Март
Март пришёл в Лондон неожиданно тёплым. Солнце светило так, будто войны не было вовсе, и на ветках деревьев набухали почки. Сьюзи даже открыла окно в гостиной, впуская в дом Альфарда запах сырой земли и чего-то едва уловимого — может быть, надежды.
— Ты слышишь? — спросила она Сириуса.
— Что?
— Тишину. Настоящую. Не ту, которая перед атакой, а просто... тишину.
Он подошёл, обнял её сзади и уткнулся носом в макушку.
— Это ненадолго.
— Я знаю. Но пусть будет.
На кухне Грюм снова проверял чайник. Вчерашнее перемирие закончилось.
— Постоянная бдительность, — буркнул он, заметив взгляд Сьюзи.
— Я уже соскучилась, — честно ответила она.
Марлин любила март.
Она говорила об этом каждый год — с тех пор, как они познакомились на первом курсе. «Март — это мой месяц, — заявляла она, раскинув руки. — В марте всё просыпается. И я тоже».
В то утро она проснулась рано. Солнце заливало её комнату, и на стенах дрожали золотые зайчики. Родители гремели кастрюлями на кухне — готовили что-то вкусное, судя по запаху, жаркое с травами. Марлин потянулась в кровати, улыбнулась и подумала, что сегодня будет хороший день.
— Марлин, доча! — донёсся с кухни голос матери. — Открой двери, пожалуйста, мы тут заняты немного!
— Иду! — крикнула она, натягивая свитер.
Она сунула ноги в тапки и, даже не взяв палочку, пошла к двери. Но на полпути остановилась. Что-то было не так. Какой-то звук за дверью — не шаги, нет. Голос. Приглушённый, но до боли знакомый.
Питер.
Она замерла. Сердце стукнуло где-то в горле. Питер не должен был быть здесь. Питер был на задании с Римусом. Питер...
Она на цыпочках вернулась в комнату и взяла палочку.
Когда она открыла дверь, на пороге стояли четверо. Джон Фоули — высокий, с потухшими глазами и чёрной меткой на левой руке, которую он даже не прятал. Беллатриса Лестрейндж — с безумной улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. Люциус Малфой — холодный, надменный, с тростью в руке. И Питер. Маленький, сгорбившийся, с дёргающимся левым глазом.
— Сюрпри-и-из, деточка, — пропела Беллатриса, растягивая слова, как сладкую отраву.
Марлин побелела. Палочка дрогнула в её руке, но она не опустила её.
— Ты, — выдохнула она, глядя на Питера. — Ты...
— Марлин, я... — начал он, но осёкся.
— Мерзавец! — закричала она, отступая вглубь коридора. — Трус! Тебя все любили! Все! А ты... Ариана верила тебе! Она...
— Ариана — глупая девчонка, — оборвала Беллатриса. — Как и ты.
Марлин не стала ждать. Она побежала.
— МАМА! ПАПА! — её крик разорвал тишину дома. — БЕГИТЕ!
Родители выскочили из кухни — мать с ножом в руке, отец уже с палочкой. Заклинания полетели в коридор сразу, как только они увидели чёрные мантии. Отец Марлин успел отразить два проклятия, прежде чем третье попало ему в плечо. Мать закричала.
Марлин влетела в свою комнату, захлопнула дверь и дрожащими руками схватила с тумбочки маленький магловский диктофон — подарок родителей на семнадцатилетие. «Чтобы записывать свои гениальные мысли», — сказал тогда отец.
Она нажала кнопку записи. Голос дрожал, но она говорила быстро — быстрее, чем слёзы текли по щекам.
— Если я умерла... и кто-то слушает это... — она всхлипнула. — Всё это время предателем был Питер. Питер Петтигрю. Он привёл их сюда. Он...
Из коридора донёсся звук — кто-то произнёс смертельное заклинание. Потом глухой удар. Тело.
Марлин зажала рот рукой.
— Я вас очень любила, — прошептала она в диктофон. — Всех. Сьюзи. Лили. Мэри. Ариану. Даже этого идиота Блэка. И Джеймса. И Люпина. И... всех. Передайте им...
Она не договорила. Бросила диктофон — он залетел под кровать, в пыльную темноту, и затих. Запись продолжалась.
Марлин выбежала из комнаты.
В гостиной лежала мама. Глаза были открыты и смотрели в потолок. На лице застыло удивление — она не ожидала. Марлин упала на колени, схватила её за руку, но рука была холодной. Пальцы не сжались в ответ.
— Мама... мама, вставай... пожалуйста...
— Она не встанет, — холодно произнёс Люциус Малфой. — А вот твой отец ещё может пожить. Если ты ответишь на один вопрос.
Марлин подняла голову. Отец стоял на коленях в углу гостиной. Беллатриса держала палочку у его виска. Он смотрел на дочь и молчал, но в его глазах было всё: беги, не говори им ничего, я люблю тебя.
— Кто Хранитель тайны дома Сьюзан Фоули? — спросил Малфой. — Или Блэк. Мне всё равно, как её называть.
Марлин смотрела на отца. Потом на мать — ту, что лежала на полу. Потом на Питера, который стоял в дверях и смотрел куда угодно, только не на неё.
— Я не скажу, — тихо ответила она.
— Тогда твой отец умрёт.
— Я. Не. Скажу.
Она не знала, кто Хранитель. Знали только Джеймс, Лили, Сириус и Сьюзи. Если она скажет — под ударом окажутся все. Лили с ребёнком. Джеймс. Сьюзи. Она не могла.
Беллатриса расхохоталась.
— Какая храбрая! Обожаю храбрых. Они так вкусно кричат.
— Не трогай её, — прохрипел отец Марлин. — Делайте что хотите со мной, но её...
— Круцио.
Отец закричал. Марлин рванулась к нему, но Люциус удержал её одним взмахом палочки. Она упала на пол, ударилась плечом, но снова поднялась.
— Я не скажу! — закричала она. — Я не предатель! Не то что ты, Питер! Ты — трус! Жалкий, маленький трус!
Питер вздрогнул и отступил в тень коридора. Его левый глаз дёргался.
Беллатриса улыбнулась — широко, жутко.
— Твой отец уже почти готов, — пропела она. — Давай напоследок. Кто Хранитель?
Марлин посмотрела на отца. Он уже не кричал — только хрипел. Глаза закатились.
— Я не скажу, — прошептала она. — Ни за что.
— Ну, как хочешь. — Беллатриса пожала плечами. — Авада Кедавра.
Зелёный свет.
Отец рухнул на пол.
Марлин закричала. Она бросилась на Беллатрису с голыми руками — палочка осталась где-то в коридоре, но ей было всё равно. Беллатриса отшвырнула её, как тряпичную куклу.
— Круцио.
Тело Марлин выгнулось дугой. Боль была такой, что она не могла даже кричать — только открывала рот, хватая воздух, как рыба на берегу.
— Круцио, — повторила Беллатриса с наслаждением. — Круцио. Круцио.
Сколько это длилось, Марлин не знала. Время перестало существовать. Осталась только боль — белая, раскалённая, заполнившая всё тело. А потом...
— Авада Кедавра.
Зелёный свет.
И ничего.
Сьюзи узнала через час.
В камине вспыхнуло пламя, и оттуда выпал запыхавшийся аврор — один из тех, кто ещё работал в Министерстве и тайно сотрудничал с Орденом.
— Нападение, — выдохнул он. — Дом Маккиннонов. Марлин... её родители... все.
Сьюзи не помнила, как трансгрессировала. Не помнила, как бежала по улице, как оттолкнула аврора, стоявшего в дверях. Она помнила только, как вошла в гостиную.
Мать Марлин лежала на полу. Отец — у стены. А сама Марлин...
— Нет, — выдохнула Сьюзи и рухнула на колени.
Она схватила Марлин за руку — так же, как сама Марлин хватала свою мать час назад. Рука была холодной. Пальцы не сжались в ответ.
— Нет-нет-нет...
Сириус появился через минуту. Он остановился в дверях, увидел всё — и на секунду закрыл глаза. Потом подошёл, опустился рядом со Сьюзи и молча обнял её.
— Это моя вина, — прошептала она. — Я видела это. Во сне. Она стояла у окна, и дверь открывалась, и я кричала ей: обернись, обернись... А она не слышала.
— Сьюзи...
— Я могла предупредить! Могла что-то сделать! А я просто лежала и смотрела, как она умирает, и ничего не сделала!
— Ты не могла знать, — тихо сказал Сириус. — Это был сон.
— Это был не сон! — она вырвалась и вскочила на ноги. Её трясло. — Это никогда не было просто сном! Я видела их всех! Эммелину, Боунсов, Марлин... Я видела, а они умирали, и я ничего не могла изменить!
Она снова упала на колени и зарыдала — громко, страшно, как не плакала никогда. Сириус держал её, прижимал к себе и ничего не говорил. Слов не было.
Они нашли диктофон через неделю. Точнее, не нашли — просто не заметили. Магловская вещь, маленькая, чёрная, закатившаяся под кровать. Авроры, осматривавшие дом, не обратили на неё внимания. Сьюзи, пришедшая убрать вещи Марлин, тоже не заметила. Никто не заметил.
Диктофон лежал под кроватью, и в его памяти была запись. Последние слова Марлин. Имя предателя.
Но пока что — тишина.
Похороны были серыми. Мартовское солнце, ещё недавно такое тёплое, спряталось за облаками, и кладбище продувал холодный ветер. Собрались только свои — Орден не мог прийти в полном составе, слишком опасно.
Лили стояла у могилы, прижимая руку к животу. Она не плакала — слёзы кончились ещё вчера, когда Джеймс наконец рассказал ей правду. Он не хотел говорить, боялся за неё и за малыша. Но она сама узнала — по его лицу, по тому, как он избегал её взгляда.
— Ты должен был сказать мне, — тихо сказала она ему в тот вечер.
— Я боялся. За тебя. За ребёнка.
— Я не стеклянная, Джеймс. Я скорблю. Но я не сломаюсь. У меня есть ради кого жить.
И она не сломалась. Держалась — ради малыша, ради Джеймса, ради всех. Но Сьюзи видела: каждую ночь Лили плакала в подушку.
Мэри была убита горем. Она стояла у могилы, бледная как мел, и не могла говорить. Римус всё ещё был на задании, где-то на севере, в стае оборотней, и не знал, что Марлин больше нет. Мэри держалась за руку Сьюзи так, будто это была единственная ниточка, связывающая её с реальностью.
— Я не могу, — прошептала она после похорон, сидя на кухне дома Альфарда. — Я не могу без неё.
— Можешь, — сказала Сьюзи, обнимая её. — Мы все можем. Мы должны.
— Зачем? Зачем всё это? Зачем мы сражаемся, если всё равно умираем?
Сьюзи не знала, что ответить. Она смотрела в тёмное окно и думала о том же.
Ариана сидела в углу гостиной и молчала. Она не плакала. Просто смотрела в одну точку, и её глаза были такими тёмными, какими Сьюзи их никогда не видела.
Сьюзи закрыла глаза. За окнами мартовский ветер трепал голые ветки. В доме было тихо — так тихо, как никогда. Марлин больше никогда не ворвётся в гостиную с фотоаппаратом. Никогда не крикнет «Я СЛЕДУЮЩАЯ!», ловя букет. Никогда не засмеётся.
Последний снимок, который она сделала, — собственное отражение в зеркале, улыбка и взмах руки. Он так и остался в фотоаппарате.
Вечером Сьюзи сидела на кухне. Перед ней лежал блокнот, но она не писала. Не могла. Сириус сел рядом и взял её за руку.
Сьюзи смотрела в окно. Мартовское небо было тёмным, беззвёздным. Где-то там, под кроватью в пустом доме Маккиннонов, лежал маленький чёрный диктофон. И ждал.
____________________
очень эмоционально сложная для меня глава, хотя и не расписывала взаимоотношения сьюзи и марлин, но я человек который очень сильно привязывается ко всему что в голове больше двух недель, и пока писала проплакалась даже. но пока что это только начало))