За закрытой дверью или история Сьюзан Фоули

Сентябрь на Гриммо, 12 тянулся медленно и бесконечно, как патока. Дни сливались в один бесконечный серый поток — уборка, готовка, редкие вылазки Сьюзи за продуктами, пока Сириус сидел взаперти и мерил шагами гостиную. Она возвращалась с покупками и каждый раз видела его у окна — он стоял, прижавшись лбом к стеклу, и смотрел на улицу. На людей, которые ходили свободно. На мир, который продолжал жить без него.

— Опять? — спрашивала она, ставя сумки на пол в прихожей.

— Опять, — отвечал он, не оборачиваясь.

Это стало их ритуалом. Она уходила в мир живых, а он оставался в мире мёртвых — в доме, который ненавидел его с такой же силой, с какой он ненавидел этот дом. Иногда ей казалось, что Гриммо сам высасывает из него жизнь — медленно, по капле, как дементор высасывает счастливые воспоминания.

— Я принесла «Ежедневный пророк», — говорила она, чтобы отвлечь его. — Там пишут о Турнире Трёх Волшебников.

— Турнир? — он наконец отрывался от окна. — Они что, с ума сошли? Его же запретили сотни лет назад. Слишком много смертей.

— Возобновили. Говорят, в этом году в Хогвартсе. Будут делегации из Шармбатона и Дурмстранга.

Она разворачивала газету, и они читали вместе. Статьи о Кубке Огня, о возрастных ограничениях, о мерах безопасности. Сириус хмурился и качал головой, а Сьюзи чувствовала смутную тревогу где-то в животе — как будто она знала о Турнире что-то плохое, но не могла вспомнить, что именно.

— Гарри не должен участвовать, — сказал Сириус твёрдо. — Ему всего четырнадцать.

— Ему четырнадцать, Сириус. Он не может участвовать — возрастное ограничение семнадцать.

— Это Хогвартс, — мрачно ответил он. — Там всегда всё идёт не по плану.

Октябрь принёс первые холода и первые письма от Гарри. Сова прилетела поздно вечером, когда они ужинали на кухне — Сьюзи приготовила рагу, и Сириус ел молча, глядя в тарелку. Письмо упало на стол, и он схватил его быстрее, чем она успела моргнуть.

— Что он пишет? — спросила она, подаваясь вперёд.

— Турнир, — Сириус пробежал глазами по строчкам, и его лицо помрачнело. — Его имя попало в Кубок Огня. Кто-то вбросил его туда. Он не подавал заявку, но Кубок выбрал его.

— Но как? Ему же четырнадцать! Возрастная линия Дамблдора...

— Кто-то обошёл её. Кто-то могущественный. — Он отложил письмо и посмотрел на неё. — Это ловушка. Я знаю, что это ловушка. Кто-то хочет, чтобы он участвовал.

Сьюзи почувствовала, как холодок пробежал по спине. Ловушка. Это слово отозвалось в ней чем-то странным — как будто она уже слышала его. В каком-то другом месте. В каком-то другом времени.

— Первое испытание — драконы, — продолжал читать Сириус. — Он прошёл его. Он украл яйцо у венгерской хвостороги. — В его голосе прозвучала смесь ужаса и гордости. — Мальчик украл яйцо у дракона.

— Он весь в отца, — тихо сказала Сьюзи.

— И в мать. Лили тоже была безрассудной, когда дело касалось... — он осёкся. — Когда дело касалось тех, кого она любила.

Они замолчали. Каждый думал об одном и том же — о ночи в Годриковой Впадине, о зелёной вспышке, о мальчике, который выжил.

— Напиши ему, — сказала Сьюзи. — Скажи, чтобы был осторожен.

— Я всегда это говорю.

— Скажи ещё раз.

Он написал. Письмо ушло с совой, и они остались ждать.

Орден Феникса начал собираться на Гриммо в ноябре. Дамблдор решил, что дом Блэков станет штаб-квартирой — всё равно Сириус не мог выходить, а дом был защищён древними чарами, которые делали его невидимым для посторонних. Сьюзи была рада. Дом оживал, когда в нём были люди. Шум, голоса, споры, звон посуды на кухне — всё это отвлекало от тишины, которая по ночам становилась невыносимой.

Грюм приходил первым, и каждый его визит начинался одинаково: он распахивал дверь, входил, стуча деревянной ногой, и его волшебный глаз начинал бешено вращаться, осматривая каждый дюйм коридора.

— Блэк! — рявкал он с порога. — Почему у тебя в коридоре до сих пор висит гобелен с Пожирателями Смерти?

— Потому что я не могу его снять — на нём наложены чары, приклеивающие его к стене навечно, — отвечал Сириус, появляясь из гостиной.

— Ерунда. Давай я его сожгу.

— НЕ СМЕЙ! — взвывала Вальбурга из своего портрета. — Это фамильная реликвия! Ему пятьсот лет!

— ЗАТКНИСЬ, МАМА! — орал Сириус в ответ.

И так каждый раз.

Однажды вечером Грюм задержался на кухне и заставил Сьюзи практиковать новое защитное заклинание.

— Ещё раз, — командовал он, пока она пыталась создать щит. — Руку твёрже! Не дёргай палочкой, это тебе не дирижёрская палочка!

— Может, хватит уже держать её за руку, Грюм? — раздался голос Сириуса от двери. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них с ревнивым прищуром.

— Я учу её выживать, Блэк, — ответил Грюм, даже не обернувшись. — А не танцевать вальс. Если ты хочешь, чтобы твоя жена осталась жива, когда Пожиратели придут за тобой, — пусть учится.

Сириус ничего не ответил, но остался стоять в дверях до конца тренировки.

Эммелина Вэнс приходила с отчётами — сухими, деловыми, но от этого не менее тревожными. Пожиратели активизировались. Они искали что-то. Или кого-то. Нападения на магловские деревни участились, а в Министерстве по-прежнему делали вид, что ничего не происходит. Сьюзи слушала эти новости и чувствовала, как внутри нарастает глухая, непонятная тревога. Она смотрела на Сириуса — на его измождённое лицо, на седину в волосах, на шрамы на руках — и думала: «Если они найдут его, если они придут сюда...»

— Не придут, — говорил Сириус, когда она делилась с ним своими страхами. — Этот дом защищён лучше, чем Азкабан.

— Азкабан тоже считался неприступным, — отвечала она. — Но ты сбежал.

— Я особенный.

— Ты невыносим.

— Но ты меня любишь.

— К сожалению.

Он смеялся и притягивал её к себе. И на несколько минут всё становилось хорошо.

Аберфорт приходил с выпивкой и рассказами о Дамблдоре. Он садился на кухне, разливал огневиски по стаканам и начинал очередную историю — о том, как Альбус в молодости пытался дрессировать феникса, или о том, как они с ним подрались из-за козы (буквально — из-за козы). Сириус ржал в голос, откинувшись на спинку стула, а Сьюзи улыбалась, подперев щёку рукой. Но краем глаза она замечала, как тени в углу комнаты иногда сгущаются — на секунду, не больше. Как будто кто-то стоял там и смотрел.

Она моргала — и тени снова становились просто тенями.

В ноябре она начала замечать странности чаще.

Она шла по коридору второго этажа — и вдруг услышала плеск воды. Громкий. Отчётливый. Как будто кто-то уронил что-то тяжёлое в воду. Она обернулась — коридор был пуст. Она посмотрела под ноги — пол был сухим.

— Сириус? — позвала она. — Ты наверху?

— На кухне! — донёсся его голос снизу.

Она спустилась, ничего не сказала. Просто списала на усталость.

В другой раз она стояла перед зеркалом в ванной и расчёсывала волосы. Подняла голову — и замерла. Из зеркала на неё смотрела женщина с тёмными волосами и карими глазами. Лиззи Грей. Та, кем она была в своём «сне». Женщина в зеркале смотрела на неё с выражением отчаяния, и её губы шевелились, но Сьюзи не слышала слов. Она моргнула — и увидела своё обычное отражение. Светлые кудри. Голубые глаза.

— Приснится же, — пробормотала она и продолжила расчёсывать волосы.

Она не обратила внимания. Она никогда не обращала внимания. Это было проще.

Ариана приходила каждую неделю — обнять Сьюзи, рассказать новости, посидеть у камина. Она была связующим звеном между Гриммо и внешним миром — тем миром, куда Сириус не мог выйти. И она всегда чувствовала больше, чем говорила.

— Как он? — тихо спрашивала Ариана, когда Сириус выходил из комнаты.

— Держится. Но ему тяжело. Он как зверь в клетке.

— А ты?

Сьюзи молчала. Она не знала, что ответить.

— Я волнуюсь за тебя, — сказала Ариана однажды вечером, когда они сидели на кухне вдвоём. — Ты выглядишь уставшей. И ты иногда смотришь в пустоту и молчишь. Как будто ты где-то не здесь.

— Я... — Сьюзи запнулась. — Мне иногда кажется, что я живу не свою жизнь. Что я должна быть где-то ещё.

— Где?

— Не знаю. Поэтому и страшно. Иногда мне снятся сны. Очень яркие. О пещере. Об инфералах. О том, как Сириус спасает Регулюса. И эти сны кажутся более реальными, чем... чем это. — Она обвела рукой кухню.

— Может, это не просто сны, — сказала Ариана. — Может, ты видишь что-то, чего другие не видят. Как я. Как все странные люди в этом мире.

— И что мне с этим делать?

— Не знаю. Но ты не одна. Помни это.

Сьюзи кивнула, но внутри неё всё равно было холодно.

В декабре выпал снег. Лондон стал тише — снег глушил звуки, укутывал улицы белым одеялом. На Гриммо стало уютнее — Сьюзи развесила гирлянды, которые нашла в сундуке на чердаке, и по дому разлился тёплый золотистый свет. Она достала старые рождественские украшения, и Сириус долго смотрел на них, прежде чем взять в руки одну из игрушек — стеклянный шар с крошечным оленем внутри.

— Это моё, — сказал он. — Мне подарил дядя Альфард. Единственный нормальный человек в этой семейке.

Она подошла и взяла его за руку.

— Повесим его на ёлку?

— Обязательно.

Рождество на Гриммо вышло шумным и странным. Гарри приехал 24 декабря — взъерошенный, уставший, но с улыбкой. За ним следом явились Рон и Гермиона — они не могли оставить друга одного, а Дамблдор дал разрешение. Ариана пришла с подарками — для каждого, даже для Грюма, который «случайно» заглянул на огонёк. Аберфорт принёс три бутылки огневиски и заявил, что не уйдёт, пока они их не прикончат.

— Это дом Блэков? — спросил Рон, оглядывая тёмный коридор с головами домовых эльфов на стенах. — Выглядит как... ну, как дом, где живут вампиры.

— Спасибо, — сухо ответил Сириус. — Моя мать именно такого эффекта и добивалась.

Вальбурга за стеной заорала что-то про грязнокровок и предателей крови. Гермиона побледнела, но Сьюзи положила руку ей на плечо:

— Не обращай внимания. Она орёт на всех. Даже на него. — Она кивнула на Сириуса.

— Особенно на меня, — подтвердил он. — У нас с ней особые отношения.

За ужином было шумно и тепло. Грюм рассказывал о своих лучших операциях — истории становились всё более неправдоподобными с каждым глотком огневиски. Аберфорт спорил с Арианой о квиддиче — он болел за «Пушек Педдл», она за «Холихедских Гарпий». Гарри смеялся над шутками Рона, а Гермиона закатывала глаза.

— Расскажи о втором испытании, — попросил Сириус, и все затихли.

Гарри отложил вилку.

— Там было озеро, — начал он. — Нам нужно было найти то, что у нас украли. Оказалось — это были люди. Близкие нам люди. Я должен был спасти Рона. Гермиону должен был спасать Виктор Крам, а Флёр — свою сестру. Но Флёр не справилась с гриндилоу, и я... я не мог оставить её сестру там. Я забрал обеих.

Сириус слушал, и его лицо становилось всё мрачнее.

— Ты мог погибнуть, — сказал он, когда Гарри закончил. — Ты нырнул в ледяное озеро, полное гриндилоу и русалок, чтобы спасти чужих людей. Ты понимаешь, что это безумие?

— Но я же не погиб, — ответил Гарри. — Я спас их.

— Это не оправдание! — Сириус ударил ладонью по столу.

Сьюзи положила руку ему на плечо.

— Он здесь, — тихо сказала она. — Он в безопасности. Сейчас. Здесь. С нами.

Сириус выдохнул и опустил голову.

— Прости, — сказал он. — Просто я... я не могу потерять тебя. Ты всё, что у меня осталось от Джеймса и Лили.

Гарри смотрел на него, и в его зелёных глазах было что-то, чего Сьюзи никогда не видела раньше. Понимание. Как будто он только сейчас осознал, что Сириус — не просто друг его родителей. Что он — семья. Единственная семья, которая у него осталась.

— Вы не потеряете меня, — сказал Гарри. — Я обещаю.

Ночью, когда все разъехались, дом снова опустел. Сириус сидел в гостиной у камина и смотрел на огонь. Сьюзи села рядом с ним на пол и прислонилась головой к его коленям.

— О чём ты думаешь? — спросила она.

— О тебе. О Гарри. О том, что ты странная.

— Странная?

— Иногда ты смотришь в пустоту и молчишь. Иногда вздрагиваешь без причины. Иногда смотришь на меня так, будто не веришь, что я настоящий.

Она подняла на него глаза.

— Я верю. Просто...

— Что?

— Иногда мне кажется, что я живу не свою жизнь. Что я должна быть где-то ещё. С тобой. Но в другом месте. В другом времени.

— Где? — он посмотрел на неё серьёзно, без тени насмешки.

— Не знаю. Поэтому и страшно.

Он взял её за руку. Его пальцы были холодными, но хватка — крепкой.

— Где бы ты ни была, — сказал он, — я с тобой. Даже если это какая-то другая реальность. Даже если это всё — просто сон.

Она нахмурилась. Что-то в его словах было странным. Что-то...

Но она не успела додумать. Он наклонился и поцеловал её в лоб, и тревога отступила. На время.

Глубокой ночью Сьюзи проснулась. В доме было тихо — даже Вальбурга спала за своей занавеской. Сириус дышал ровно и спокойно, его рука лежала на её плече. Она осторожно высвободилась и встала.

Ей хотелось пить. Или, может быть, просто пройтись — размять ноги, прогнать остатки смутного сна, который уже ускользал из памяти. Она спустилась на кухню, налила воды и стояла у окна, глядя на падающий снег.

А потом она услышала крик.

Далекий. Хриплый. Полный такой боли, что у неё волосы встали дыбом. Это был не крик Вальбурги. Не крик с улицы. Это был крик изнутри. Из самой глубины дома. Или из глубины её сознания.

Она поставила стакан и медленно пошла на звук. Через коридор. Вверх по лестнице. Мимо портретов спящих предков. Крик становился тише, но отчётливее. Как будто он был не снаружи, а внутри её головы.

Она остановилась у двери в ванную. Толкнула её. Зажгла свет. Подошла к зеркалу.

И замерла.

Из зеркала на неё смотрела другая женщина. Лицо разбито в кровь. Губа рассечена, один глаз заплыл. Светлые кудри слиплись от крови. А в глазах — тех самых голубых глазах, которые Сьюзи видела в своём отражении каждое утро, — стояла невыносимая, всепоглощающая боль.

Женщина в зеркале открыла разбитые губы. И прошептала — одними губами, без звука:

— Проснись.

Сьюзи отшатнулась. Моргнула. И снова увидела себя — обычную, бледную, с тёмными кругами под глазами, но целую. Без крови. Без синяков.

— Это просто нервы, — прошептала она своему отражению. — Просто нервы.

Она выключила свет и вернулась в постель. Сириус во сне притянул её к себе и пробормотал что-то неразборчивое. Она закрыла глаза.

Завтра будет новый день. Завтра она продолжит делать вид, что всё в порядке. Завтра она снова не обратит внимания на крик.

А где-то далеко — или близко, в самой глубине её сознания, — кто-то продолжал звать её по имени.

И она не слышала.