За закрытой дверью или история Сьюзан Фоули

Зелёное пламя выплюнуло Сьюзи в атриум Министерства магии.

Она вылетела из камина с такой силой, что пролетела несколько футов и рухнула на мраморный пол, обдирая ладони до крови. Римус появился следом и, не успев затормозить, споткнулся о неё — они покатились по полу клубком из мантий и спутанных конечностей. Тонкс выскочила из соседнего камина, даже не пытаясь приземлиться на ноги, и врезалась прямо в Кингсли, который материализовался на полсекунды раньше. Кингсли, огромный и невозмутимый, поймал её одной рукой, даже не пошатнувшись, и поставил на ноги. Грюм вышел последним — его деревянная нога простучала по мрамору, а волшебный глаз бешено вращался в глазнице, сканируя каждый дюйм пространства, каждую тень, каждое движение.

— Вставайте! — рявкнул он. — Нет времени валяться! Чувствуете?

Сьюзи чувствовала. Воздух в атриуме был неправильным. Тяжёлым. Холодным. Пропитанным тем самым запахом, который она узнала бы из тысячи — запахом тёмной магии, запахом смерти, запахом Пожирателей. Он висел в воздухе, как туман, липкий и удушающий. Кожа покрылась мурашками, а внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок.

Атриум был пуст. Огромный зал с тёмным мраморным полом, в котором отражались редкие факелы, и павлинье-синим потолком, где обычно мерцали золотые символы Министерства, сейчас казался заброшенным склепом. Фонтан Волшебного Братства в центре — золотые фигуры волшебника, ведьмы, кентавра, гоблина и домового эльфа, застывшие в вечном танце, — был неподвижен. Только вода журчала, и этот звук казался неестественно громким в мёртвой тишине. На полу темнели лужи — вода из фонтана смешалась с чем-то тёмным, и Сьюзи не хотела думать, что это.

— Где охрана? — прошептала Тонкс, выхватывая палочку. Её волосы сменили цвет с голубого на тревожно-красный, а потом на белый — верный признак сильного страха. — Здесь всегда кто-то есть. Даже ночью. Всегда.

— Значит, их убрали, — мрачно сказал Грюм. — Пожиратели знали, что Поттер придёт. Они подготовились.

— Отдел Тайн, — сказал Кингсли, и его низкий голос эхом разнёсся по пустому залу. — Девятый уровень. Нужно спускаться. Немедленно.

Они побежали. Мраморный пол атриума сменился каменными плитами коридоров, и звук шагов — каблуки Тонкс, деревянная нога Грюма, тяжёлая поступь Кингсли — эхом отдавался от стен. Лифты стояли открытыми — пустые кабинки, застывшие без движения, как брошенные гробы. Кингсли нажал кнопку девятого уровня, и лифт дёрнулся, заскрежетал и пополз вниз. Медленно. Слишком медленно. Каждая секунда растягивалась в вечность.

— Быстрее, — шептала Сьюзи, сжимая палочку до боли в костяшках. — Пожалуйста, быстрее.

— Мы успеем, — сказал Римус, но его голос звучал неуверенно. Он сам не верил в свои слова.

— Должны успеть, — добавила Тонкс. Её глаза горели решимостью, но рука, сжимавшая палочку, дрожала.

— Если с Гарри что-то случится... — начал Римус и осёкся.

— Не случится, — отрезала Сьюзи. — Я не позволю.

Лифт дёрнулся и остановился. Двери открылись с протяжным скрежетом.

И они услышали крики.

Коридор Отдела Тайн был погружён в хаос. Вспышки заклинаний — красные, зелёные, синие, ослепительно-белые — разрывали темноту, как молнии во время грозы. Где-то впереди грохотали взрывы, звенело разбитое стекло, и голоса — молодые, испуганные, но полные отчаянной ярости — выкрикивали заклинания. Сьюзи узнала голос Гарри — высокий, срывающийся на крик. Узнала Гермиону — она выкрикивала заклинания чётко и яростно. Узнала Рона — его голос был полон боли, но он продолжал кричать.

— Они там! — крикнула Тонкс и бросилась вперёд, даже не дожидаясь остальных. Её фигура растворилась в темноте коридора.

— Тонкс, стой! — Римус рванул за ней, и его лицо исказилось страхом — не за себя, за неё.

Сьюзи побежала следом. Её лёгкие горели, ноги скользили по каменному полу, покрытому какой-то липкой субстанцией, а в голове билась одна-единственная мысль: «Только бы успеть, только бы успеть, только бы успеть, Господи, пожалуйста, дай мне успеть».

Они ворвались в Зал Пророчеств.

Огромное помещение, уставленное стеллажами до самого потолка — девяносто семь рядов, простирающихся в бесконечную темноту. Тысячи и тысячи стеклянных шаров мерцали на полках, и каждый был окутан тусклым голубоватым свечением. На каждом — маленькая табличка с датой и именем. В проходах между стеллажами кипел бой. Пол был усеян осколками стекла, которые хрустели под ногами и отражали вспышки заклинаний. В воздухе парили серебристые фигуры — призраки разбитых пророчеств, — и они шептали обрывки предсказаний голосами давно умерших людей. Шёпот сливался с криками, звоном стекла и грохотом заклинаний в жуткую, невыносимую какофонию.

Сьюзи увидела их всех в одну секунду — и её сердце пропустило удар.

Гарри стоял в центре девяносто седьмого ряда, прикрывая собой Невилла. Невилл держал в руках разбитый стеклянный шар — пророчество, — и его лицо было залито кровью из раны на лбу. Гермиона была рядом — её мантия порвана, волосы растрёпаны, лицо рассечено, но она продолжала выкрикивать заклинания с яростью, которую Сьюзи никогда у неё не видела. Рон, бледный как полотно, прижимал руку к боку, и сквозь пальцы сочилась алая кровь, капая на каменный пол, образуя маленькую лужицу у его ног. Джинни стояла спиной к спине с Полумной — Джинни выкрикивала заклинания с яростью, достойной её матери, а Полумна, босая (где её туфли? когда она успела их потерять? это было неважно), с абсолютно спокойным, почти отсутствующим лицом метала Ступефаи, и каждое попадало в цель.

А вокруг них — со всех сторон, перекрывая проходы между стеллажами, отрезая все пути к отступлению — стояли Пожиратели Смерти.

Люциус Малфой — высокий, надменный, с серебряной маской, сдвинутой на лоб, — командовал ими. Его голос, холодный и властный, раздавался над полем боя: «Не убивать Поттера! Тёмный Лорд хочет его живым! Остальных — по желанию!» Беллатриса Лестрейндж танцевала между стеллажами, и её безумный смех эхом разносился под сводами, отражаясь от стен и создавая жуткое многоголосие. Антонин Долохов — жестокий, беспощадный, с лицом, покрытым старыми шрамами, — пробивался к Гарри, раскидывая заклинания направо и налево, не разбирая, кто перед ним. Макнейр сжимал в руке огромный топор, и его глаза горели жаждой крови. Руквуд с кривой усмешкой метал тёмные заклинания, которые свистели в воздухе, как пули. И ещё десяток Пожирателей в масках, чьих имён Сьюзи не знала, но чьи заклинания убивали.

— СТУПЕФАЙ! — крикнула Сьюзи, и заклинание ударило ближайшего Пожирателя в спину. Он рухнул лицом вниз, даже не вскрикнув, и его палочка покатилась по полу.

— СЬЮЗИ! — голос Гарри перекрыл шум битвы. В нём было всё сразу: облегчение, ужас, надежда, страх, неверие. — ВЫ ПРИШЛИ! Я ЗНАЛ! Я ЗНАЛ, ЧТО ВЫ ПРИДЁТЕ!

— МЫ ПРИШЛИ! — крикнула она в ответ, посылая новое заклинание в Малфоя. Люциус отбил его не глядя, даже не повернув головы, и ответил чем-то тёмным, что просвистело в дюйме от её уха и разбило стеллаж за спиной. Стеклянные шары посыпались на пол градом, взрываясь облаками серебристого дыма, и в воздухе зазвучали новые голоса — голоса пророков, умерших сотни лет назад, шепчущие обрывки судеб.

Тонкс уже сражалась с Долоховым. Её заклинания вспыхивали одно за другим — красные, жёлтые, синие, серебристые, — и она двигалась с грацией, которую Сьюзи никогда раньше у неё не видела. Она была похожа на танцора — уклонялась, ныряла, перекатывалась, и каждое её движение было точным и выверенным. Но Долохов был опытным бойцом, ветераном бесчисленных сражений, и его ответные заклинания были быстрее, злее, темнее. Одно из них — какое-то режущее, невербальное — задело плечо Тонкс. Она вскрикнула и отшатнулась, прижимая руку к ране, из которой хлынула кровь.

— ТОНКС! — Римус бросился к ней, и его лицо исказилось яростью — той самой холодной, контролируемой яростью, которую Сьюзи видела у него только в полнолуние. Он ударил одного Пожирателя в грудь — тот отлетел и врезался в стеллаж, — второго в голову, и тот рухнул без сознания. Третий попытался напасть сзади, но Римус развернулся и выкрикнул заклинание такой силы, что Пожирателя отбросило на десять футов.

— Я в порядке! — крикнула Тонкс, но её лицо было бледным от боли. — Просто царапина! Продолжай!

— Это не царапина! — прорычал Римус, прикрывая её собой. — Держись за мной!

Кингсли бился с Руквудом, и их дуэль была похожа на смертельный танец — быстрый, точный, беспощадный. Заклинания сталкивались в воздухе, рассыпая искры, и каждое попадание могло стать последним. Грюм стоял в центре зала, как башня, и метал заклинания во все стороны. Его палочка вращалась в руке, как пропеллер, а волшебный глаз отслеживал каждое движение врагов. «ПОСТОЯННАЯ БДИТЕЛЬНОСТЬ!» — орал он, хотя в этом хаосе его мало кто слышал.

Сьюзи пробивалась к Гарри.

Она бежала через проход, перепрыгивая через упавшие стеллажи и уворачиваясь от заклинаний, которые свистели вокруг неё, как рой разъярённых пчёл. Осколки стекла хрустели под ногами, впивались в подошвы, но она не замечала этого. Один из Пожирателей в маске преградил ей путь — высокий, широкоплечий, с палочкой, направленной ей в грудь. Она ударила Петрификусом, и он застыл статуей, рухнув на спину с грохотом. Второй попытался напасть сбоку — Римус, оказавшийся рядом, сбил его с ног мощным Ступефаем.

— СПАСИБО! — крикнула она.

— БЕГИ! НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ!

Она побежала. Гарри был уже близко — она видела его лицо, искажённое напряжением, видела, как он выкрикивает заклинания, прикрывая Невилла. Он был великолепен. Он был ужасен. Он был сыном Джеймса и Лили в каждую секунду этого боя. И тут...

— КРУЦИО!

Заклинание ударило её в спину.

Сьюзи рухнула на колени. Боль была невыносимой — не просто физическая боль, а что-то гораздо худшее. Каждая клетка тела горела, каждая кость кричала, каждая мышца рвалась на части. Перед глазами вспыхнули лица — Лили, мёртвая на полу Годриковой Впадины, Джеймс на лестнице, Гарри-младенец, плачущий в окровавленном одеяле, Сириус, падающий за арку в её кошмарах. Она сжала зубы так сильно, что треснула эмаль, пытаясь не закричать, но крик всё равно вырвался — хриплый, животный, полный агонии, эхом разнёсшийся по Залу Пророчеств.

— СЬЮЗИ! — Гарри бросился к ней, забыв обо всём.

Но Невилл — Невилл, который только что был на грани обморока от страха, — схватил Гарри за руку и удержал. «НЕТ, ГАРРИ! ТЫ НУЖЕН ЗДЕСЬ! Я ПОМОГУ ЕЙ!» И он метнул Ступефай в Долохова — тот самый Невилл, который на первом курсе боялся собственной тени, — и попал. Попал прямо в грудь. Долохов отшатнулся, и боль отпустила Сьюзи.

Римус и Тонкс одновременно атаковали Долохова, заставляя его отступить вглубь зала. Сьюзи попыталась встать — ноги не слушались, они были как ватные, как чужие. Попыталась снова — и на этот раз получилось. Она поднялась, шатаясь, и опёрлась о покосившийся стеллаж. В боку что-то горело — кажется, сломано ребро. На виске пульсировала кровь, стекая по щеке горячей струйкой. Когда она успела пораниться? Она не помнила. Это было неважно.

— Я В ПОРЯДКЕ! — крикнула она Гарри. — ПРОДОЛЖАЙ СРАЖАТЬСЯ! НЕ ОТВЛЕКАЙСЯ НА МЕНЯ!

И тут из тени за стеллажами — из самой густой, самой глубокой тени, куда не доставал свет заклинаний, — вышел Сириус.

В первую секунду Сьюзи подумала, что у неё галлюцинации. От боли, от стресса, от усталости, от всего сразу. Она зажмурилась, потрясла головой, открыла глаза снова. Но он не исчез. Он был здесь. Её Сириус. Её муж. В своей старой, потрёпанной мантии, которую она сто раз пыталась зашить, а он сто раз отказывался. С палочкой наготове — той самой, которую она выбирала вместе с ним в лавке Олливандера много лет назад. С глазами, горящими тем самым огнём, который она помнила по их юности — огнём битвы, огнём азарта, огнём жизни. Он был здесь. Он нарушил приказ. Он нарушил все правила. Он рискнул всем — своей свободой, своей жизнью, своим будущим — и пришёл.

— СИРИУС! — закричала она, и её голос сорвался. Он сорвался так, как не срывался даже от Круциатуса. — КАКОГО ХРЕНА ТЫ ЗДЕСЬ?! ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ ДОМА! ТЫ ДОЛЖЕН БЫТЬ В БЕЗОПАСНОСТИ! ТЫ ОБЕЩАЛ МНЕ!

— Я НЕ МОГ УСИДЕТЬ ДОМА! — крикнул он в ответ, уворачиваясь от заклинания, которое просвистело мимо его головы. Его губы растянулись в той самой ухмылке, которую она любила и ненавидела одновременно. — НЕ ТОГДА, КОГДА МОЙ КРЁСТНЫЙ СЫН В ОПАСНОСТИ! И МОЯ ЖЕНА!

— ТЫ ИДИОТ! ТЫ НЕВОЗМОЖНЫЙ, БЕЗМОЗГЛЫЙ, БЕЗРАССУДНЫЙ ИДИОТ!

— Я ЗНАЮ! — Он послал заклинание в Пожирателя, который попытался напасть на него сбоку, и тот отлетел к стене. — ТЫ МНЕ ЭТО ГОВОРИШЬ КАЖДЫЙ ДЕНЬ!

— ПОТОМУ ЧТО ЭТО ПРАВДА!

— НО ТЫ ВСЁ РАВНО МЕНЯ ЛЮБИШЬ!

— К СОЖАЛЕНИЮ! К ВЕЛИЧАЙШЕМУ, ОГРОМНОМУ, НЕВЕРОЯТНОМУ СОЖАЛЕНИЮ!

Он рассмеялся. Прямо посреди боя, посреди хаоса, посреди смерти — Сириус Блэк смеялся. Свободно, громко, откинув голову назад. И этот смех был самым прекрасным звуком, который Сьюзи когда-либо слышала за всю свою жизнь. И самым пугающим. Потому что она знала — он здесь, в самом сердце битвы, и его могут убить. Могут схватить. Могут...

— СИРИУС, УХОДИ! — закричала она снова, и на этот раз в её голосе были слёзы. — ПОЖАЛУЙСТА! УХОДИ! ТЕБЯ НЕ ДОЛЖНЫ ЗДЕСЬ ВИДЕТЬ! ЕСЛИ ТЕБЯ СХВАТЯТ, ТЕБЯ ОТПРАВЯТ ОБРАТНО В АЗКАБАН! Я НЕ ПЕРЕЖИВУ ЭТОГО СНОВА! СЛЫШИШЬ?! Я НЕ ПЕРЕЖИВУ!

— ПУСТЬ ПОПРОБУЮТ! — Он метнул заклинание в Беллатрису, которая возникла из темноты с поднятой палочкой. Та отлетела к стеллажу, но тут же поднялась, смеясь. — Я ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ ПРЯТАЛСЯ! ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ, СЬЮЗИ! Я СИДЕЛ В КЛЕТКЕ, КАК ЗВЕРЬ, ПОКА МОИ ДРУЗЬЯ УМИРАЛИ! ХВАТИТ! ЕСЛИ МНЕ СУЖДЕНО УМЕРЕТЬ СЕГОДНЯ — Я УМРУ СРАЖАЯСЬ! КАК ДЖЕЙМС! КАК ЛИЛИ!

— НЕТ! — кричала она, но он уже не слушал.

Он был в своей стихии. Он сражался как лев, как пёс, сорвавшийся с цепи, как демон, выпущенный из преисподней. Его заклинания были точными, как удары кинжала, и мощными, как удары молота. Каждый Пожиратель, оказывавшийся на его пути, падал — кто оглушённый, кто раненый, кто парализованный. Он прикрывал Гарри, и Гарри, глядя на него, расправил плечи и сражался с удвоенной силой. Он прикрывал Сьюзи, и она, забыв о боли в сломанном ребре, продолжала метать заклинания. Он прикрывал всех. Он был везде одновременно — как призрак, как тень, как дух войны, который не может умереть.

— СИРИУС! — снова закричала Сьюзи, увидев, как Долохов целится ему в спину. Она вскинула палочку, но Римус опередил её — его заклинание отбросило Долохова, и Сириус, даже не обернувшись, крикнул: «СПАСИБО, ЛУНАТИК!»

— НЕ ЗА ЧТО, БРОДЯГА!

Они сражались вместе — Мародёры, воссоединившиеся в бою, как в старые времена. Римус и Сириус, плечом к плечу, как на шестом курсе, когда они защищали Римуса от его собственного проклятия. И это было прекрасно. И это было ужасно. Потому что Сьюзи знала — ничто прекрасное не длится вечно.

А потом Сириус повернулся к Гарри.

— БРАВО, ДЖЕЙМС!

Эти два слова ударили Сьюзи в самое сердце. Она видела, как лицо Гарри осветилось — на долю секунды, на одно короткое, бесценное, украденное у смерти мгновение. Сириус назвал его Джеймсом. Не по ошибке — Сириус никогда не путал их. Он всегда видел в Гарри отдельного человека, не копию отца. Но сейчас, в пылу битвы, он дал ему высшую награду, какую только мог дать. Он сказал: «Ты сражался как твой отец. Ты сделал то, что сделал бы он. Ты — его сын, и ты — мой крёстный сын, и я горжусь тобой так, как не гордился никем и никогда».

Гарри улыбнулся. Измученной, вымотанной, обессиленной, но счастливой улыбкой. Улыбкой мальчика, который всю жизнь мечтал услышать эти слова от того, кто знал его отца.

— Спасибо, Сириус, — прошептал он, и Сьюзи не была уверена, что он сказал это вслух.

А потом всё изменилось.

Беллатриса Лестрейндж поднялась из-за опрокинутого стеллажа. Её лицо было искажено ненавистью — чистой, незамутнённой, абсолютной ненавистью, на которую способны только безумцы. Кровь текла из рассечённой губы, но она не замечала этого. Её глаза — безумные, горящие, как два раскалённых угля, — были прикованы к Сириусу. Она смотрела на него, как змея смотрит на жертву перед броском.

— Прощай, кузен, — прошептала она, и её голос был мягким, почти ласковым. — Ты всегда был моим любимым. Самым красивым. Самым дерзким. Самым... мёртвым.

— Авада...

— НЕТ! — закричала Сьюзи и бросилась вперёд, но чьи-то руки — Римуса, кажется, — схватили её и удержали. Она рванулась, закричала, попыталась вырваться, но держали крепко. — НЕТ! ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! СИРИУС!

— ЭКСПЕЛЛИАРМУС! — крикнул Сириус, и зелёный луч отклонился, ударил в стеллаж, разбивая десятки пророчеств. Стеклянные шары взорвались серебристым дымом, и голоса пророков зашептали в унисон, создавая жуткий хор.

— А ты хорош! — расхохоталась Беллатриса, и её смех эхом разнёсся по залу. — Всегда был хорош! Лучший дуэлянт Хогвартса! Любимчик МакГонагалл! Гордость Дамблдора! Но недостаточно хорош, кузен! Недостаточно!

Она снова взмахнула палочкой. На этот раз заклинание было красным — не смертельным, а каким-то другим, каким-то отбрасывающим. Оно ударило Сириуса в грудь. Прямо в сердце.

И время остановилось.

Сьюзи видела всё. Каждую деталь. Каждую мельчайшую, чудовищную деталь.

Она видела, как заклинание ударило его в грудь — прямо в то место, где она клала голову, когда они засыпали вместе. Она видела, как его глаза расширились от удивления — не от страха, нет, он не боялся смерти, он никогда не боялся смерти, он боялся только за неё и за Гарри. Она видела, как его губы изогнулись в улыбке — той самой, которую она видела тысячу раз. Улыбке, которая говорила: «Ну вот и всё, любимая. Кажется, это конец».

Она видела, как он падает. Медленно. Неестественно медленно. Как будто воздух вокруг него загустел, превратился в патоку, в янтарь, в вечность. Его волосы — тёмные, с проседью, которые она перебирала пальцами по утрам, — развевались в воздухе. Его руки — сильные, покрытые шрамами, которые держали её в самые тёмные ночи, — были раскинуты в стороны. Его глаза — серые, пронзительные, которые смотрели на неё с любовью даже сейчас, — встретились с её глазами.

И в них была любовь.

Только любовь. Не страх. Не сожаление. Не боль. Только бесконечная, всепоглощающая, нечеловеческая любовь. Любовь, которая прошла через двенадцать лет Азкабана. Любовь, которая прошла через войну и предательство. Любовь, которая была сильнее смерти.

— Сьюзи, — прошептали его губы. Она не слышала этого — не могла слышать сквозь шум битвы, — но она знала. Она всегда знала.

Он падал в Арку. В эту чёртову, проклятую всеми богами каменную Арку, которая стояла на возвышении в центре зала. Древнюю, покрытую рунами, окутанную магией, которая была старше самого Хогвартса. С развевающейся вуалью — чёрной, полупрозрачной, которая колыхалась, как занавеска на ветру, хотя никакого ветра в зале не было. Из-за вуали доносился шёпот — десятки, сотни, тысячи голосов. Голоса мёртвых. Они звали его. Они ждали его.

— Сириус, — прошептала Сьюзи. — Сириус. Сириус. Сириус.

Он исчез за вуалью.

И мир взорвался криком.

— НЕТ! — Гарри кричал так, как не кричал никогда в жизни. Его голос сорвался, превратился в хрип, в вой, в животный рёв. — НЕТ! СИРИУС! СИРИУС! ВЕРНИСЬ! ПОЖАЛУЙСТА, ВЕРНИСЬ!

Он бросился к Арке. Римус поймал его — обеими руками, всем телом, — и прижал к себе. Гарри вырывался, как дикий зверь, он бил Римуса кулаками в грудь, он кричал: «ОТПУСТИ МЕНЯ! Я ДОЛЖЕН ЕГО СПАСТИ! Я ДОЛЖЕН! ОН ТАМ! ОН ЖДЁТ МЕНЯ! СИРИУС! СИРИУС!»

— ОН УШЁЛ, ГАРРИ! — голос Римуса дрожал, по его лицу текли слёзы. — ОН УШЁЛ! ТЫ НИЧЕГО НЕ МОЖЕШЬ СДЕЛАТЬ! НИКТО НЕ МОЖЕТ!

— НЕТ! НЕТ! НЕТ!

А Беллатриса смеялась. Она смеялась, пятясь к выходу, и её смех эхом разносился по Залу Пророчеств, смешиваясь с шёпотом мёртвых. «Я убила его! Я убила Сириуса Блэка! Маленький Поттер потерял своего драгоценного крёстного! Как жаль! Какая трагедия!»

Гарри вырвался из рук Римуса и бросился за ней. Никто не успел его остановить. Он исчез в коридоре, и его крик — «Я УБЬЮ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ, БЕЛЛАТРИСА?! Я УБЬЮ ТЕБЯ!» — затих вдали.

Сьюзи стояла неподвижно.

Она не побежала за Гарри. Не закричала. Не заплакала. Она просто стояла и смотрела на Арку. На вуаль. На то место, где только что был её муж.

Она вспомнила всё. Их первую встречу — она врезалась в него на детской метле и разбила ему нос. Их первую ссору на первом курсе. Их первое примирение. Их первый поцелуй — он был неуклюжим, мокрым, и она смеялась, а он обижался. Их свадьбу — он не мог завязать галстук, и Джеймс помогал ему, а Лили поправляла её фату. Их первую брачную ночь — они лежали, обнявшись, и говорили до рассвета. Как он держал новорождённого Гарри на руках и плакал от счастья. Как он пошёл за Питером и не вернулся.

________________
я рыдаю, как я люблю писать стекло и рыдать над ним, это ужас😭😭😭