Письмо
Мэри Макдональд перестала говорить через три дня после похорон Марлин.
Сначала все думали, что это пройдёт. Что ей нужно время. Что горе должно выплеснуться слезами, криком, чем угодно — и тогда станет легче. Но Мэри не плакала. Не кричала. Она просто сидела у окна и смотрела на улицу, и её глаза были пустыми, как у фарфоровой куклы.
Сьюзи приходила каждый день. Приносила еду — Мэри не ела. Заваривала чай — Мэри не пила. Садилась рядом и говорила что-то — Мэри не отвечала. Иногда Сьюзи просто сидела молча, держа её за руку, и это было единственное, что хоть как-то связывало Мэри с реальностью.
— Она любила март, — сказала Мэри однажды. Это были её первые слова за четыре дня.
Сьюзи вздрогнула.
— Что?
— Марлин. Она говорила: «Март — это мой месяц. В марте всё просыпается. И я тоже». — Голос Мэри был ровным, как натянутая струна. — Она всегда просыпалась. А теперь нет.
Сьюзи сжала её руку.
— Мэри...
— Я плохая подруга, — продолжала Мэри, глядя в окно. — Я должна была быть с ней. Должна была что-то сделать. Я сидела здесь, в этом доме, и думала, что всё будет хорошо. А её убивали.
— Ты не могла знать.
— Я ничего не могла. — Мэри наконец повернулась к ней, и Сьюзи увидела, что в её глазах нет ничего. Вообще. Только пустота. — Я никогда ничего не могла.
Она снова отвернулась к окну. Сьюзи осталась сидеть рядом, не зная, что сказать. Слова не работали. Ничто не работало.
Мэри вспоминала.
Она вспоминала, как на пятом курсе Марлин ворвалась в их спальню с криком «Я ПРИДУМАЛА ГЕНИАЛЬНЫЙ ПЛАН!» — и план, разумеется, оказался идиотским. Как они красили ногти в полночь перед экзаменом по зельям и спорили, какой цвет больше подходит для бунта. Как Марлин сказала: «Если я умру первой, ты должна найти самую красивую юбку на мои похороны». Мэри тогда рассмеялась и ответила: «Ты не умрёшь, дурочка».
Марлин умерла.
Мэри не нашла юбку.
Она вспоминала, как они сидели на подоконнике в гостиной Гриффиндора и говорили о будущем. Марлин хотела открыть своё дело — что-то связанное с магловской модой. «Представляешь, — говорила она, — волшебники в джинсах. Это будет революция!» Мэри хотела работать с растениями — она всегда любила травологию. Они планировали жить рядом, растить детей, стареть вместе.
Теперь Мэри сидела одна в пустой квартире и смотрела в стену. Растения на подоконнике засохли — она забывала их поливать.
Она думала о Римусе. О том, как он смотрел на неё — будто она была чем-то драгоценным. Как он касался её руки — осторожно, будто боялся сломать. Как он сказал: «Я не думал, что кто-то сможет полюбить меня». А она ответила: «Я смогла».
Она любила его. Очень. Так, как не любила никого.
Но теперь, когда она смотрела в зеркало, она не видела ту Мэри, которую он полюбил. Та Мэри была тихой, но живой. Спокойной, но тёплой. А эта... эта была пустой оболочкой. Сломанной куклой.
Она думала о Лили. О том, как Лили попросила её стать крёстной. «Ты — самая добрая душа, которую я знаю, — сказала Лили. — Мой ребёнок будет счастлив, если ты будешь рядом». Мэри тогда заплакала — от радости. Она пообещала, что будет лучшей крёстной в мире.
Теперь она не могла представить, что будет держать на руках ребёнка. Её руки были холодными. Они не могли держать ничего.
Она думала о Сьюзи. О том, как Сьюзи приходила каждый день, приносила чай, держала за руку. О том, как она боролась со своими собственными кошмарами, но всё равно находила силы для других. Мэри восхищалась ею. Но восхищение не спасало от пустоты.
Пустота росла.
С каждым днём она занимала всё больше места. Сначала она была маленькой — как точка в груди. Потом разрослась до размеров кулака. Потом заполнила всю грудную клетку. Теперь она была везде — в руках, в ногах, в голове. Мэри дышала пустотой. Ела пустоту. Спала с пустотой.
Она больше не хотела бороться.
Она не могла объяснить это — не могла найти слов. Но где-то глубоко внутри она знала: Марлин была частью её. Они были как сёстры — разные, но связанные чем-то невидимым. И когда Марлин умерла, часть Мэри умерла вместе с ней. Осталась только оболочка.
Она не хотела жить в мире, где Марлин не врывается в комнату с криком «У МЕНЯ ЕСТЬ ИДЕЯ!». Где не слышно её смеха. Где её фотоаппарат лежит на полке и собирает пыль.
Она хотела к ней.
Решение пришло не внезапно — оно зрело несколько недель. Мэри просто поняла, что больше не может. Не хочет. Не будет.
Она достала пергамент и села за стол. Руки дрожали, но она заставила себя писать.
«Дорогие мои.
Я не знаю, как объяснить. Я пыталась. Правда, пыталась. Но я больше не могу.
Сьюзи, ты самая сильная из нас. Не вини себя. Ты делала всё, что могла. Ты приходила каждый день. Ты держала меня за руку. Но мои руки уже ничего не чувствуют.
Лили, прости меня. Я обещала быть крёстной для твоего малыша. Я так ждала этого. Но я не смогу. Я не смогу быть рядом. Ты будешь прекрасной матерью. Я знаю.
Римус. Римус, Римус, Римус. Я пишу твоё имя и плачу. Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, что это единственное, что я ещё чувствую. Ты дал мне столько счастья. Ты заслуживаешь кого-то, кто сможет быть с тобой. Кто не сломан. Прости меня. Прости, прости, прости.
Марлин. Я иду к тебе. Надеюсь, ты ждёшь меня там. Надеюсь, у тебя есть фотоаппарат.
Я вас всех очень люблю. Правда. Но я устала. Я так устала.
Мэри».
Она положила письмо на стол, прижав его кружкой — той самой, из которой они с Марлин пили чай. Потом встала, взяла табуретку и верёвку.
Солнце светило в окна.
Сьюзи проснулась с лёгким сердцем.
Впервые за много недель ей не снились кошмары. Ни Волдеморта, ни смертей, ни зелёного света. Просто сон — спокойный, глубокий, без сновидений. Она открыла глаза и увидела солнечный свет на стене — яркий, тёплый, майский.
— Доброе утро, — пробормотал Сириус, притягивая её ближе.
— Доброе. — Она улыбнулась. — Кажется, сегодня хороший день.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Солнце светит. Лили через четыре месяца рожать. Я хочу навестить Мэри — может, сегодня она наконец поест.
Сириус поцеловал её в лоб.
— Удачи.
Она оделась легко — майское тепло позволяло. На шее, как всегда, висели два кулона: серебряная руна от Сириуса и золотая звёздочка от Арианы. Она коснулась руны — та была прохладной.
— Я скоро вернусь, — сказала она и трансгрессировала.
У дома Мэри было тихо. Слишком тихо. Сьюзи подошла к двери и постучала. Никто не открыл. Она постучала снова.
— Мэри? Это я!
Тишина.
Она нахмурилась. Мэри редко выходила из дома — с тех пор как Римус ушёл на задание, она почти не покидала квартиру. Может, спит? Сьюзи достала запасной ключ — Мэри дала его на случай чрезвычайной ситуации — и открыла дверь.
Внутри стоял запах.
Неприятный. Тяжёлый. Такой, от которого желудок сжимается в комок.
— Мэри? — позвала Сьюзи, но голос уже дрогнул.
В гостиной было пусто. На столе — кружка, а под ней — пергамент. Сьюзи не стала читать сразу. Она пошла дальше. Дверь в спальню была закрыта.
— Мэри, ты там? — её рука легла на ручку. — Я зайду, ладно?
Тишина.
Она открыла дверь.
И закричала.
Тело висело под потолком. Верёвка. Табуретка, отброшенная в сторону. Лицо — бледное, с открытыми глазами, которые смотрели в никуда. Губы чуть приоткрыты, будто Мэри хотела что-то сказать в последний момент, но не успела.
Сьюзи упала на колени. Ноги просто перестали держать. Она смотрела на тело, и её мозг отказывался принимать увиденное. Мэри. Мэри. МЭРИ.
— Нет, — выдохнула она. — Нет-нет-нет-нет-нет...
Кулон на её шее начал теплеть. Руна, которую Сириус подарил ей на Рождество — «если нагреется, значит, я в опасности». Но Сьюзи не замечала этого. Она смотрела на Мэри — ту, которая ещё вчера сидела у окна, ту, которая обещала быть крёстной, ту, которая любила Римуса и смеялась над шутками Марлин.
Мэри больше не смеялась.
Сириус появился через тридцать секунд.
Он почувствовал тепло своей руны в тот же момент, что и Сьюзи. Сердце рухнуло в пятки. Он знал, куда она пошла. Он схватил палочку и трансгрессировал, даже не успев никому ничего сказать.
Он появился в гостиной и сразу увидел её — Сьюзи на коленях на полу спальни, перед ней что-то... кто-то...
— Нет, — выдохнул он. — Только не это. Блять.
Он медленно подошёл и увидел Мэри.
Он закрыл глаза на секунду. Всего на одну секунду. Потом открыл, опустился рядом со Сьюзи и крепко обнял её. Она вцепилась в него, как тонущий человек, и зарыдала — громко, страшно, навзрыд. Она кричала что-то, но слов было не разобрать.
— Я не могу, — вырывалось у неё между рыданиями. — Я не могу больше. Сначала Марлин, теперь Мэри. Я не могу. Я не могу. Я НЕ МОГУ.
Сириус держал её и молчал. Его собственные глаза горели, но он не плакал. Он не мог. Кто-то должен был держаться.
Письмо лежало на столе. Он прочитал его — быстро, жадно — и передал Сьюзи. Она прочитала и зарыдала с новой силой.
— Она любила его, — шептала Сьюзи. — Она так его любила. И нас. И Лили. И малыша. Она должна была стать крёстной...
Она не договорила.
Они вызвали авроров. Эммелина прибыла первой — и замерла в дверях.
— О Мерлин, — только и смогла выдохнуть она.
Потом пришли остальные. Никто не говорил. Никто не знал, что сказать.
Джеймсу сообщил патронус Сириуса — большой серебристый пёс, который появился в доме Поттеров и произнёс всего три слова: «Мэри мертва. Приходи».
Джеймс долго стоял посреди гостиной, глядя на то место, где только что был патронус. Лили сидела на диване. Она услышала. Её лицо побелело, как бумага.
— Мэри? — прошептала она. — Наша Мэри?
— Лилс, — Джеймс опустился перед ней на колени. — Тебе нельзя волноваться. Пожалуйста.
— Я не буду, — ответила она, и по её щекам потекли слёзы. — Я не буду. Я держусь. Я просто...
Она не договорила. Джеймс обнял её.
Римус получил патронус поздно вечером. Он сидел у костра где-то в лесах Шотландии, один, в окружении волков, которые не были ему стаей. Патронус — серебристая кошка — появилась из темноты и произнесла голосом Сьюзи:
«Мэри больше нет. Возвращайся».
Он не помнил, как вернулся. Просто шёл, шёл, шёл, пока не оказался у дверей штаб-квартиры. Его лицо было серым. Глаза — красными. Он вошёл в дом Альфарда и остановился посреди гостиной.
— Где она? — спросил он. — Где её... где...
— Её уже забрали, — тихо ответила Сьюзи. — Авроры. Они... готовят к похоронам.
Римус опустился на диван. Он не плакал. Просто смотрел в одну точку.
— Я должен был быть рядом.
— Ты был на задании.
— Я должен был быть рядом. — Он повторил это, как заклинание. — Я знал, что ей плохо. Знал. Я чувствовал. Но я думал — она справится. Она всегда справлялась.
— Она не справилась, — сказала Сьюзи. — Никто из нас не справился.
Римус закрыл лицо руками. И наконец заплакал. Плечи тряслись, дыхание сбивалось, но он не издавал ни звука — только слёзы текли сквозь пальцы.
Похороны прошли через три дня.
Их было двое теперь — две могилы рядом. Марлин и Мэри. Подруги, которые обещали друг другу жить долго и счастливо. Они лежали на одном кладбище, под одним серым небом.
Джеймс держал Лили за руку. Она была в чёрном, с огромным животом, и слёзы текли по её щекам, но она стояла прямо. Ради малыша. Ради Джеймса. Ради всех.
Ариана стояла в стороне. Она не плакала. Она смотрела на могилы и что-то шептала — может, молитву, может, обещание.
Римус стоял ближе всех к могиле. Он держал в руках смятый пергамент — письмо Мэри, то самое, которое нашли на столе. Он перечитывал его снова и снова, и каждый раз его лицо становилось всё более серым.
— «Я люблю тебя», — прочитал он вслух, и его голос дрогнул. — «Ты дал мне столько счастья».
Он замолчал. Больше не смог говорить.
Сьюзи стояла рядом с Сириусом. Она не плакала — слёзы кончились. Она просто смотрела на могилы и чувствовала, как внутри что-то умирает. Не надежда. Что-то другое.
— Мы справимся? — тихо спросила она.
— Вместе, — ответил он. — Как всегда.
Но в этот раз его голос звучал не так уверенно.