За закрытой дверью или история Сьюзан Фоули

Пятое июня 1994 года. Гриммо, 12.

Сьюзи не спала. Она сидела в гостиной, завернувшись в старый плед — тот самый, который Сириус когда-то подарил ей на их первое совместное Рождество в доме Альфарда. Она хранила его все эти годы. Он всё ещё пах им.

Ариана уехала в Нью-Йорк ещё в мае — её дедушка Джейкоб умер во сне, тихо и спокойно, в своей пекарне, окружённый запахом корицы и ванили. Сьюзи получила письмо от Куинни, написанное дрожащим почерком: «Он ушёл с улыбкой. Он сказал, что увидит меня позже. Ты знаешь, я ему верю». Ариана осталась поддержать бабушку. Сьюзи осталась одна в огромном тёмном доме.

Но сегодня она не чувствовала одиночества. Сегодня всё должно было измениться.

Она не знала, во сколько он придёт. Не знала, придёт ли вообще — вдруг что-то случилось, вдруг его схватили, вдруг дементоры нашли его? Кулон-руна на шее был горячим. Это означало, что он жив. Но где? Как далеко? Что с ним?

Она мерила шагами гостиную. Подходила к окну. Возвращалась к камину. Садилась в кресло — и тут же вставала снова. Часы на каминной полке тикали медленно, издевательски медленно, каждая секунда тянулась как час. Портрет Вальбурги дремал, но даже он, казалось, чувствовал напряжение — старуха ворчала во сне и дёргала головой.

Кричер принёс чай. Сьюзи не притронулась к нему. Она не могла есть, не могла пить, не могла думать ни о чём, кроме одного: он придёт. Сегодня. Сейчас. Скоро.

В три часа ночи в дверь постучали.

Сьюзи замерла. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Она не побежала — ноги не слушались. Она медленно, как во сне, прошла через холл, чувствуя, как дрожит каждая клетка тела. Руки тряслись так сильно, что она едва справилась с замком. Дверь распахнулась.

На пороге стоял Сириус.

Первое, что она увидела — его глаза. Те самые, серые, как грозовое небо. Те самые, в которые она смотрела тысячи раз. Те самые, которые снились ей каждую ночь. Они были живыми. Настоящими. Здесь.

Только сейчас Сьюзи рассмотрела его нормально. Он был тощим — ужасно, нечеловечески тощим. Одежда висела на нём, как на вешалке. Рёбра проступали даже сквозь рубашку, которую она не узнала — наверное, украл где-то по дороге. Волосы спутались в колтуны, лицо заросло щетиной, под глазами залегли глубокие тени. На шее — шрам, которого не было раньше.

Но он улыбался. Той самой улыбкой, от которой у неё всегда теплело внутри. Улыбкой, которую она помнила с пяти лет.

— Привет, — прошептал он. Голос был хриплым, надтреснутым, но таким родным. — Я вернулся. Я же обещал.

Сьюзи не ответила. Она просто рухнула вперёд — в его объятия, которые распахнулись навстречу. И зарыдала.

Это был не плач. Это был вой. Звериный, страшный, разрывающий горло. Все двенадцать лет одиночества, все ночи, когда она лежала в пустой постели и шептала его имя, все дни рождения, которые она встречала одна, все слёзы, которые она выплакала в подушку, — всё это вырвалось наружу. Она рыдала, вцепившись в его плечи, чувствуя, какие они костлявые, как мало от него осталось, как много он потерял.

— Двенадцать лет, — выдохнула она сквозь слёзы. — Двенадцать лет, Сириус. Двенадцать лет. Я ждала тебя каждый день. Каждую секунду. Я разговаривала с тобой по ночам, когда никто не слышал. Я рассказывала тебе о Гарри, о близнецах, о школе. Я говорила с твоей фотографией. Я спала в твоей старой футболке, пока она не истлела. Я...

— Я знаю, — прошептал он, и его голос дрогнул. По его щекам тоже текли слёзы. Сириус Блэк не плакал никогда — но сейчас он плакал. — Я тоже. Каждую секунду. Ты была единственным, что держало меня. Я думал о тебе. Представлял твоё лицо. Твои кудри. Твой смех. Я говорил себе: я выживу. Я вернусь к ней. Я обещал.

Они стояли в дверях — двое людей, прошедших через ад. Она прижималась к его груди и слушала, как бьётся его сердце. Быстро, но ровно. Живое. Он гладил её по волосам, целовал в макушку, в висок, в щёку. Его руки, худые и холодные, обнимали её так крепко, будто он боялся, что она исчезнет.

— Ты такой худой, — прошептала она, ощупывая его плечи, спину, рёбра. — Ужасно худой. Они что, вообще тебя не кормили?

— Кормили. Раз в день. Но я отказывался.

— Почему?!

— Чтобы похудеть. Чтобы проскользнуть через решётку в форме собаки.

Сьюзи замерла. А потом заплакала с новой силой — от ужаса, от гордости, от любви.

— Ты сумасшедший, — прошептала она. — Ты абсолютно, совершенно сумасшедший.

— Я знаю. Но это сработало.

Она рассмеялась сквозь слёзы. Смех получился истерическим — она уже не контролировала ни эмоции, ни голос, ни тело. Ноги подкосились, и Сириус подхватил её, не давая упасть.

— Я держу тебя, — тихо сказал он. — Держу.

Она уткнулась лицом в его плечо и просто дышала. Его запах — другой, не тот, что раньше. В нём не было дорогого одеколона и сигаретного дыма. В нём был холод, ветер, дорожная пыль. Но где-то глубоко, под всем этим, оставался он. Её Сириус.

— Пойдём, — сказала она наконец, отстраняясь. — Ты, наверное, голодный. Я приготовлю поесть.

— Ты умеешь готовить?

— Научилась. Пока тебя не было.

Она провела его на кухню. Зажгла свет — и Сириус зажмурился. После тусклого света Азкабана и пещеры даже простая кухонная лампа казалась ослепительной.

— Садись, — сказала она, пододвигая ему стул. — Я быстро.

Она суетилась у плиты — резала хлеб, доставала сыр, заваривала чай. Руки всё ещё дрожали, но движения были привычными. За эти годы она научилась готовить. Сначала — потому что Кричер отказывался подавать еду «предательнице крови». Потом — потому что это успокаивало.

Сириус сидел за столом и смотрел на неё. Просто смотрел. Как она двигается, как поправляет волосы, как хмурится, когда что-то не получается. Он запоминал каждую деталь. Каждую чёрточку. Каждое движение. Двенадцать лет он представлял её лицо — и теперь боялся, что это сон.

— Ты настоящая? — спросил он вдруг.

Сьюзи обернулась.

— Что?

— Ты настоящая? Это не сон? Мне часто снилось, что я возвращаюсь. А потом я просыпался в камере.

Она подошла к нему, взяла его руку и прижала к своей щеке.

— Я настоящая. Чувствуешь?

Он чувствовал. Тёплая. Живая. Настоящая.

— Я здесь, Сириус. Ты дома.

Он закрыл глаза. По щекам снова потекли слёзы.

Они ели молча. Сириус — жадно, быстро, будто боялся, что еду отнимут. Сьюзи смотрела на него и чувствовала, как сердце разрывается от боли и счастья одновременно. Она пододвигала ему ещё хлеба, ещё сыра, ещё чая. Он ел, и постепенно его движения становились спокойнее.

— Прости, — сказал он, отставляя тарелку. — Я, кажется, съел всё, что было.

— Ничего. Я ещё приготовлю. — Она помолчала. — Знаешь, сколько раз я представляла этот момент? Ты, я, кухня. Тосты.

— Тосты подгорели?

— Конечно, подгорели. Ты же их готовил.

Он рассмеялся — хрипло, но искренне. И от этого смеха у Сьюзи перехватило дыхание. Она ждала этого смеха двенадцать лет.

После ужина они перешли в гостиную. Сириус сел на диван — впервые за двенадцать лет он сидел на мягком. Сьюзи села рядом, прижалась к нему.

— Расскажи мне, — попросил он. — Всё. Что я пропустил.

И она рассказала. О том, как Дамблдор пришёл к ней в дом Альфарда и сказал, что Сириуса посадили. Как она упала на пол и не могла встать несколько часов. Как Ариана держала её за руку. Как она переехала на Гриммо и портрет Вальбурги орал на неё. Как она нашла диктофон Марлин и узнала правду о Питере. Как стала преподавателем в Хогвартсе и учила Гарри. Как близнецы Уизли напоминали ей Джеймса и Сириуса. Как Гарри поймал снитч в первом же матче.

Сириус слушал, не перебивая. Иногда кивал. Иногда сжимал её руку. Иногда улыбался. Она рассказывала о том, как каждое полнолуние ходила в Запретный лес в форме лисы — в надежде увидеть его. Как однажды увидела чёрного пса и не могла обратиться в человека, потому что рядом был Римус. Как плакала потом до утра.

— Я знаю, — тихо сказал Сириус. — Я видел тебя. Каждый раз. Я хотел подойти, но не мог. Слишком опасно.

— Ты был там? Каждый раз?

— Каждый. Я охранял вас. Тебя и Римуса.

Сьюзи снова заплакала. Она плакала уже, кажется, несколько часов подряд — и всё равно слёзы не кончались.

Потом она рассказала ему о маховике времени. О том, что Ариана знала. О том, что они с Арианой собирали папку годами. Все Пожиратели, все нападения, все смерти. Всё, что можно изменить.

— Мы можем вернуться, — сказала она. — На наш пятый курс. Мы можем спасти Регулуса. Твоего брата. Он умрёт, если мы не вмешаемся.

Сириус замер.

— Регулус?

— Да. Он умрёт в пещере, пытаясь уничтожить крестраж Волдеморта. Но если мы вернёмся раньше...

— Мы сможем спасти его.

— Да. И не только его. Лили и Джеймса. Марлин. Мэри. Мы знаем, что произойдёт. Мы знаем, кто предатель. Мы можем изменить всё.

Сириус долго молчал. Потом спросил:

— Что нужно сделать?

— Маховик времени. Очень мощный. Он хранится в Министерстве магии, в Отделе тайн. Если мы добудем его...

— Мы добудем.

Они пробрались в Министерство через три дня.

Это было самое опасное, что они делали в жизни — даже опаснее, чем битвы с Пожирателями, даже опаснее, чем побег из Азкабана. Сириус в форме пса — чёрного, тощего, но всё ещё быстрого. Сьюзи в форме лисы — белой, изящной, бесшумной. Они проскользнули мимо охраны, используя тайные ходы, о которых знали только бывшие члены Ордена. Спустились в Отдел тайн — туда, где хранились самые опасные артефакты магического мира.

Маховик времени лежал под стеклянным колпаком — маленький, золотой, с мерцающими песчинками. Вокруг него стояли защитные чары.

— Я сниму, — прошептала Сьюзи, возвращаясь в человеческую форму. — Ты на стрёме.

Она работала быстро — она готовилась к этому. Заклинания одно за другим спадали. Стекло поднялось. Сьюзи протянула руку и взяла маховик.

Он был тёплым. Живым. Она чувствовала его силу.

— Получилось, — прошептала она. — Сириус, получилось.

Они выбрались так же бесшумно, как вошли. Никто не заметил. Никто не заподозрил. Когда они вернулись на Гриммо, рассвет уже окрашивал крыши Лондона в розовый.

Дни потянулись один за другим. Сьюзи уволилась из Хогвартса — написала Дамблдору длинное письмо, в котором объяснила всё. Он ответил коротко: «Я понимаю. Берегите себя. Вы всегда были лучшими из нас».

Сириус постепенно приходил в себя. Первые дни он спал почти постоянно — его организм, измученный годами недоедания, требовал отдыха. Сьюзи лежала рядом, обнимала его и слушала дыхание. Иногда он просыпался в панике — ему снился Азкабан, — и она гладила его по голове, шептала: «Ты дома. Ты в безопасности. Я рядом».

Он начал есть больше. Сначала — понемногу, потому что желудок отвык от нормальной пищи. Потом — всё больше и больше. Сьюзи готовила ему каждый день: супы, каши, запеканки. Он смеялся над ней: «Ты хуже мадам Помфри». Но слушался. Постепенно его щёки перестали быть впалыми, а рёбра — выпирать так страшно. Он начал шутить — сначала робко, потом всё смелее. Однажды утром она проснулась от запаха горелого хлеба и обнаружила его на кухне.

— Ты что делаешь?!

— Готовлю завтрак. — Он виновато посмотрел на сковородку. — Но, кажется, опять подгорели.

Сьюзи рассмеялась и заплакала одновременно.

— Ты не меняешься, Блэк.

— Стараюсь, Фоули.

— Я уже давно Блэк, забыл?

— Помню. Поэтому и стараюсь.

Они сидели на кухне, ели подгоревшие тосты и смеялись. И в этот момент Сьюзи поняла: он возвращается. Медленно, постепенно, но возвращается. Тот Сириус, которого она помнила — наглый, смешливый, безумно любящий, — он всё ещё был там. Под слоем боли и шрамов. Он никуда не делся.

Вечерами они сидели в гостиной, разбирали папку. Все записи, все имена, все даты. Сьюзи показывала ему каждую страницу.

— Вот здесь — нападение на магловскую деревню в семьдесят девятом. Мы можем предотвратить его. Вот здесь — смерть Марлин. Мы знаем, когда это случится. Мы можем успеть.

— А Мэри? — тихо спросил Сириус.

— Мэри... мы попытаемся. Но ты должен знать: даже с маховиком мы не можем гарантировать, что спасём всех. Что-то может пойти не так.

— Но мы попытаемся.

— Да. Попытаемся.

Однажды вечером, когда они закончили разбирать папку, Сириус вдруг сказал:

— Знаешь, я иногда думаю: а что, если я не справлюсь? Что, если я снова облажаюсь?

Сьюзи взяла его за руку.

— Ты не облажаешься. Мы сделаем это вместе.

— А если нет?

— Тогда хотя бы попытаемся. И этого достаточно.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Я люблю тебя. Ты знаешь это?

— Знаю. Ты говорил.

— Я буду говорить это каждый день. Каждую минуту. Ты ждала меня двенадцать лет. Я буду напоминать тебе, что это того стоило.

Слёзы снова потекли по её щекам.

— Уже стоило, — прошептала она. — Ты здесь. Этого достаточно.

В ту ночь Сьюзи впервые за двенадцать лет уснула спокойно.

Она лежала у Сириуса на руках, прижавшись к его груди, и слушала, как бьётся его сердце. Ровно, спокойно, надёжно. Он обнимал её — уже не так крепко, как в первые дни, когда боялся, что она исчезнет. Теперь его объятия были расслабленными, тёплыми, домашними. Он гладил её по волосам и что-то тихо напевал — какую-то старую мелодию, которую она не слышала раньше.

— Что это? — прошептала она.

— Песня, которую пела моя бабушка. Пока мать не запретила. Я вспомнил её в Азкабане. Она помогала.

— Спой ещё.

Он запел снова — тихо, негромко, немного фальшиво. Но Сьюзи было всё равно. Она закрыла глаза и впервые за двенадцать лет не боялась спать.

За окном занимался рассвет. В камине догорал огонь. Кричер тихо ворчал в подвале. Портрет Вальбурги молчал. А двое людей, прошедших через войну, потери и разлуку, лежали в обнимку в старом доме на Гриммо.

Они были дома.