром. Она не могла объяснить это словами, но чувствовала — что-то ускользает. Что-то важное.

Ночами она всё ещё плакала.

Она закрывалась в спальне — их спальне, её и Сириуса, — и садилась на кровать, и доставала старую фотографию. Ту самую, которую она хранила в ящике тумбочки. Фотографию, сделанную на пятом курсе, когда все ещё были живы.

Вот Лили — рыжие волосы развеваются на ветру, зелёные глаза сияют, она смеётся, глядя на Джеймса, который пытается стащить у неё учебник. Вот Джеймс — волосы торчат во все стороны, очки съехали на нос, рот растянут в нахальной ухмылке. Вот Марлин — она держит свой дурацкий фотоаппарат и показывает язык. Вот Мэри — она обнимает Римуса за плечи, и они оба улыбаются, такие молодые, такие счастливые. Вот Римус — он смотрит на Мэри, и в его глазах столько нежности, что сердце разрывается. Вот Питер — он стоит с краю, как всегда, с неуверенной улыбкой, и Сьюзи хочется разорвать фотографию пополам, вырвать его оттуда, стереть. Вот Ариана — совсем маленькая, с косичками, сидит на траве и машет рукой. А вот Сириус.

Сириус стоит в центре, обнимая Сьюзи за плечи. Его волосы развеваются на ветру, глаза горят, а на губах играет та самая улыбка, которую она любила больше всего на свете. Он смотрит на неё — на молодую Сьюзи, которая хохочет, откинув голову назад, — и в его взгляде столько любви, что она чувствует её даже сейчас, через все эти годы.

— Вы все мертвы, — прошептала она, глядя на фотографию. — Все, кроме Римуса. Лили, Джеймс, Марлин, Мэри. Питер — предатель, он не считается. Сириус... Сириус.

Её голос сорвался.

— Ты обещал мне, — прошептала она, прижимая фотографию к груди. — Ты обещал, что вернёшься. Ты всегда выполнял обещания. Кроме этого. Кроме самого важного. Как ты мог? Как ты мог оставить меня одну?

Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала их. Она смотрела на фотографию, на его лицо, на его улыбку, и ей казалось, что сердце разрывается на части. Не метафорически — буквально. Она чувствовала боль в груди, острую, невыносимую, как будто кто-то вонзил туда нож и медленно проворачивал.

«Вместо сердца — дыра, — думала она. — Огромная чёрная дыра, которая засасывает всё. И она никогда не затянется».

Она плакала, пока не засыпала — прямо так, с фотографией в руках, одетая, поверх одеяла. И каждую ночь ей снился Волдеморт. Коридор. Дверь. Зелёный свет. И голос: «Ты одна, Сьюзан. Ты всегда будешь одна».

Фред и Джордж вытаскивали её из этого состояния. Медленно. Неуклюже. Но вытаскивали.

Они не были похожи на Сириуса и Джеймса — они были другими. Но в их шутках, в их манере смеяться, в их безрассудной храбрости было что-то такое, что напоминало ей о прошлом. О мародёрах. О тех днях, когда все были живы.

Однажды утром они ворвались в гостиную с новой партией своих изобретений. Сьюзи сидела в кресле — не в кресле Сириуса, она всё ещё не могла заставить себя сесть в него, — и смотрела на огонь.

— СЬЮ! — заорал Фред. — У нас для тебя подарок!

— Лучший подарок в твоей жизни! — добавил Джордж.

— Я не хочу подарков, — ответила она, не оборачиваясь.

— Этот захочешь. — Фред плюхнулся на диван рядом с ней. — Смотри.

Он достал из кармана маленький флакон с ярко-розовой жидкостью.

— Это «Сыворотка смеха», — объявил он. — Одна капля — и ты смеёшься без остановки. Мы изобрели её специально для тебя. Потому что ты не смеялась уже тысячу лет.

— Я не хочу смеяться, — сказала Сьюзи.

— А придётся. — Джордж выхватил флакон у брата и брызнул на Сьюзи.

Розовая жидкость попала ей на щёку. Она почувствовала тепло, а потом... потом её губы растянулись в улыбке. Непроизвольно. Как будто кто-то щекотал её изнутри. Она попыталась сдержаться, но смех вырвался наружу — негромкий, хриплый, но настоящий.

— Получилось! — закричал Фред. — Джордж, мы гении!

— Я всегда это знал! — ответил Джордж.

Сьюзи смеялась. Впервые за много недель она смеялась. Это было странно и больно — как будто забытая мышца, которую ты не использовал много лет, вдруг заработала снова. Она смеялась и не могла остановиться, и её смех смешивался со слезами, и близнецы смотрели на неё с тревогой, потому что они не знали, хорошо это или плохо.

— Ты в порядке? — спросил Фред.

— Нет, — ответила она сквозь смех. — Но спасибо. Спасибо вам, балбесы.

— Это наша работа, — сказал Джордж. — Мы — официальные терапевты Гриммо. Принимаем оплату в виде печенья.

— И огневиски, — добавил Фред.

— И ещё печенья.

Сьюзи вытерла слёзы — на этот раз не только от смеха, — и посмотрела на них. Два рыжих, невыносимых, гениальных балбеса.

— Вы напоминаете мне их, — тихо сказала она. — Сириуса и Джеймса. Они были такие же. Такие же безрассудные. Такие же смешные. Такие же... живые.

Близнецы переглянулись.

— Это лучший комплимент, который нам когда-либо делали, — серьёзно сказал Фред.

— Мы не заменим их, — добавил Джордж. — И не пытаемся. Но мы здесь. И мы будем здесь столько, сколько нужно.

Сьюзи кивнула. Дыра в сердце никуда не делась. Но рядом с этими двумя она чувствовала, что края дыры становятся чуть менее острыми.

Орден продолжал работать. Война набирала обороты, и собрания на Гриммо проходили почти каждый день. Кингсли докладывал о передвижениях Пожирателей. Тонкс сообщала о настроениях в Министерстве. Римус вербовал оборотней — тех немногих, кто не хотел присоединяться к Волдеморту. Грюм проверял защиту дома.

Сьюзи постепенно возвращалась к работе. Она не ходила на миссии — она всё ещё была слишком слаба, — но помогала с планированием, с картами, с анализом разведданных. Её мозг, изголодавшийся по работе, впитывал информацию как губка.

Но странности продолжались.

Однажды она поймала себя на том, что смотрит на часы и не понимает, который час. Стрелки показывали три, но за окном была ночь. Или день? Она не могла понять. Она смотрела на часы и видела, как стрелки дрожат, как будто они не настоящие.

В другой раз она шла по коридору и вдруг оказалась на третьем этаже, хотя не помнила, как поднялась по лестнице. Она просто стояла у двери в комнату Регулюса и не знала, как туда попала.

Ариана забывала всё больше.

— Как звали твою маму? — спросила однажды Сьюзи, когда они сидели на кухне.

Ариана открыла рот. Закрыла. Нахмурилась.

— Я... я не помню, — прошептала она. — Я знаю, что она была мракоборцем. Я знаю, что она работала в Нью-Йорке. Но её имя... оно ускользает от меня.

— Кэтрин, — сказала Сьюзи, и её сердце сжалось. — Её звали Кэтрин.

— Точно. — Ариана кивнула, но в её глазах был страх. — Почему я забыла, Сьюзи? Почему я забываю такие простые вещи?

— Ты пережила травму, — повторила Сьюзи. — Это нормально.

Но она больше не верила в это. Что-то происходило. Что-то странное. Что-то, что выходило за рамки обычной травмы.

Однажды вечером, когда все уже разошлись по комнатам, а Сьюзи сидела в гостиной и смотрела на огонь, в камине вспыхнуло пламя. Зелёное. И из него вышел Кингсли. Его лицо было мрачным.

— Нападение, — сказал он. — Пожиратели атакуют магловскую деревню в Йоркшире. Мы выдвигаемся. Сейчас.

Сьюзи встала.

— Я иду с вами.

— Ты не готова. — Кингсли покачал головой. — Ты всё ещё...

— Я готова. — Она взяла палочку Сириуса. — Я больше не могу сидеть здесь и ждать. Я должна что-то делать. Иначе я сойду с ума.

Кингсли посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.

— Хорошо. Но держись рядом со мной.

Они трансгрессировали в Йоркшир. Ночь была холодной и тёмной. Деревня горела. Вспышки заклинаний разрывали темноту, крики маглов смешивались с хохотом Пожирателей. Сьюзи выхватила палочку и бросилась в бой.

Она сражалась, как не сражалась уже давно. Заклинания вылетали из её палочки одно за другим, и каждое попадало в цель. Она прикрывала Тонкс, которая выводила маглов из горящих домов. Она отбила заклинание, летящее в Римуса. Она сбила с ног Пожирателя, который целился в Кингсли.

А потом она увидела его. Питера.

Он стоял у края деревни, и его лицо было освещено пламенем. Он был живым. Настоящим. Он смотрел на неё, и в его глазах был страх.

— Сьюзи... — прошептал он.

— Ты, — прошептала она. — Ты.

Она подняла палочку. Все звуки исчезли. Остался только Питер. Предатель. Убийца. Человек, из-за которого умерли Лили и Джеймс. Человек, из-за которого Сириус провёл двенадцать лет в аду. Человек, который пытал Ариану.

— Круцио! — закричала она.

Но в этот момент кто-то ударил её сбоку. Она отлетела в сторону и упала на землю. Питер исчез в темноте. А над ней стоял Долохов с палочкой, направленной ей в грудь.

— Авада Кедавра!

Зелёный луч полетел прямо в неё.

Она не успела увернуться. Не успела поставить щит. Не успела ничего.

Зелёный свет поглотил её.

И она проснулась.

Холодный каменный пол. Зарешёченное окно. Облезлые обои. Запах плесени и старой крови. Её детская спальня в поместье Фоули.

Она лежала на полу, и её тело болело — не от заклинания, а от старых ран. От Круциатусов, которые она пережила здесь, в этой комнате, много дней назад. Или лет? Она не знала.

Она попыталась пошевелиться. Не смогла. Она была слишком слаба. Слишком истощена.

— Доброе утро, Сьюзан.

Голос. Холодный. Шипящий. Знакомый.

Она с трудом повернула голову. Волдеморт сидел на стуле у стены и смотрел на неё. Его красные глаза горели в полумраке. На его губах играла улыбка.

— Надеюсь, тебе понравился мой подарок, — сказал он. — Ты прожила прекрасную жизнь, не так ли? Ты снова потеряла его. Снова видела, как он умирает. Снова плакала по ночам. Это было... великолепно.

Сьюзи попыталась заговорить, но из горла вырвался только хрип.

— Не торопись, — сказал Волдеморт. — У нас много времени. Ты провела в этом сне несколько лет. А здесь, в реальности, прошло всего несколько месяцев. И теперь... теперь ты готова. Ты сломлена. Ты пуста. Ты готова отдать мне свою кровь. Добровольно.

Она смотрела на него, и в её глазах была ненависть. Чистая, незамутнённая ненависть.

— Никогда, — прохрипела она.

Волдеморт улыбнулся шире.

— Посмотрим.